2011

• 

Малоизвестный рассказ Толстого о страсти

Малоизвестный рассказ Толстого о страсти 

Публика редко ходит на режиссеров. Режиссерам публика предпочитает актеров. Про режиссера она вспоминает в двух случаях: если актеры играют из рук вон плохо, либо уж так хорошо, что глазам не верится. В обоих случаях имя режиссера стараются крепко-накрепко запомнить. На «Дьявола» пойдут ради молодого Максима Матвеева — его запомнили в «Стилягах», где у него роль гедониста из номенклатурной семьи, обладателя правильного кока, пачки «Мальборо» и квартиры в Доме на набережной. В «Дьяволе» он играет совершенно проти­воположное — молодого помещика Евгения Иртенева, наделенного стойким ­нравственным чувством, которое роковым образом вступает в разногласие с физи­ческим влечением. «Для здоровья» Иртенев сходится в своей деревне с крестьянкой. Время спустя он женится на ровне — благородной, бедной и невинной девушке, и все у них, казалось бы, развивается как должно — но тут ­Иртенева ­начинает преследовать образ крестьянки. Желание изводит его день за днем, от него невозможно скрыться, и разрешить ситуацию можно, только убив жену. Или крестьянку. Или себя.

Поставил спектакль дебютант Михаил Станкевич — ученик Сергея Женовача, и этим почти все сказано. Почти, потому что — да, как и большинство «женовачей», Станкевич высоко берет и ставит не пьесу, но прозу, что гораздо сложнее. Но есть и отличие. Все «женовачи» как приговоренные будят своими лирами добрые чувства, а Станкевич сходу берет резкую ноту: толстовский «Дьявол» — откровенный физиологический очерк. Ему удалось довольно ловко перевести прозу в действие и диалоги — и не свалиться при этом ни в вульгарность, ни в поэзию. Он несколько злоупотребляет излюбленным приемом (строит диалог между героями на том, что они по-разному прочитывают одну и ту же строку: мол, мужчины и женщины по-разному смотрят на вещи), но в целом спектакль сработан с редкой для дебютанта сноровкой. И именно поэтому имя его публика вряд ли запомнит (хотя запомнят его профессионалы): это не провал, но и не откровение. Что касается артиста Матвеева, то его герой страшно мил, но актер так боится нарушить приличия, рассказывая о своей страсти, что в нее в какой-то момент попросту перестаешь верить. Героем их спектакля оказывается… Лев Толстой. Он написал «Дьявола» в молодости, но Софья Андреевна, обнаружив в нем аллюзии на их с Львом Николаевичем приватную историю, в ярости затолкала рукопись под обивку рабочего кресла. Перед свадьбой Толстой в порыве ложно понятого нравственного чувства дал невинной девушке почитать свой дневник — в нем в числе прочего описывались похождения, предпринимавшиеся «для здоровья». Нашлась рукопись только годы спустя, и перед смертью Толстой именно над нею и работал. Не знаю, кто кого разглядит в спектакле, но я видела бородатого старца, который доискивается истоков того ада, в который превратилась его собственная жизнь.

Елена Ковальская, "Афиша" 21.12.11

Кость-то живая!

Кость-то живая!

В «Табакерке» премьера «Дьявола» по Толстому

«Дьявол», самая скандальная повесть Льва Толстого, поставлена в Театре-студии Олега Табакова. Удивительно, как время меняет акценты: сегодня, как ни крути и как ни ставь, острейшие для Толстого темы воспринимаются с иронией. Грубо говоря, Лев Николаевич плакал, а мы смеемся. Но качества постановки это не отменяет: спектакль – отличный, актерам – всем – браво!

Михаил Станкевич, молодой режиссер, взялся за трудную задачу — и во многом с ней справился. Во-первых, как балансировать между повествовательностью Толстого и собственно театром? Отсюда и вылезает определенная натяжка, театральная условность: авторские реплики от третьего лица актеры подают как свои, от первого, и не всегда это естественно. Во-вторых, все же смеяться или плакать над толстовскими размышлениями о природе плотского греха, который приводит героя Евгения Иртенева к самоубийству? Спектакль поставлен так тщательно, каждая реплика так облюбована, обдумана, выверена, такие уморительные детали! Все как под лупой. А под лупой все становится смешным. Пусть даже Толстому это бы и не понравилось.

Среди деревянных декораций (то сеновал, то сарай, то молотилка), среди зерна и сухой травы Евгения поедает тот самый дьявол. Деликатно, а все ж с оттенком интимной секретности, Иртенев (актер Максим Матвеев) посвящает нас в свою историю. Дьявол, воплотившийся в крестьянской бабе Степаниде, будет преследовать его и после женитьбы на девушке Лизе (хорошая работа Ольги Красько). Не выдержав искушения, не забыв «свежее, крепкое тело» Степаниды, не будучи способным ни на измену, ни на обман, он стреляется. Сейчас полно таких Иртеневых, все мы Иртеневы, одна только разница — толстовский Иртенев боялся обмана, а мы нет. А что, собственно? «Кость-то живая!» (Зал, конечно, хохочет, угадывая, на какую «кость» намекается.)

От Матвеева глаз не оторвать. Работает на ура, способен на такой калейдоскоп эмоций: он и сладострастник, и хороший семьянин, а как под мелкой дождевой пылью, что сыплется сверху, он борется с этим дьяволом, искушением — пойти к Степаниде... Их несоединимый дуэт (Степандида — Екатерина Стеблина) выглядит дико и оттого шокирующе достоверно. Прибабахнутая, тупая деревенская баба, в которой только и есть что инстинкты. Она бессловесная, у нее почти нет реплик, но Стеблина работает на мычании, на писке. Существование этой бабы, равно как и их контакт с Иртеневым, равно как характер этого самого «дьявола» — бессловесный, вне слов, он — недослово, стон, мычание, рычание, попискивание... Зверь просыпается в человеке, что в мужчине, что в женщине, и вот они играют в быков, качаются на фонаре, как на качелях...

