Пресса

Про человеков, которые хотели

«Чайку» в Театре-студии п/р Олега Табакова поставил Константин Богомолов

Кто бы мог предсказать, что в постюбилейный чеховский сезон именно две «Чайки» задушенного в объятиях классика так разбередят публику? Ведь как заклинание повторяли едва ли не хором: оставьте доктора в покое, дайте ему от вас отдохнуть. Премьеры того, особо урожайного года были разными, иногда даже хорошими, часто фраппирующими, но не ранящими. И вот те раз: Юрий Бутусов в «Сатириконе» и Константин Богомолов в «Табакерке» заставили волноваться, задели за живое.

На первый взгляд птицы получились очень разные. Может быть, даже и на второй. Но если присмотреться, режиссеров объединяет отношение к героям, которых они препарируют беспощадно. Только Бутусов отпускает им грехи за страсть к театру и беззаветное служение искусству, а Богомолов...

В спектакле «Табакерки» многое определяется тем, что он идет на сцене МХТ, к занавесу которого на века пришпилена та самая белая птица, а к двум креслам восьмого ряда партера намертво прибиты таблички с именами основоположников. Потому режиссеру кажется естественным предъявить счет именно в этом пространстве. Счет за возвышающий обман, за иллюзии для публики, оплаченные собственным конформизмом, а главное — за победительное чувство любви к себе в искусстве. Справедлив ли Богомолов, отметая «предлагаемые обстоятельства»? Наверное, он ответит с высоты 2011-го: я вижу, к чему это привело. И будет прав настолько же, насколько был прав розовский мальчик с лицом юного Олега Табакова, давным-давно рубивший мебель в собственном доме.

Кстати, когда занавес открывается и ты видишь комнату, заставленную столами и шкафами разных времен, то эта ассоциация невольно мелькнет. Надо сказать, «биографические» переклички режиссером учтены. К примеру, он знает, что зритель знает, кем приходится Марина Зудина, играющая Аркадину, худруку, исполняющему роль Дорна. И предлагает актеру оценить любовный экстаз примадонны не только глазами персонажа, но и мужа. Пустяк, конечно, так, шутка, свойственная театру. Гораздо глубже связь Тригорина и образа Хабенского. Именно образа — кумира, любимца женщин, растрачивающего себя на Колчаков и Лукашиных, когда мог быть под стать Смоктуновскому или Борисову. Это тоскуем мы, зрители, а вовсе не персонаж-плейбой. Такая же игра и с образом Зудиной. Оба артиста ведут ее с тонкой иронией.

Пора уже сказать, что Константин Богомолов поставил новую драму, каковой «Чайка», собственно, и являлась. Только написана очень хорошим писателем, обходящимся без мата. Действие перенесено в советские годы, ничем, по мнению постановщика, не отличимые от нынешних. «Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто пусто...» Ненормативная лексика, выражающая обычно то, что герои не могут артикулировать, заменена популярными песнями Окуджавы, Визбора, Галича, которые от массового употребления становятся пошлостью. Одна хрень с приснившейся Пальмой-де-Майоркой.

В последнем действии Сорин (блистательная роль Сергея Сосновского) уже разбит инсультом и свой монолог о «человеке, который хотел» едва выговаривает парализованными губами. Потому в него вслушиваешься, проглатывая комок в горле. Вот вам мировая душа в инвалидном кресле и смерть в лице Нины (Яна Осипова) с косой в руке уже на пороге. «Человеки, которые хотели» сядут за ритуальное лото. Там и несчастненькая Маша (Яна Сексте), сменившая черный школьный фартук на хозяйственный, и согнувшаяся под пятью пудами любви Полина Андреевна (Надежда Тимохина)...

В этом спектакле нет лирических подтекстов, смягчающего душу пленэра, сверчков, светлячков. Есть жесткий текст и стена, весь последний акт раскачивающаяся в ритме маятника, неумолимо отсчитывающего время. Наше время.

Мария Седых, «Итоги», 13.06.2011