Июль

• 

"Чайка" Константина Богомолова в МХТ: Дачники

«Чайка» Константина Богомолова в МХТ: Дачники

       Сезон в Московском художественном театре завершился премьерной «Чайкой». Правда, числится она спектаклем «Табакерки», но идет на сцене МХТ, и заняты в ней Олег Табаков, Константин Хабенский, Марина Зудина, Сергей Сосновский. Так что высказывание 35-летнего режиссера Константина Богомолова претендует на оценку по гамбургскому счету. К тому же, именно Богомолов сейчас репетирует «Короля Лира» в петербургском театре «Приют комедианта» и рассматривает приглашения других наших стационаров. Стало быть, уж точно пора с ним знакомиться.
       Прежде чем спектаклю начаться по традиционному мхатовскому занавесу с намертво вшитой в него чайкой долго летает компьютерный уродец: туловище чайки с перепончатыми крыльями насекомого, а женский голосок тянет до неприличия попсовую песню «Вслед за чайкой я лечу, быть счастливой я хочу» – песню из дачного радиоприемника, от которой ни спрятаться, ни скрыться. Песни из радиоприемника станут сопровождать все перипетии, по ним можно будет распознавать историческое время действия. Нина и Костя целуются под «Часовых любви», пенсионер Сорин открывает рот под песню Зыкиной, а после танцует с блондинкой из зала подо что-то совсем невозможное вроде «Ласкового мая».

       Всё это поначалу кажется милой шуткой режиссера. «Чеховым» глазами сегодняшних школьников – действие, кстати, в школе и происходит под пристальным оком Льва Толстого, чей портрет висит на стене. То ли это бывшая барская усадьба, где теперь разместилась сельская гимназия, которую оборотливый завхоз Шамраев (Павел Ильин) на лето сдает столичным жителям. То ли просто метафора – и нам предлагают посмотреть на Чехова девственным взглядом, убрав то, что обычно прилагается к текстам этого классика априори: душевные муки и рефлексии персонажей, виноватых без вины, их интеллигентскую сознательность и интеллигентскую же беспомощность.
       Ничего подобного в спектакле Богомолова действительно нет. Бессмысленно искать в писателе Тригорине Константина Хабенского муки совести по поводу его отдаленности от народа – как раз эти лавры графа-мужика Толстого его совершенно не прельщают. «Я ведь еще и гражданин, – говорит Тригорин Нине Заречной, глядящей на него широко раскрытыми восторженными глазами, – должен писать о народе, о его…» – тут писатель запинается, три раза щелкает пальцами, припоминая забытое словечко, и лишь потом выговаривает: «…страданиях». При таком раскладе монолог Тригорина о жизни знаменитого писателя немедленно превращается в редкостную банальность, набор общих мест.
        Зато совершенно искренне звучат слова того же Тригорина о том, что он не любит себя как писателя. И именно они заставляют вдруг всерьез и пристально взглянуть на артиста Константина Хабенского, которому в последнее время очень не везло с режиссерами: будучи стопроцентным неврастеником, точно лямку, тащил на себе амплуа супермена. А тут Хабенский сидит на столе, будто в купальне, с закатанными до колен штанами и исповедуется от лица Тригорина на тему страсти к рыбалке – и в нем узнается тот Костя Хабенский, который когда-то выходил на сцену петербургского Театра им. Ленсовета в спектаклях Юрия Бутусова. Зато творческие терзания этого писателя вызывающе карикатурны. Вроде бы уже ответив на страстный порыв Нины, он вдруг вскакивает и корчится – нечто, похожее на кишечную колику, оказывается, спровоцировал мелькнувший в сознании «сюжет для небольшого рассказа».

       Любовь к Хабенскому московской публики, надо признаться, велика есть. И длинноногие девушки на аплодисментах, гордо шествуют к нему мимо Табакова – не с букетами даже, с охапками роз. И всё-таки, любить в себе актера, как любил его в себе Владислав Стржельчик и как любит тот же Олег Табаков, у Хабенского не получается. И не место тут выяснять, почему. В роли Тригорина Хабенский хорош, как давно хорош не был, потому что он – на своем месте и по заданию режиссера делает то, что у него отлично получается: кокетничает с публикой от собственного лица и от лица персонажа и иронизирует над своей звездностью.
       Зато Табаков именно что царствует. «Полина, я напоминаю, мне много лет», – говорит Табаков – Дорн Шамраевой и говорит так, точно прекрасно знает, что напоминание это требуется, ибо на года свои он не выглядит. Надо ли говорить, что ответ Шамраевой – Надежды Тимохиной: «Вы отлично сохранились и еще нравитесь женщинам», – встречается смехом зала, переходящим в аплодисменты. Особенно если учесть, что тут же по сцене в роли Аркадиной дефилирует прекрасная Марина Зудина. «Конечно, блестящих дарований теперь мало, но среднестатистический актер стал гораздо выше», – продолжает откровенничать Табаков под новый смех и новые аплодисменты. А потом увещевает Костю Треплева (Павел Ворожцов) – ровно с теми, несомненно, интонациями, с какими беседует с начинающими постановщиками в своих креслах руководителя двух самых популярных московских театров: должны, мол, знать, ради чего творите, а то заблудитесь.