В этом спектакле для создания прекрасной, богатой роли никому и слова-то не нужны. Борису Плотникову в роли дяди Андрея отдельное браво. Ленивенький барин так доволен жизнью, так смачно жует свою булку у самовара, так натурально ломает из чистого любопытства молотилку! И все это молча. А уж когда до реплик доходит! Он готов выслушать «постыдный секрет» племянника и, заслышав про Степаниду, с таким естественным любопытством спрашивает: «Хорошенькая?» — что зал падает. Мама молоденькой жены Евгения Лизы (Роза Хайруллина) — просто образец классической тещи. Как прихрамывает, как пищит «Лизочка, Лизочка!».

Внимание к деталям — «фишка» спектакля. Как Степанида со своей подружкой-крестьянкой будут обмакивать пальцы в бидон с молоком и, засовывая их в рот, слизывать сливки! Этим можно было превратить спектакль в порношоу, как нынче модно. Но нет! Этот жест остается только образом грязи, животного поведения, животной же страсти...

Вера Копылова, «Московский Комсомолец» 20.12.11

"Дьявол" одним выстрелом

«Дьявол»: одним выстрелом

«Табакерка» сделала Максима Матвеева заложником страсти.

Ученик Сергея Женовача, Михаил Станкевич пробует себя на режиссерском поприще. Актеров и сцену для эксперимента ему предоставил сам Олег Павлович Табаков. И не прогадал. Получился крепкий ученический спектакль, который оправданно вошел в репертуар «Табакерки».

У «Дьявола» нет сценической судьбы, данный факт мог бы стать минусом постановки, а стал ее плюсом. Станкевичу удалось заинтриговать зрителя, при этом поставить автобиографическую повесть классика о прелюбодеянии не скандально. Режиссер сделал ставку на  аккуратную интеллигентную манеру своего учителя, худрука СТИ.

Сюжет почти тривиальный: жил-был молодой красивый помещик, который до свадьбы платил крестьянке за любовь. А когда женился на равной, не смог забыть былую привязанность, от тоски и угрызений совести пустил себе пулю в лоб. По идее главным героем этой истории должна стать страсть, сметающая все на своем пути. В воздухе должно витать напряжение,  а между главными героями летать искры. К сожалению, ни того, ни другого в «Дьяволе» нет. Максим Матвеев, безусловно, актер красивый и многообещающий, но конкретно в этом спектакле он не слишком убедителен. Он скован, когда играет физическое вожделение и нервную горячку, с ним связанную. Мало помогает ему и его партнерша, исполнительница роли коварной разлучницы Степаниды (Екатерина Стеблина).

У молодой актрисы (ученица Кирилла Серебренникова) почти бессловесная роль, она играет глазами и жестами. В этом заключается основная сложность -  изобразить опыт, которого нет, и заставить зрителя поверить в него. Степанида Толстого одним своим существованием ставит под угрозу размеренный быт помещика Иртеньева. Она вся восторг жизни, тайный огонь и нега.  В спектакле «Табакерки» Степанида  похожа на самовлюбленную и совершенно глупую дикарку, невесть как оказавшуюся в деревне. Сомнительно, чтобы помещик ради такой оставил образцово-показательную жену.

Впрочем, некоторая актерская робость, присущая Матвееву и Стеблиной, впечатления от спектакля почти не портит. Им, возможно, не удается сыграть все на одном дыхании, но мастерство для молодых талантов — вопрос времени. Нельзя сбрасывать со счетов ни их удач (Матвеев определенно хорош, когда вслух анализирует свою греховность),ни молодого энтузиазма, ни старательности.

В спектакле множество сильных сцен, иногда, правда, нарочитых, но все равно эффектных. Вот Степанида соблазняет Иртеньева, окуная руку в бедон с медом, а здесь по-птичьи кричит, раскачиваясь на тяжелой лампе.  Невероятна хороша Роза Хайруллина в роли тещи. О, этот ядовитый взгляд, хлесткие замечания и проглядывающая через все это рабская преданность дочери. Ольге Красько удалось сыграть наивную любовь Лизы Анненской, а Борису Плотникову  вальяжность и «большое прошлое» дядюшки Андрея. Отдельных слов благодарности стоит Марина Салакова. Ее Марья Павловна (мать Иртеньева) — образ цельный и блестяще сыгранный. Чего стоит удивленный взгляд совершенно пустых глаз, когда сын говорит о долгах и перспективе продать имение.

«Дьявол» принципиально классичен, это козырь постановки. Станкевич и его команда подробно анализируют чужой опыт, всматриваются в детали и отчаянно ищут смысл жизни. Они делают это так несовременно и... заразительно.

Наталья Витвицкая, VashDosug.ru 19.12.11

О близорукости - дальновидно

О близорукости - дальновидно.

