Алиса и советская власть

Алиса и советская власть

В Театре-студии п/р Олега Табакова Константин Богомолов поставил спектакль «Wonderland-80», скрестив «Заповедник» Довлатова с «Алисой в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

Сергей Довлатов написал свою повесть в начале 80-х, со свойственной ему лексической точностью найдя определение той стране, из которой ему пришлось-таки уехать. Заповедник. По сюжету заповедник этот — Пушкинские горы. Царство-государство подвижника Гейченко, наводнившего историческое место псевдоисторическими муляжами. По сути — вся эсэсэсэрия, наводненная идеологическими муляжами вроде «партииленинасилынародной». Леший тут не бродит, но чудеса имеются. Главное чудо здешних мест — странноватые аборигены, взасос любящие Пушкина (некоторые регулярно рыдают на его могиле), пьянеющие от всего, что имеет градус, и изъясняющиеся возвышенными канцеляризмами, щедро сдобренными нецензурным хамством. С сугубо жанровой точки зрения повесть Довлатова — типичный травелог, в котором умный путешественник, alter ego автора, попал в страну дураков и по законам травелога немного прикипел к ней душой. В финале этот едкий, ироничный, написанный чеканной и безупречной прозой текст на минуту обретает иное — неземное — измерение. Жена с дочерью, заброшенные в «Wonderland-80» вместе с героем повести, покидают ее - они эмигрируют в другие страны, а герой остается. И вдруг становится ясно, что уехать из страны чудес (во всяком случае, уехать писателю, даже если его не печатают) можно только в смерть. «Я даже не спросил — где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай — это и есть место встречи. И больше ничего»…

Не знаю, финал ли «Заповедника» навел Константина Богомолова на мысль соединить сюжет довлатовской повести с «Алисой в Стране чудес». Или работа над книгой Кэрролла навела на мысль обратиться к Довлатову. Но так или иначе он срифмовал забавный абсурд Кэрролла и вегетарианский абсурд позднего застоя (Брежнев с бровями, Пугачева с песнями, Олимпиада с ласковым мишкой, если головы и рубят — то все больше символически) счастливо и умно. «Мы убили время. Здесь всегда пять. Время пить… чай», — говорят два алканавта-экскурсовода из Пушкинского заповедника, на глазах превращаясь в персонажей Безумного чаепития. «Жизнь невозможно повернуть наза-а-ад», — вторит им Пугачева. Да и вперед ее тоже не сдвинешь.

Сюжет довлатовской повести разъят на части. Она у Богомолова так же бессюжетна, как книга Кэрролла, ибо остановившееся время не предполагает линейного повествования. Стукачи так и будут стучать, мужеподобные официантки — хамить, работницы отдела кадров — изнывать без мужской ласки, начальницы заповедника — до посинения любить Пушкина. Шляпник и Мартовский заяц — пить… чай. И так же как в книге Кэрролла, в спектакле Богомолова возможны самые неожиданные превращения. Белая королева становится тут строгой школьной училкой, девочка Маша — Пушкиным, самогонщица Зина — то ли живой, то ли мертвой рыбой, да и сам alter ego Довлатова, писатель Борис такой-то, превращается в финале в девочку Алису.

Тут сам бог велел вспомнить один из лучших спектаклей Юрия Погребничко «Вчера наступило внезапно», где советская эпоха была срифмована не с «Алисой», а с «Винни-Пухом» Милна, где в качестве музыкального фона звучала тут не Пугачева, а битлы, но где столь же остро было передано ощущение безысходности и тоски. Только у Погребничко сквозь эту безысходность чувствовалась одновременно любовь к прошлому — не советскому, упаси бог — просто прошлому, из которого и сотканы, в сущности, все мы. Талант Богомолова иной — саркастичный, беспощадный, не склонный к лирике и сантиментам. В «Wonderland-80» эпоха застоя деромантизирована им решительно и бесповоротно. И отличные артисты «Табакерки» деромантизируют ее вдохновенно. Даже не знаешь, кого хвалить больше — по-довлатовски ироничного Дмитрия Куличкова, привносящую в действие драматическую ноту Розу Хайруллину, уморительно смешного Андрея Фомина или оказавшегося изумительным мастером сценической репризы Алексея Комашко в роли члена СС (писателей) Потоцкого. Отдельный строчкой хочется назвать Алексея Золотницкого в роли старого гэбиста, впечатляюще воплотившего на сцене лукавый и одновременно мертвенный абсурд 80-х.

Но кроме деромантизации Богомолов сделал и иное. Совместив восхитительную литературную шараду («Алису») и блистательный травелог («Заповедник»), он вдруг обнаружил в них страшные экзистенциальные провалы, поначалу не бросающиеся в глаза. Он поставил спектакль не только о застое, но еще и о прорехах между тем и этим мирами, в которые проваливается порой вся наша маленькая жизнь, какими бы муляжами она ни была окружена. Ведь если приглядеться, полная неожиданностей земная канитель похожа на кэрролловскую страну почти так же, как ворон похож на конторку. И даже еще больше.

                                                                                                                                                           Марина Давыдова, газета "Известия"