Превращение человека в чудовище

Превращение человека в чудовище

Прошло 12 лет с того момента, как Андрей Житинкин поставил в театре Табакова «Признания авантюриста Феликса Круля» по одноименному роману Томаса Манна. Писатель свои произведения, как известно, не закончил. Вряд ли он думал о том, что за него это сделает театральный режиссер. В любом случае, в этом году Житинкин возобновил процесс превращения человека в чудовище. У Андрея Альбертовича юбилей: 50 лет. Возможно, возобновление спектакля отчасти связано и с этим событием, «подтолкнувшим» режиссера к переосмыслению и пересмотру былых работ.

Некоторые изменения в спектакле очевидны: в первом Круля играл уже известный тогда Сергей Безруков, в этом же — Вячеслав Чепурченко, выпускник Саратовской консерватории 2009 года, принятый в труппу театра Табакова. Кроме того, в старом «Круле» роль Элинор Твентимэн исполняла Анастасия Заворотнюк, а сейчас — Наталья Костенева, выпускница 2005 года ВТУ имени Щукина. Да и Марианну Шульц, которой в 1998 году Житинкин дал возможность в полной мере проявить свои способности и талант в роли Дианы Гупфле, на этот раз сменила Алена Лаптева.

Начинается действие с логично придуманного конца: доигравшемуся Крулю отрубают голову. А потом зрители, не читавшие романа, узнают, за что с ним поступают так жестоко. В тексте заложена мысль, что изначально все-таки Круль родился человеком, а уже потом превратился в монстра, но человек с детства едва ли может быть порочным, злым и пошлым. Мы же с самого начала видим на сцене совсем еще юного Круля-Гермеса (Чепурченко), пронизанного фальшью. Вообще, актеры играют с первой минуты в одной тональности, и никак не видно этого важного перехода от доброты и наивности к грязи и злости. Другое дело, что в самом романе нет ни одного положительного героя, и в каждом заложено что-то мерзкое.

Поражают костюмы актеров в спектакле: они кричаще-яркие, нелепо-примитивные (если палеонтолог, то на костюме косточки, а в руке — неизменный череп динозавра), что называется, «глянцевые», некоторые даже в блестках, так и веет цирком и эстрадой. Как-то чрезмерно и необъяснимо весело сразу становится. А это никак не считается с тем ужасом, который обнаруживаешь в романе. Но постоянно звучащая фраза «каждому свое» заставляет задуматься о том, что, может быть, за этой подчеркнутой веселостью иной зритель разглядит надрыв. Каждый действительно выберет в спектакле что-то свое. Не составит труда его раскритиковать, обвинив в развлекательности, поверхностности, нелепой клоунаде, но точно так же его легко назвать серьезной работой, затрагивающей важную для каждого тему: стоит ли идти на обман и преступления в конечном итоге против самого себя, чтобы приобрести так называемое положение в обществе.

Спектакль длинный, неоднозначный и вызывает противоречивые эмоции. Необходимость антракта оправдана не только тем, что три часа без перерыва сложно воспринимать действие в принципе, но и тем, что за те 15 минут, на которые выходишь из зала, успеваешь переосмыслить увиденное и в некотором роде поменять отношение к постановке. Оно становится не таким резко-критичным и радикальным, во многом благодаря гениальной простоте идеи романа и хорошей игре Дмитрия Бродецкого (лорд Килмарнок) и Сергея Беляева (профессор Кукук). Последние играют заразительно, даже убедительно. Провокационность и скабрезность получившегося спектакля заложена в самой книге, которую Манн едва ли задумывал для сцены. История о человеке, родившемся в обанкротившейся семье, где отец покончил с собой, и не имеющем от рождения явных талантов, но постепенно «поднимающемся» по социальной лестнице, в результате оборачивается катастрофой, крахом, крушением. И катастрофой не отдельно взятого человека, а катастрофой века. Т.Манн, создатель жанра «интеллектуального» романа, в одной из лучших своих книг «Доктор Фаустус» на примере судьбы композитора Адриана Леверкюна, продавшего душу дьяволу, изобразил судьбу целой нации, поступившей со своей душой аналогично. Не нужно дописывать «Феликса Круля», чтобы знать, чем он закончит. И то, что роман обрывается на сцене любовной связи матери Сюзанны с Крулем-Веностой, только подчеркивает глубину трагедии. Это то же, что смеяться в несмешные, страшные и одновременно комичные моменты, которых, кстати, большинство в спектакле, но смех этот лишь усиливает ощущение ужаса от стремительного крушения человеческих судеб.

Софья Ефремова, газета «Культура»