В Московском театре-студии под руководством Олега Табакова - премьера спектакля "Дьявол" по повести Льва Толстого в постановке Михаила Станкевича

В главной роли Евгения Иртенева — актер МХТ Максим Матвеев. С первого появления на сцене главного героя, который от имени автора рассказывает о себе, понятно: у режиссера Станкевича (выпускника актерского факультета «Щуки» и воспитанника Сергея Женовача) редкое чувство юмора. Выбор на главную роль Максима Матвеева, что называется, в самое темечко. У героя Толстого — образ, кстати, во многом автобиографичный — был единственный физический изъян: близорукость. Матвеев — эталон молодого мужчины, и поэтому когда в начале спектакля он появляется в нелепых очочках, в этот изъян трудно поверить. Но на то он и театр, чтобы, дав ощутить дистанцию между актером и персонажем, затем заставить зрителя забыть о ней. Близорукость Иртенева — ключ к постижению его мужской сущности и душевной трагедии. В свои 26 лет (беда всех «маменькиных сынков») Евгений наивно думает, что сношения с женщиной (именно это существительное, а не глагол употребляет классик) дадут ему удовольствие и здоровье. Он даже не может разглядеть и запомнить лицо крестьянки Степаниды (актриса Екатерина Стеблина), страсть к которой доведет его до смертельного выстрела.

Режиссер Станкевич выбрал первую версию самой интимной и тайной повести Льва Николаевича (известно, что Толстой, боясь ревности жены, прятал рукопись в спинке кресла) — с самоубийством Евгения. По другой версии, главный герой, в которого вселился дьявол — страсть к Степаниде, убивает ее, а потом сидит в тюрьме и выходит пьяницей. Хотя за криминальный конец повести — реальный случай и судебное дело, с которым ознакомился Толстой, но так жестоко распорядиться судьбой во многом близкого ему героя писатель не смог. К тому же в самом начале ясно сказано, что Евгений не был развратником, он просто страдал близорукостью и по большому счету был мальчиком, а не мужем.

Выбор финала предопределил характер игры Максима Матвеева — нервный, психически напряженный и обреченный, с внутренним надрывом. При полном душевном раздрае актеру удается сохранять лицо хорошего сына, мужа, хозяина и по большому счету положительного парня. Матвеев так проникновенно, с такими богатыми оттенками голоса, то с нежностью, то с тревогой, произносит имя своей жены Лизы (актриса Ольга Красько), что в его любовь веришь безгранично. Сцены, в которых актер гладит животик Ольги Красько — Лизы, вызывают одно чувство: умиление. В каждой интонации, жесте, сложных монологах чувствуется, что Матвеев очень хорошо понимает положение своего героя, даже жалеет его. Самое ценное, что Матвеев с помощью замечательных партнеров (Бориса Плотникова, Марины Салаковой, Розы Хайруллиной и других) тонко и точно передает: несмотря на барский разврат, столь частый в дореволюционной России, его персонажу было гораздо сложнее, чем нынешним мужьям и любовникам, да и, как ни крути, ему самому. Его Евгений не то чтобы не мог развестись со своей женой и жениться на крестьянке, но даже не мог заставить своего управляющего (актер Алексей Вакарчук) выслать ее, солдатку Степаниду, на другую территорию, чтобы «с глаз долой». Управляющий с негодованием спрашивает: «А куда, куда выслать?» Хотя на тот момент крепостного права в России уже не было, но помещики по традиции несли ответственность за крестьян и работников и по привычке считали их своей собственностью. Режиссеру Михаилу Станкевичу с какой-то невероятной интуицией (видимо, неспроста у Михаила такая знатная классическая фамилия) удается показать как грань, так и связь времен и нравов. Главные реалии и детали — декорации (художник-постановщик Алексей Вотяков), костюмы, диалоги, движения, манеры — как бы оттуда, из века XIX, но при этом и наши, до боли и смеха узнаваемые. Это и близорукая по сути жена (в повести Толстого Лиза — просто вечно влюбленная женщина), и придирчивая теща (Роза Хайруллина), и эгоистичная мамаша (Марина Салакова). Это и деньги, которые все решают и портят. А еще тотальное неравенство, когда за грехи одних отвечают другие, когда одни любят, а другие позволяют себя любить, когда хочется как лучше, а получается как всегда.

В день премьеры «Дьявола» на Болотной площади проходил многочисленный митинг против фальсификаций на выборах в Госдуму, и наверняка еще поэтому все происходящее на сцене в легендарном театральном подвале воспринималось шире и дальше преступления и наказания бедного Евгения. И даже искусственный дождь на сцене совпадал с дождем на улице. А ведь как раз в проливной дождь герой Максима Матвеева, обуреваемый страстью и чем-то бесконечным, стихийным, по-дьявольски зовет: «На сеновал! На сеновал!» А на сеновале он находит только свои бесовские видения и тупиковую неудовлетворенность во всем.

Лев Толстой не завершил повесть «Дьявол», и эта неопределенность многоточий ощущается в финале спектакля. Что это было с Евгением? Любовь? Наваждение? Кто все-таки им двигал, дьявол или Всевышний? Возможно, виной всему — извечная близорукость, когда дальше своего носа и своего «хочу» ничего не видно, да и не надо. Но после премьеры в «Табакерке» ясно как белый день: в русском театре — новое имя, очень тонкий и современный режиссер Михаил Станкевич, а также готовый к самым высоким вершинам артист Максим Матвеев… И, конечно, Олег Павлович Табаков, которого никто не упрекнет в близорукости. Руководитель «МХТ» и «Табакерки» в очередной раз доказал, и в этом нет никаких сомнений, что у него особая связь со всеми временами и поколениями, что он помнит прошлое и думает о будущем, что его актеры играют самозабвенно, так что выпускаемые им спектакли становятся важными точками опоры, смысла и вкуса в наш скупой на прочные опоры век.

Анжелика Губина, "Труд" 15.12.11

Дьявол носит лапти

Дьявол носит лапти

 На сцене «Табакерки» — повесть Толстого

 Режиссерский дебют Михаила Станкевича сделан точно и умно. Недавний выпускник мастерской С.В. Женовача в РАТИ поставил повесть Л.Н. Толстого 1890 года. Сценической истории «Дьявол», кажется, не имеет. И автором не был опубликован при жизни: сюжет аккумулирует не только подлинную историю жизни и смерти соседа по уезду, но и опыт молодости самого классика.