       Текст Чехова, словом, со сцены звучит так, точно его написал представитель новой драмы, который, потолкавшись в сегодняшнем закулисье, соорудил вербатим про современный российский театр. Но это не самоцель. Спектакль Богомолова – не про нынешний МХТ. Трюки с вот таким, определенно-личным, присвоением текста нужны режиссеру, чтобы избавиться от ощущения «второй свежести» канонических, впечатавшихся в сознание помимо воли слов. И Богомолов достигает своего: сидя в зале, чувствуешь себя именно что сегодняшним школьником, который впервые открыл чеховскую «Чайку».

       Сюжет спектакля строится не от того, что говорится, а от того, как актеры общаются с публикой, от интонации. А она здесь – узнаваемо дачная, доверительная, свойская. Аркадина – Зудина, приехав в другой раз, первым делом выводит Тригорина – Хабенского на авансцену: вот, мол, снова привезла вам нашу общую знаменитость, а Тригорин тут же эту ноту подхватывает – говорит так, точно разговор его с этими людьми ведется десятилетия, как с соседями по садоводству. И вот из того, как герои шатаются от лени, как сидят в буднично-нечеховских позах, обхватив колени руками или забравшись с ногами на диван, как прикладываются к вечно початой бутылке водки, стоящей на вечно накрытом столе, – из всех этих необязательных повседневностей на сцене постепенно складывается образ дачника как диагноз. И не чеховский, не горьковский – хотя включает в себя и суждения классиков тоже, а, прежде всего, нелицеприятно-современный, от которого инстинктивно хочется отвернуться, как от бомжа, сидящего у метро.
       Дело даже не в том, что это те самые дачники, из которых не получилось хозяев, как предрекал Чехов, и те самые горьковские обыватели, которым нет дела ни до каких проблем, кроме собственных, сентиментальных. Это не просто люди без идеалов и идей, в том числе, и без идеи дома, но и без чувства семьи, чувства ближнего, что для Богомолова чрезвычайно важно. Чувства в этой «Чайке» вообще опрощены до предела. Вопрос увлечения Тригорина Ниной для Аркадиной – повод для небольшой истерики: он обсуждается походя, всё за тем же столом и под ту же водку. Отпусти, а? Нет? Ну и ладно. Как-нибудь разберемся и так.

        Так, без подачи, впроброс, с большой сцены МХТ чеховские тексты еще не произносились. Но главное – что эта необязательность текста перетекает в полную безответственность поступков. Это как пьянство без похмелья, без осознания процесса саморазрушения. Фактически, способность к рефлексиям, то есть собственно человеческую сущность, сохраняют лишь два персонажа: Дорна Олега Табакова спасает здоровый цинизм и индивидуализм, Машу замечательной Яны Сексте – страдания по поводу безответной любви. Только они вдвоем и будут отчетливо помнить об инвалиде в доме, когда Сорина разобьет инсульт: Дорн начнет говорить в два раза громче, Маша, в нужный момент оторвавшись от утюга, подойдет к Сорину и привычно вытрет больному слезы и, уж извините, слюни. Но и страшная болезнь не внесет разнообразия в дачный уклад – окажется той же обыденностью, какой прежде была воспринята попытка самоубийства Константина.

       История, которую три с половиной часа к ряду рассказывает режиссер Константин Богомолов, – это история об убийстве неглупыми, успешными современниками двоих детей. Ибо ни Костя Треплев, ни Нина Заречная, по Богомолову, не имели ни единого шанса повзрослеть: они выросли без любви, тепла, заботы, навыков выживания. Детей, впрочем, было трое – если считать еще и умершего ребенка Нины. А режиссер забывать о нем не хочет – и даже показывает публике специальный простенький компьютерный мультик, разделяющий второе и третье действие чеховской пьесы: там препарирование чайки, убитой Константином, запараллелено с препарированием беременной женщины. И история эта – не частный случай, а поколенческий. 35-летний Константин Богомолов из спектакля в спектакль настойчиво тянет тему бездомности и беспомощности нынешних молодых, перекладывая ответственность за них на поколение шестидесятников. Не случайно Сорина у него играет тот же уникальный артист Сергей Сосновский, который выходит на сцену Сарафановым в богомоловском «Старшем сыне». И болезнь такого Сорина (никаким инсультом герой в пьесе Чехова, если помните, не заканчивает) не случайна. Но, если в «Старшем сыне» речь шла только о безотцовщине, и герой Сосновского, фигурально выражаясь, посыпал голову пеплом в порыве раскаяния (даже жест такой специальный нашел – как будто рукой всё время от чего-то голову отряхивает), то в «Чайке» парализованный Сорин лишь громко говорит, скверно слышит и непроизвольно рыдает, а при этом без помощи посторонних не может обойтись.

