Май
-
-
Вчера наступило внезапно
Вчера наступило внезапно
Диагноз от «Табакерки»: страна стремительно возвращается
в эпоху застоя
Режиссер Константин Богомолов выпустил в Театре-студии Олега Табакова спектакль-диагноз. Wonderland 80 — фантасмагория того, как стремительно и неотвратимо мы приближаемся к черной дыре застоя.
Огромный, во всю стену портрет Брежнева, неумолкающие звуки гимна СССР,
выцветшие майки с олимпийской символикой и водка рекой (художник
Лариса Ломакина) — таким мы застаем время действия кошмарного сна
главного героя, утерявшего смысл жизни и фамилию. Борис такой-то
(Дмитрий Куличков) — человек ниоткуда и в никуда, бродящий среди
Пушкинских Гор в надежде обрести утраченное. Сергей Довлатов написал свой
«Заповедник» в 1983 году, в Америке. Заповедник — его
финишная прямая на пути к эмиграции, в которую
он катапультировался из точки невозврата, из красно-белой сумки
с надписью «СССР» на боку.
«Алиса все падала и падала…»
История создания этого спектакля проста и парадоксальна: Богомолов начал
делать «Алису в Стране чудес», а параллельно — версию
довлатовского «Заповедника», и где-то в середине пути понял, что
репетирует один спектакль. Так абсурд Кэрролла соединился с абсурдом
Довлатова: «Я шел и думал — мир охвачен безумием. Безумие
становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда». Ощущение чуда приходит вместе
с Ангелом (чудесная Яна Сексте), крылья которого склеены из обрывков
советских газет. Ангел с невинным девичьим лицом будет сопровождать героя
повсюду, превращаясь то в Алису, то в его собственную дочь
Машу, от которой он ушел в развод и, кажется, потерял
ее навсегда, раскроив за собой время. Время унесет, закружит любимую
женщину и любимую дочь в далекое зазеркалье Америки,
а он останется в черной стоячей дыре и будет падать
и падать, рассматривая проносящиеся мимо буфетные стойки, заплеванные
вокзалы, провалившиеся избы, трескучие черно-белые телевизоры, перед которыми
остекленевшие алкаши будут пить во здравие советских спортсменов. Картина
безумия поражает своей обыденностью: разговоры о вечности
и о высшем предназначении человека ведутся в грязных кабаках под
аккомпанемент пьяного гармониста, с трудом попадающего по клавишам
разбитого баяна. Водку пьют буквально ведрами и падают замертво, чтобы,
очнувшись, спросить, «какой сегодня день». Ответ — «здесь всегда будет
только шесть часов» — вполне удовлетворителен, чтобы начать все сначала.
«Выпей меня!»
Ужас бытия и ужас быта, переживаемый зрителями этого морока,
не вызывает в героях никаких эмоций — в них живет лишь
легкое сожаление о том, что могло бы быть,
да не произошло, потому что здесь в принципе ничего произойти
не может. Параллельная реальность, напичканная пустыми речами
из телевизора и пустыми звуками из радиоточки, порождает
такое же параллельное существование — когда все равно.
В таком состоянии человек способен совершать лишь элементарные физические
действия, да и те с каждым днем упрощаются
до инстинктов: справить малую нужду там, где она застала, пожрать то, что
плюхнулось на заплеванный стол, выпить из любой протянутой бутылки,
не спрашивая, что в ней. Загнанные в железную клетку под
названием «великая держава», низведенные враньем и идеологическим шаманством
до уровня табуретки, они страшатся проблесков собственного сознания,
но даже глубокое похмелье не выветрит из их памяти кричащих
из всех щелей лозунгов.
В спектакле отчаяние соседствует с тупым безразличием. Отчаяние гасится
водкой — «как на сковороду плеснул, аж зашипело!» И после
первого стакана в голове, как раскалившиеся каштаны, взрываются гениальные
мысли, смелые идеи, головокружительные сюжеты и неистребимое желание
бежать, бежать — «на байдарке в Турцию» или «жениться
на еврейке». За стаканом следует второй, третий, пятый, и вот
уже речь спотыкается, как хромая беззубая старуха, а потом и вовсе
зависает где-то между слогами, оставляя в смрадном табачном угаре лишь
ошметки слов — «ы-ы-а…» «Безумное чаепитие» не кончается.
«Завтра никогда не будет»
Весь спектакль герой пребывает в сомнамбулическом
состоянии. Он ходит, разговаривает, курит, мрачно шутит, вяло
заигрывает с местными перезрелыми девушками, но все его существо
до краев наполнено этим бурлящим диким истерическим отчаянием —
отчаянием бросающегося с крыши человека (этот образ преследует его всюду).
Выпустить свой крик наружу он сможет единственный раз —
то ли во сне, то ли в пьяном бреду, — когда,
скорчившись, как ребенок, он зарыдает на груди Белой Королевы (Роза
Хайруллина). «Но ведь завтра когда-нибудь будет сегодня?» —
захлебываясь слезами, спросит он. «Нет, никогда! Завтра никогда не бывает
сегодня! Просто ты не привык жить в обратную сторону. Поначалу
у всех кружится голова…»
Страх остаться без будущего очень быстро проходит. Об этом хорошо
помнят те, кто жил в советском зазеркалье. Страх уступает место
обреченности, которая тоже входит в привычку. Как атрофируются нерабочие
мышцы, так сами по себе отваливаются амбиции, мечты, замыслы,
а вместе с ними растворяются в тумане прочие химеры —
вязкая совесть, гнетущая мораль, мерзкая порядочность. Стертые пыльные люди,
лишенные первичных половых признаков, зависают между водкой и телевизором,
оправдывая свое слабоумие и малодушие все извиняющей фразой:
«Я же пытался…» «Бездеятельность — единственное нравственное
состояние», — скажет Довлатов.