Сюжет прост: Евгений Иртенев, опора семьи и кандидат Петербургского университета, работает день и ночь, чтоб очистить наследное имение от долгов отца. Встречается иной раз со Степанидой, соломенной вдовой столичного кучера. Платит ей рубль по факту. И, освобожденный кратким свиданием, думает далее о кредиторах, быках и свекловице.

Система — простая, здравая, вечная. Помянута вскользь и у Пушкина, и у Бунина.

…Евгений женится на барышне своего круга. Прекращает встречи со Степанидой: он порядочный человек. Спасено хозяйство, за твердым плечом Иртенева блаженствует семья. Но на поденных работах, на гумне, в осенних сумерках мелькает красная панева Степаниды. И то, что казалось таким простым, стоило рубля и получаса, вдруг делается мукой и наваждением, бьет лихорадкой желания, жаром стыда — и судорогой суицида.

В двухчасовом спектакле «Табакерки» отлично сложился актерский ансамбль. Беспечная, как жасмин у балюстрады, Матушка (Марина Салакова), застенчиво-эмансипированная жена и мыслящая соратница Лиза (Ольга Красько), меланхоличный Дядюшка в летнем коломянковом пиджачке (Борис Плотников), грубоватый на фоне господ, но сметливый и здравомыслящий Управляющий (Алексей Вакарчук), упорно-суетливая, ядовитая в каждом жесте и междометии, хищно и безрассудно любящая свою дочь теща Варвара Алексеевна (Роза Хайруллина) — образуют смешные и изящные группы, точно в живых картинах, славят прелесть XIX века, воздают хвалу Иртеневу.

Текст повести сохранен — и дополнен веществом театра. Обрывок фразы Толстого превращается в ликующую хозяйственную кантату «Фосфориты оправдают!». Без слов поставлена сцена жаркой, мглистой, грешной ночи в коридорах усадьбы. И именно пластикой, почти пантомимой, лихорадкой жеста держится дуэт Иртенева (Максим Матвеев) и Степаниды (Екатерина Стеблина, студентка Школы-студии МХАТ).

Эта усадебная пастораль с выстрелом в финале полна современных смыслов. Человек тридцати лет, держащий на плечах семью и отдающий долги отцов, — герой новый в русской жизни. Герой сегодняшний. Без прагматизма и здравомыслия он не ступит шагу… но лихорадочные, абсолютно иррациональные силы крови, плоти, совести и рока властны над ним. Точно так же, как были властны над беспечными отцами и дедами.

Он прекрасен со своей агрономией, со своей приходо-расходной книгой, где наконец-то сошелся дебет с кредитом! Но книга жизни много глубже. И от судеб защиты нет.

В этом, кажется, и message очень достойного режиссерского дебюта в «Табакерке».

Елена Дьякова, "Новая газета" 09.12.2011

"Табакерка" разобралась в супружеских изменах

"Табакерка" разобралась в супружеских изменах.

В «Дьяволе» Льва Толстого играют в крикет, пьют шампанское и рассуждают о таинствах страсти.

В московском театре "Табакерка" - премьера. Ученик Сергея Женовача, режиссер Михаил Станкевич дебютировал постановкой «Дьявола» Льва Толстого. На всех представителях школы Петра Фоменко лежит печать его узнаваемого стиля. Вопреки своему желанию, даже сложившиеся взрослые режиссеры являются продолжателями мэтра. Темы у всех разные, но театральный язык единый. Станкевич прямым учеником Фоменко не является, но в своей дебютной работе заимствует у мастера некоторые приемы. Прежде всего — особый подход к инсценировке прозы. 

Вслед за мэтром дебютант затевает игры с текстом. Объект его внимания - на первый взгляд, незначительные речевые обороты или эпитеты, каждый из которых превращается в музыку или целую театральную сценку. Актеры в "Дьяволе" чередуют переходы из отстраненного восприятия образа к моментальному погружению в него.

Впрочем, влияние школы не мешает разглядеть индивидуальность Михаила Станкевича - его первая работа дает повод говорить о рождении интересного режиссера. Идея поставить не самый известный рассказ Толстого принадлежала ему.

Почему Олег Табаков дал на это согласие, понять нетрудно. Будь Олег Павлович в возрасте героя «Дьявола» — сам бы сыграл роль Иртенева. Мало того что хорошая литература — есть здесь что играть. 

Толстой затрагивает все те же вечные темы, что и герои популярного фильма «О чем говорят мужчины», только в другом ракурсе. Размышляя о потребностях плоти, классик не упускает из вида такой немаловажный «орган», как душа. Перенося на сцену толстовские "моралите" трудно обойтись без назидания и пафоса, но создатели спектакля справились.

Рассказывая историю о молодом человеке, который «для здоровья» завел «сношения» с деревенской бабой Степанидой, а после оказался в западне своей страсти, в театре нашли верный тон, добавили тексту недостающей иронии, не переходя грань, за которой начинается пошлость. И когда на залитом солнцем деревенском дворе застенчивый интеллигент в очках делится своими сокровенными переживаниями, мужская часть зала сочувственно хихикает.

Для секс-символа МХТ Максима Матвеева играть простодушного мученика страсти — испытание: приходится вытравливать из себя внешнее донжуанство. Роль у него интересная, но с двойным дном. Толстой настолько подробно и откровенно описывает переживания героя, что создает подобие партитуры. Кажется, актеру делать ничего не надо — играй как по нотам. Но идти по дороге, предложенной автором, дело неблагодарное: оступишься — проиграешь.