       При этом «Чайка» по мере жестокости гораздо более страшное произведение, чем «Старший сын». Ибо у Кости Треплева, в отличие от Володи Бусыгина, нет еще и матери. К голове только что стрелявшегося сына в знаменитой сцене перевязки Аркадина – Зудина не прикасается. И даже подобия материнско-сыновних связей между героями не найти: всё их общение – сплошные взимные упреки и уколы. Причем, мать в полную силу соревнуется с сыном в желании уколоть побольнее и, разумеется, побеждает.

Пожалуй, единственная претензия, которую можно предъявить спектаклю – ощутимая затянутость чеховского второго акта: людям, лишенным содержания, режиссер предоставляет слишком много слов. Зато в четвертом акте – он же второй акт спектакля – упругость и напряжение действия зашкаливают. Тут и стена ездит вправо-влево, и единственный пассаж гитарного перебора буравит мозг – это Костя, видимо, сходит с ума. И есть от чего: Нина, как выясняется, приходит именно поужинать и готова заплатить натурой прямо на столе, а единственная роль, которая у Заречной получается безукоризненно, – роль Аркадиной (юная актриса Яна Осипова образцово копирует манеры и интонации Марины Зудиной). По привычке Костя обращается за помощью к песне – истошно орет Шевчука, но Шевчук, ясное дело, бессилен, когда птенцов не только не научили летать, но приделали взамен неразвившихся собственных крыльев хрупкие крылышки насекомого.

       Финал спектакля заслуживает отдельного абзаца. Ибо он сочинен и исполнен ювелирно. Узнав о том, что Константин Гаврилович застрелился, Тригорин, прежде чем отправиться успокаивать Аркадину, минуты три завязывает шнурки, а потом они танцуют так долго, чтобы у публики не осталось сомнений: объятья и поцелуи любовника уже утешили мать на много лет вперед. Трагедия же концентрируется в единственной сотрясающейся фигурке за длинным столом: фигурке Маши – Яны Сексте. И эта трагедия, эта катастрофа имеет ясное, как день, определение: невыносимая обыденность смерти. 

                                                                                                                              Жанна Зарецкая, «Фонтанка.ру» 22.07.2011 

Пусть тебе приснится Чайка де Майорка

Пусть тебе приснится Чайка де Майорка.

Табакерка показала самую народную и бесстыдную “Чайку”.

Под занавес сезона театр Олега Табакова сыграл “Чайку” Чехова - человеческую комедию. Те, кто не читал русского классика, решили наверняка, что это современное и модное произведение. В нем есть гламур, амбиции, все на продажу, за которыми не сразу ощутишь горькую нелепость жизни. Те же, кто Чехова все же знает, раскололись на сторонников и ярых противников новой постановки Константина Богомолова.

 “Чайку” давали в Художественном, и, пожалуй, впервые классический мхатовский занавес претерпел ерничество и стеб. При наличии чайки, вышитой на тяжелой ткани, пустили птичку анимационную и к тому же мутанта: тело чайки, а крылья как у мушки или цикады. Так она и летала по занавесу под легкомысленную песенку а-ля 50-е годы, пока не ушел свет.

Занавес разлетелся, обнаружив большое помещение с большим количеством мебели. Кое-как и без толку стояли шкаф, столы, кресла, осветительные приборы, настольные да напольные… Молодой человек в клетчатой рубашке и очках (Павел Ворожцов), обращаясь в зал, а не к партнеру, говорил нервно и сбивчиво про сознание, подсознательное и собственное “я” - но, кажется, не чеховское. Нервическая натура его выражалась во всем: как поправлял очочки, как курил одну за одной сигаретки… Ему внимал надворный советник Сорин (Сергей Сосновский), который также отвечал племяннику Константину Треплеву, не глядя на него, а посылая реплики в зал. И учитель Медведенко (Алексей Комашко), жалующийся на маленькое жалованье, общается с Машей, что ходила в черном и попивала втихую (Яна Сексте), уткнувшись в старый телевизор “Рекорд”. Вроде слушает рассказ первого или второго космонавта о полете и космосе, а вся фигура его кричит: “Ребеночек один три дня”, того гляди взорвется парень. А Маше - пофиг: что ребеночек, что его отец.

“Чайка” Константина Богомолова не летает и не парит, она зависла анфас к залу. Единственный, кому адресован текст, - это зритель. Буквально как на эстрадном концерте, когда Петросян или его смешная супруга Степаненко вычисляют из массы конкретного зрителя, а тот, польщенный вниманием, впадает в возбужденное смущение, а может, смущенное возбуждение - в общем, счастлив.