Станкевич позицию Толстого принимает к сведению, и расставляет акценты по-своему. В доме Иртенева царит полная гармония. Здесь играют в крокет, пьют шампанское и поют арии трогательная жена (Ольга Красько), кокетливая мать (Марина Салакова), артистичный дядюшка (Борис Плотников) и заноза-теща (Роза Хайруллина).

Страсть подкарауливает Иртенева на заднем дворе барской усадьбы. Там простоватые крестьянки лакомятся медом, управляющий, как бык-производитель, обхаживает свое «стадо», не пропуская даже матушку героя. Неотъемлемая часть этого мира - Степанида (Екатерина Стеблина), загадочная и притягательная у Толстого, нечленораздельно щебечущая зверюшка у Станкевича.

Режиссер аккуратно стирает границу, и два несовместимых мира сливаются воедино. Герой не может исключить из своей жизни ни милой жены, ни любимой простолюдинки. Озорное повествование оборачивается жесткими сценами, семейное счастье сменяется невыносимой тоской. Взявшись за пистолет, герой размышляет, кто должен умереть: он сам, жена или любовница.

Толстой написал два финала: в одном Иртенев кончал жизнь самоубийством, в другом — убивал Степаниду. Станкевич решает убить Иртенева, тем самым делая заявку на трагедию. Но до высот трагедии спектакль не доходит, оставаясь тем не менее крепкой и обаятельной работой, с которой не стыдно дебютировать, но рано претендовать на знание человеческой натуры.

                                 Алла Шевелева, «Известия» 13.12.2011

Грех да беда

Грех да беда

В Табакерке играют повесть позднего Толстого.

В Театре п/р О.Табакова, который можно назвать кузницей кадров молодой режиссуры, на этот раз на постановку впервые приглашен выпускник 2010 года РАТИ – ГИТИСа (мастерская Сергея Женовача) Михаил Станкевич. Он остановил свой выбор на повести Льва Толстого «Дьявол» – писатель числил это произведение в числе неоконченных, им даже написано два варианта финала.

Как и Сергей Женовач, его молодой последователь обратился к той русской классике, что не на поверхности, классике полного собрания сочинений, не избранного. Способ перевода с языка литературного на язык сцены избран тот же самый, что зачастую использует Сергей Васильевич: персонажи спектакля являются одновременно рассказчиками, комментируя скрытые переживания, авторские рассуждения о своем сценическом характере, малейшие нюансы психологии, оттенки эмоциональных состояний.

Есть в этой постановке еще и глубинная верность тому, как через великую литературу осуществлять духовный посыл, а через режиссерское высказывание осмыслять высокое предназначение театра.

Выбрав повесть Льва Толстого о молодом дворянине 26 лет, который кончает жизнь самоубийством из-за того, что не может подавить в себе, несмотря ни на какие приказы тайного сознания, борьбы с вожделением, инстинкта к крестьянке, режиссер обратился через текст классика к современному человеку, оказавшемуся свободным от каких-либо табу.

Помещика Евгения Иртенева играет Максим Матвеев. Никаких клише, чтобы изобразить дворянина, нет и в помине, важнее подчеркнуть молодость героя, оптимизм, с которым входит в жизнь полный энтузиазма человек, бросивший службу ради того, чтобы привести в порядок огромное имение. В спектакле Иртенев не столько сангвиник с открытым, честным лицом, с румянцем во всю щеку, как написано у Толстого, скорее красавчик, герой-любовник. Такой может впасть в любовную рефлексию, но быть рачительным хозяином, вести дела расстроенного хозяйства, уметь строить разговор с мужиками – в это, глядя на Иртенева, верится меньше. Актер убедительней как раз в том, как ведет свой беспощадный самоанализ. Вот-вот он готов признаться жене Лизе в том, какая тайна гложет его. Он измучен своей слабостью, ему нужно честное признание, чтобы освободить себя от изнурительного гнета внутреннего суда над самим собой. С юмором им играются сцены, в которых нужна бытовая наблюдательность. Все эпизоды спектакля, в которых появляется мать Лизы Варвара Алексеевна, в исполнении незаурядной актрисы Розы Хайруллиной, сыграны остроумно, блестяще. Глядя на нее, понимаешь, что она гостья в доме Иртеневых, но хочет быть хозяйкой, поэтому все время в своих действиях колеблется между желанием быть решительной и страхом осуществить свою волю. Как бы разговаривая сама с собой, она выставляет свои неудовольства и переживания быта на всеобщее обозрение, суетится, мелким шагом кружа по сцене и доходя до негодования, в самую кульминацию только машет рукой и дает обратный ход.

Вся эта часть жизни Евгения – все равно счастливая семейная жизнь. Драма входит в его судьбу со Степанидой (Екатерина Стеблина), той самой чувственной крестьянкой, с которой сначала молодой барин сошелся до женитьбы, а потом с удивлением для себя возжелал ее с новой силой и новой страстью. Увы, но страсть пока в спектакле не сыграна. Актриса играет недалекую, грубую натуру с босыми ногами. Нет в ней той животной силы, которая манит так, что ее красный платок или красную паневу барин безошибочно узнает в толпе. Нет тайного огня, соблазнительной, дьявольской манкости. Ведь не может выкинуть Евгений ее из своей головы, как голова ни приказывает. Из-за такой пулю в лоб не пустишь. Она не помеха Лизе Анненской (Ольга Красько), заметно проигрывает жене. И кажется, что не будь последняя беременной, то ничего бы и не случилось. Это усиливается еще и тем, что в спектакль вводится сцена совершенно лишняя, когда Евгений безуспешно домогается своей беременной жены. Стоит ли таким образом оправдывать героя?

Без необходимой подробности подводится к самоубийству герой: Иртенев уходит в комнату, раздается выстрел. Кажется что-то пропущенным, не хватает какой-то последней сильной мотивации, когда человек жить больше не может не только потому, что возжелал чужую жену при своей собственной, но понимает, что по-настоящему он любил Степаниду. Таково его последнее открытие, которое пока пропущено в спектакле.

Вместе с тем есть в этой постановке то, что Толстой называл чистотой нравственного чувства, есть принципиальная классичность, красота, вглядывание в человека, честная попытка постижения драмы, добросовестный труд создателей спектакля, что на сегодняшний день немало.

Ольга Галахова, "Независимая газета" 08.12.2011

"Чайка" без озера

 «Чайка» без озера

Богомолов перенес чеховских героев в советскую эпоху

Сразу две «Чайки» теперь будут жить на одной сцене. Одна– поставленная тридцать лет назад Олегом Ефремовым, другая– только что выпущенная режиссером «Табакерки» Константином Богомоловым. Изначально Богомолов заявлял, что в этой работе он максимально точно сохранит текст и структуру чеховской пьесы, не прибегая к своим излюбленным режиссерским экспериментам по скрещиванию произведений классиков. Но то, что увидят на сцене зрители, все равно вызовет немало споров.

Богомолов обнажил отношения в прямом и переносном смысле. И получилась иная «Чайка»: бытовая, житейская, с криками и скандалами. Без привычного озера, зато с откровенными любовными сценами и кокаином. Без замшелых размышлений на тему о символе чайки, но со спорами о пути к успеху.

Для реализации своего замысла Константин Богомолов собрал на сцене актеров, чьи жизни и судьбы так или иначе напоминают чеховских персонажей, и поставил перед ними задачу вглядеться в героев как в зеркало и сыграть самих себя. Попадание получилось если не стопроцентным, то очень близким и органичным. Модного писателя Тригорина играет Константин Хабенский. Можно заменить в тексте писателя на актера, а романы на роли– путь к успеху и славе похож. Хабенский с авансцены посылает в зал улыбки, азартно напивается и виртуозно прыгает с кочки на кочку над воображаемым озером. Одним словом, любимец публики, баловень судьбы.

Марина Зудина играет Аркадину как властную, оборотистую, но при этом взбалмошную женщину, которая и за словом в карман не полезет, и промолчит где надо. Дама приятная во всех отношениях, яркая красавица, но за обликом столичной штучки скрывается наивная женская душа… Похоже, ей никогда не понять трагедию своего сына и уж тем более не разгадать замысла его «странной пьесы».

Спокойный, умудренный опытом и рассудительный доктор Дорн в исполнении Олега Табакова– словно слепок с самого себя. Мэтр будто и не играет даже: степенно пройдет по сцене, погладит по голове Машу (Яна Сексте), покачает головой, усмехнется: «Эх, молодость, молодость!»– и вдруг… одобрит спектакль Кости Треплева, поймет этот поиск новых форм. В роли Нины Заречной дебютировала студентка ГИТИСа Яна Осипова, которой повезло вдвойне: и знаменательная роль, и поддержка звездной команды. Хотя режиссер решил этот образ жестко и беспощадно, словно стремился сделать акцент на бытовой стороне, чего, кстати, Чехов в своих пьесах всегда избегал. Перемолотая столичной жизнью, потасканная Нина, под кайфом, вульгарно отдается Треплеву на столе, а через минуту рассуждает уже о Тригорине, которого любит до сих пор.

Константин Богомолов перенес действие в условно-советскую эпоху: герои обитают в унылой, тусклой комнате, с грязными коробами-светильниками, смотрят ламповый телевизор, откуда рассказывает о своей жизни Юрий Гагарин. Чинят пылесос, надрывно кричат под гитару Шевчука и Окуджаву, фотографируются, много курят и пьют. Медведенко (Алексей Комашко) учит французский язык с помощью магнитофона. Маша бегает в школьном платье, играет в прятки, курит и залихватски пьет водку. Сорин (Сергей Сосновский), в первом акте подпевает Зыкиной «Течет река Волга…», а во втором играет сраженного параличом старика в кресле-качалке, постель которому постелили в шкафу, напоминающем гроб. Пока переставляют декорации– на занавесе транслируют сюрреалистический мультфильм. Шутки ли это режиссера Константина Богомолова или какие-то метафоры, новые формы– решать зрителю…

Анастасия Вильчи, «Театрал»

Гагарин залетел к Чехову

Гагарин залетел к Чехову

Константин Богомолов поставил "Чайку"

Новая мхатовская "Чайка" Константина Богомолова - спектакль "плохого мальчика", мрачно и решительно расправляющегося со всем своим "наследием".

В этой "Чайке" актеры предстают в своей мрачной, точно стреноженной, натужной работе. Чувство тяжести, навсегда поселилось в этом странном доме, который Богомолов сочинил вместе с художницей Ларисой Ломакиной и который сродни тем мрачным павильонам-вокзалам, что придумывала для Марталлера его художница Анна Фиброк. Только в отличие от расчищенных пространств швейцарского режиссера Богомолов заполняет этот мир диковатым скарбом старой профессорской квартиры, полной разнообразной довоенной утвари, шкафов и диванов. Только старенький телевизор сдвигает полусоветский быт к 60-м годам ХХ века.

Стертый до неразличимости Костя Треплев, светленький инфантильный юноша (Павел Ворожцов), начинает спектакль странным монологом аутиста, точно из фильма Попогребского. Его голос, звучащий из динамиков, бормочет что-то невнятное про самого себя. Потом мальчик исчезает в шкафу, растворяется в грязного цвета стенах, оставляя нас лишь догадываться, каким образом поэтическая чеховская усадьба у озера превратилась в подобие сталинского ДК, чей зал отчего-то был приспособлен для неуютного, но давно обжитого жилья.