Аналогия с эстрадой не случайна: Богомолов сознательно выбрал эстетику массовой культуры, единственной на сегодняшний день в России, правящей и всепобеждающей, которая вне конкуренции, как “Единая Россия”. Кто-то с этим поспорит? Политика, улица и главным образом ТВ транслируют гламурные стандарты и захватывают теперь классические территории. Режиссер так оформляет сцены с участием второстепенных персонажей, что и их жизнь кажется не менее важной, чем у главных героев.

Вот, кстати, и главные - один выход чего стоит: открытие кинофестиваля? светский раут? Модный писатель Тригорин (в облипку пиджачок, черные очки), модная актриса Аркадина (шифоновое платье и туфли на шпильке в тон ему), тусовочные люди при них. Константин Хабенский, назначенный на роль беллетриста Тригорина, срывает аплодисменты, как модный артист Хабенский. И тут Богомолов остроумно сыграл на стирании грани между артистами и их персонажами. Во всяком случае, когда Тригорин зажимает Аркадину (Марина Зудина) в углу, а доктор Дорн в исполнении Табакова делает многозначительное “кхе-кхе”, то публика заходится от личного участия в чужом интиме: не персонаж, а реальный муж подал голос.

Да, богомоловская “Чайка” оказалась большой провокацией для зрителя, особенно для неискушенного. Второй чеховский акт пойдет под песню Шуфутинского “Пусть тебе приснится Пальма-де-Майорка”, и зрители, глядя, как персонажи танцуют, напиваются, похлопывают в такт сиповатому Шуфутинскому и, что совсем ужасно, подпевают: “…пусть тебе приснится ла-а-сковый прибой”. И под него же Сорин вытаскивает из зала смущенную барышню, не подсадную вовсе, - публика ревет. Да, такого единения народа с классикой на академической сцене не припомню (уличные побирушки г-на Питчема из “Трехгрошовой оперы”, выпущенные К. Серебренниковым пару раз в зал, не в счет

В общем, свою образовательно-просветительскую функцию Богомолов выполнил: массы соприкоснулись с Чеховым. И надеюсь, все ж таки ужаснулись: у них-то самих разве по-другому? И дети - по боку, хотя и не брошенные вроде, и только нажитое имущество держит, а не любовь, увядшая, как морковь на огороде… Горькая и очень жестокая “Чайка” вылетела из “Табакерки”: нелюбимые вместе, любовь безысходно-неразделенная, родственные связи тупиковые, поверхностные. Все точно мебель в имении Сорина - перевернута, без толку расставленная, - отличная метафора найдена художницей Ларисой Ломакиной.

Две сцены - объяснения матери с сыном (Зудина - Ворожцов) и актрисы с любовником (Зудина - Тригорин) - одна страшнее другой своей простотой. Мать с сыном сидят на столе в позе лотоса, и говорят, и курят: ни жеста, ни взгляда друг на друга. Оба любят, страдают и мучаются: “Ты не сделаешь больше чик-чик? “ И тут же страдания другого качества между любовниками. Усталый взрослый мужик - в профиль к усталой взрослой женщине, к тому же актрисе: “Отпусти меня… люблю ее”. Превосходная игра Зудиной, Ворожцова, Хабенского. Последний, кажется, первый раз не герой на сцене, а безобидный простак под героической маской, и маска ему эта потрясающе удалась: он, в общем-то, хороший, но над ним все время смеются…

Замечательны работы и других актеров, живущих в этой “Чайке”: Сексте, Комашко, Тимохина, Кондратьев и, конечно, Табаков в роли доктора Дорна. Профессионал “прозектор” режет правду по живому равнодушным голосом: “Принимайте валерьянку”. Да не поможет, доктор, нет у вас лекарства от боли жизни! А больно всем - и тем, что на сцене, и тем, кого в зале богомоловская “Чаечка” клюнула.

Не побоялись на роль Нины позвать студентку из ГИТИСа - Яну Осипову: не с модной анорексичной фигурой - плотненькая, чернобровая, с румянцем бегает Нина из зала на сцену и наоборот. Восторженность неофитки среди звезд МХТ и “Табакерки” в первом акте органично пришлось ее героине, а во втором акте уступила место смертельной усталости с бесстыдством (в последней сцене объяснения с Треплевым сняла трусы и легла перед ним, как перед гинекологом), чего, очевидно, Константин Гаврилович не перенес и застрелился. Смерть искателя новых форм сопровождал шансон и в такт ему бисирующая публика. “Пусть тебе приснится Пальма-де-Майорка”. Вот что убивало - реакция.

Марина Райкина, Московский Комсомолец № 25685 от 6 июля 2011 г.