Спектакль Кости в этом странном месте выглядит как домашний театр заигравшегося профессорского ребенка. Стулья сдвинуты, шкаф перевернут, огромная круглая лампа эпохи модерн уже "взошла" луной, и Нина (Яна Осипова) - темпераментная брюнетка - уже готова взгромоздиться на стол, чтобы начать монолог Всемирной души.

Не будет таинственного усадебного театра, не будет аллеи, ведущей к озеру, как давно нет ни самой усадьбы, ни мира, с ней связанного. Все, что дано сегодняшнему мальчику, чтобы начать сочинять, это заставленный вековой утварью мир, заполненный песнями, привычно звучавшими в интеллигентных домах на протяжении полувека. И "Возьмемся за руки, друзья" уже мало чем отличается по своему пошловатому привкусу общеупотребимости от "Город золотой" Гребенщикова-Волхонского или от дикого шансона 1990-х, под который плясали потомки восторженных шестидесятников. Впрочем, чьи потомки - уже и неясно. Сорин из недовольного жизнью помещика давно превратился во всем недовольного пенсионера с задатками несостоявшегося диссидента. Прокуренный голос, вечная сигарета, повадки заправского урки - вот образ, скроенный Сосновским из всех ранее сыгранных в театре или в фильмах Кирилла Серебренникова.

Богомолов, кажется, вчитывает в эту "Чайку" собственную биографию и личные обстоятельства жизни актеров. Доктора и бонвивана, любимца женщин играет у него Олег Табаков. Он заведомо здесь лучше всех. Царственно-спокойный, мудрый и обаятельный, он знает цену всему, он всегда и за всеми наблюдает. Привычный к лицедейству, здесь он обдуманно лишен всякой позы. Также естественна и лишена всего ожидаемого кокетства Аркадина в исполнении Марины Зудиной. Да и что бы ей волноваться - муж всегда рядом, по-хозяйски поглядывает и даже кряхтит, когда, забывшись, она начинает целоваться с Тригориным.

Играющий Тригорина Константин Хабенский, хоть и выходит под овации зрительного зала (как и Табаков с Зудиной, разумеется), играет нечто в корне противоположное самодовольству успеха. Харизматичный актер, наконец, знающий себе цену мужчина, он точно теряется в момент самой игры. Никак не может захватить большой объем роли, играет плоско, невыразительно. Именно этому состоянию мучительного переживания собственной бесталанности посвящен монолог "у озера". Так здесь двоятся все отражения, личные биографии входят в сценический текст и разрывают его, наполняя посторонними смыслами. Гагарин все говорит и говорит из старенького телевизора, Окуджава все поет и поет о дружбе. Бессмысленные существа в этой отчаянно-неприглядной постсоветской вселенной, свершив еще один круг, угасают на наших глазах, отравляя сигаретным дымом и бездарностью все вокруг.

В последнем действии Сорин мучает наш слух нечленораздельной речью инсультного больного, истекающего слюной, а Нина в кожаном пальто, точно комсомольская богиня из песни Окуджавы, бездарно выкрикивает слова Вечной души из треплевской пьесы.

Трудно избавиться от мысли, что режиссер сознательно записывает эту бездарность как мучительную, почти биографическую черту времени. Еще минута, и Нина вдохнет кокаину, привычно скинет трусы и, расставив ноги, ляжет на стол перед Треплевым. Будет ли это цитата из недавно показанного в Москве спектакля Люпы "Персона. Мэрилин" или насмешка над ним - так и останется неясным, да и имеет ли это значение, если в тексте "Чайки", по Богомолову, оказалась записана бесславная и бездарная жизнь нескольких поколений отечественной интеллигенции.

Алена Карась, «Российская газета» 17.06.2011

Константин Богомолов поставил пародийную "Чайку"...

Константин Богомолов поставил пародийную "Чайку" формально в Театре-студии Табакова, фактически - в Художественном театре

Очередная московская «Чайка» на Основной сцене Художественного театра стала спектаклем про сам Художественный театр. Точнее, про то, во что он теперь превратился.

Честно говоря, смотреть пьесу «Чайка» на сцене больше нет сил. Она столько раз ставлена-переставлена и так заставлена, что всякая новая попытка привнести в нее дополнительные смыслы равносильна попытке впихнуть мебель — неважно, безвкусную, изысканную, дешевую или антикварную — в комнату, в которой и без того негде повернуться.

«Чайка» Юрия Бутусова, недавно выпущенная в «Сатириконе», совсем уж недвусмысленно напоминала чердак, заваленный (пардон за каламбур!) этими самыми смыслами. «А ну-ка идеи мои, воплощенные и невоплощенные, роящиеся в голове, не дающие душе покоя, отправляйтесь на сцену, чувствуйте себя как дома. Тут всем места хватит! В тесноте, да не в обиде! Вот тут мы макабра подпустим, тут бурлеска не пожалеем, тут трэш да кич по полочкам разложим, тут сюрреализм разместим!» — как бы восклицал в сатириконовской «Чайке» Бутусов, пять часов кряду вместе со своими замыслами и помыслами водящий по подмосткам безумный хоровод.

«Чайка» Константина Богомолова поначалу кажется продолжением этого хоровода. Очередной попыткой привнесения очередной порции смыслов туда, где смыслам и так тесно, а для большой мысли уже давно не находится места. Одно музыкально-вокальное оформление этого действа вызывает если не оторопь, то нечто к тому близкое — советский шансон соседствует у Богомолова с песней «Город золотой» в исполнении Бориса Гребенщикова, хит Юрия Шевчука про осень плавно переходит в хит Юрия Визбора про солнышко лесное. В лирические моменты звучит Булат Окуджава. В четвертом акте из приемника раздается голос Гагарина, описывающий впечатления от полета в космос.

Дорн (Олег Табаков) старше Сорина (Сергей Сосновский), и непонятно, почему он все время намекает последнему, что тот явно зажился на свете. Полину Андреевну (Надежда Тимохина) этот Дорн вывозит на сцену в инвалидной коляске — у бедняжки перелом. Маша (Яна Сексте) превращена из женщины в озорную девочку, она скачет по сцене в школьной форме советского образца, и вопрос Медведенко «Отчего вы всегда ходите в черном?» тут лишен смысла. Ну форма такая, чего пристал-то… Очень смешно решена сцена попойки, в которой особенно хороша та же Яна Сексте, физиологически точно передающая состояние алкогольного опьянения у безнадежно влюбленной женщины. Избалованный женской лаской Тригорин (Константин Хабенский) напивается и страдает са-а-авсем иначе.

По поводу этого нагромождения режиссерских находок можно нагромоздить много театроведческой зауми. Можно сказать, что Богомолов издевается над традицией чеховских постановок. Можно приметить, как последовательно обозначает он связь чеховской драматургии с абсурдом. Можно, наконец, заявить, что спектакль Богомолова — плевок в лицо нынешней интеллигенции — нездоровой, вырожденческой, во всем беспомощной и машинально амбициозной.

Глядя на полувырожденческие лица героев, с грустью понимаешь — докатились. Они ведь не живут даже — доживают. Суетно, глупо, бесцельно. Превращаются в хлам, в аниме (в перерыве между актами на экране какая-то большая моль переносит с места на место головы поверженных статуй — это, видимо, для тех, кто не понял мысль режиссера с первого раза). Но все это, право слово, позавчерашний день европейского театра. И интеллигенцию нынешнюю уже только ленивый не разоблачил, и о традицию чеховских постановок разные режиссеры в разное время повытирали ноги, так что традиции давно никакой нет, и бороться, в общем, не с чем. И родство чеховских пьес с абсурдом в «Трех сестрах» Кристофа Марталера было выявлено так грандиозно, что ничего нового на эту тему вроде уже не скажешь.

Но всю дорогу не оставляет ощущение, что забубенный артхаусный гротеск Богомолова — лишь камуфляж для сокровенной мысли режиссера. Что он лукавит, подбрасывает не только зрителям, но и самим артистам обманку. В чем тут подвох? А вот в чем… Богомолов ставит «Чайку» не столько вообще про интеллигенцию, сколько про нынешних жрецов прекрасного (благо герои пьесы все больше писатели да актрисы), служащих непосредственно в МХТ и занятых непосредственно в самом спектакле. Он ставит спектакль о попытке поставить серьезный спектакль на прославленной, освященной великим прошлым сцене, сдавшейся под натиском попсовой реальности. Сцене, на которой артисты бессовестно пытаются нравиться публике, беззастенчиво эксплуатируют свою медийную славу, давно и безнадежно позабыли об идеалах.

Только зритель настраивается тут на «сурьезный» артхаусный спектакль с неизбежной для артхауса толикой скуки, как его ошарашивают откровенно незатейливым капустным номером (а Богомолов, как известно, большой мастер капустных дел). Сорин—Сосновский выходит на авансцену и поет голосом Зыкиной (фонограмму врубают на полную мощность): «Издалека долго, течет река Волга». В какой-то момент сцена МХТ и вовсе превращается в танцпол, и тот же Сорин, оставшийся без пары, начинает пристально вглядываться в зал. Зритель, понимая, к чему клонит артист, начинает нервно хихикать. Сорин спускается к зрителям, выбирает себе внушительных размеров партнершу и в танце удаляется с ней за кулисы. Воистину — а теперь дискотека!

Маша—Сексте, играя в классики, заявляет: «Скоро начнется спектакль». В пьесе-то она имеет в виду пьесу Треплева о Мировой душе, а тут… ну, в общем, вы понимаете. Несколько действительно сильных и интересных сцен (надо особо отметить дебют Яны Осиповой в роли Нины Заречной) тонут тут в откровенном кривлянии, какого не позволяют себе артисты самой третьесортной антрепризы. И ясно, что оно носит у Богомолова откровенно пародийный характер.

Да играют артисты МХТ, во всяком случае, те, что с именами, конечно же себя самих. Марина Зудина — не Аркадину, а Зудину, говорящую словами Аркадиной. Она являет на сцене свой идеализированный образ милой, ранимой женщины, которую незаслуженно подозревают в интригах и каботинстве, но которая, право слово, душа человек. Табаков — не Дорна, а Табакова в роли Дорна. Он недовольно глядит на то, как Аркадина, то бишь Зудина, целуется с Тригориным—Хабенским. Спокойно всех поучает и вообще ежеминутно чувствует себя на сцене главным начальником. На слова Медведенко про то, что у него (Дорна) много денег, он отнекивается, ну совершенно как сам худрук МХТ, умученный дерзкими журналистскими вопросами. Константин Хабенский не Тригорина играет, а именно что Константина Хабенского, любимца зрителей и девушек разного возраста. «В этом озере должно быть много рыбы», — говорит он, пристально вглядываясь в зал.

Нам явлена картина всеобщего разложения, в которой артисты МХТ с наслаждением принимают участие. Они (разоблачаемые) словно бы и не чувствуют подвоха и упиваются предложенными режиссером правилами игры. Их можно понять. В зале главного театра страны и впрямь развелось очень много рыбы, и она очень легко клюет на наживку желчного режиссера. Впрочем, артисты МХТ клюнули на нее с неменьшим азартом. 

Марина Давыдова, «Известия» 15.06.2011