Генетическая память
Поразительно в этом спектакле работают артисты: молодые,
не нюхавшие советской власти, они интуитивно чувствуют этот обвалившийся
морок сегодняшнего дня. И кажется, что и они какой-то генетической памятью,
унаследованной от своих родителей, помнят и знают, что такое
несостоявшаяся жизнь и изодранное, обездвиженное тотальным враньем
существование. Дмитрий Куличков (Борис, повторивший путешествие Алисы
сквозь падающее время), красавица Олеся Ленская (его жена Таня), Андрей Фомин
(бунтарь и алкоголик, фотограф Марков), Алексей Комашко (бывший писатель,
ныне алкоголик с фантазией Потоцкий), Вячеслав Чепурченко (грудастые
официантки Маркс и Энгельс), Алена Лаптева (одинокая начальница Галина
Александровна), Анна Чиповская (пьющая интеллектуалка и эмансипе Натэлла).
Герои постарше узнаваемы, как соседи по лестничной клетке: грубоватый
одинокий философ и алкоголик Михаил Иванович Сорокин (Павел Ильин),
мрачный гэбист с человеческим лицом Беляев (Алексей Золотницкий),
обезумевшая от близости к Пушкину экскурсовод Виктория Альбертовна
(Роза Хайруллина).
Понимают ли зрители, про что рассказал им эту страшную сказку Константин Богомолов? Думаю, да. Во всяком случае водку в буфете во время антракта двое седоватых мужчин и две уставшие от жизни дамы с лицами учительниц литературы пили молча.
Ксения Ларина, газета «New Times»
Алиса и советская власть
Алиса и советская
власть
В Театре-студии п/р Олега Табакова Константин Богомолов поставил спектакль
«Wonderland-80», скрестив «Заповедник» Довлатова с «Алисой в Стране
чудес» Льюиса Кэрролла.
Сергей Довлатов написал свою повесть в начале 80-х, со свойственной
ему лексической точностью найдя определение той стране, из которой ему
пришлось-таки уехать. Заповедник. По сюжету заповедник этот —
Пушкинские горы. Царство-государство подвижника Гейченко, наводнившего
историческое место псевдоисторическими муляжами. По сути — вся
эсэсэсэрия, наводненная идеологическими муляжами вроде
«партииленинасилынародной». Леший тут не бродит, но чудеса имеются.
Главное чудо здешних мест — странноватые аборигены, взасос любящие Пушкина
(некоторые регулярно рыдают на его могиле), пьянеющие от всего, что
имеет градус, и изъясняющиеся возвышенными канцеляризмами, щедро
сдобренными нецензурным хамством. С сугубо жанровой точки зрения повесть
Довлатова — типичный травелог, в котором умный путешественник, alter
ego автора, попал в страну дураков и по законам травелога
немного прикипел к ней душой. В финале этот едкий, ироничный,
написанный чеканной и безупречной прозой текст на минуту обретает
иное — неземное — измерение. Жена с дочерью, заброшенные
в «Wonderland-80» вместе с героем повести, покидают ее - они
эмигрируют в другие страны, а герой остается. И вдруг становится
ясно, что уехать из страны чудес (во всяком случае, уехать писателю, даже
если его не печатают) можно только в смерть. «Я даже
не спросил — где мы встретимся? Это не имело
значения. Может быть, в раю. Потому что рай — это и есть
место встречи. И больше ничего»…
Не знаю, финал ли «Заповедника» навел Константина Богомолова
на мысль соединить сюжет довлатовской повести с «Алисой в Стране
чудес». Или работа над книгой Кэрролла навела на мысль обратиться
к Довлатову. Но так или иначе он срифмовал забавный абсурд Кэрролла
и вегетарианский абсурд позднего застоя (Брежнев с бровями, Пугачева
с песнями, Олимпиада с ласковым мишкой, если головы
и рубят — то все больше символически) счастливо и умно.
«Мы убили время. Здесь всегда пять. Время пить… чай», — говорят два
алканавта-экскурсовода из Пушкинского заповедника, на глазах
превращаясь в персонажей Безумного чаепития. «Жизнь невозможно
повернуть наза-а-ад», — вторит им Пугачева. Да и вперед
ее тоже не сдвинешь.
Сюжет довлатовской повести разъят на части. Она у Богомолова
так же бессюжетна, как книга Кэрролла, ибо остановившееся время
не предполагает линейного повествования. Стукачи так и будут
стучать, мужеподобные официантки — хамить, работницы отдела кадров —
изнывать без мужской ласки, начальницы заповедника — до посинения
любить Пушкина. Шляпник и Мартовский заяц — пить… чай.
И так же как в книге Кэрролла, в спектакле Богомолова
возможны самые неожиданные превращения. Белая королева становится тут
строгой школьной училкой, девочка Маша — Пушкиным, самогонщица Зина —
то ли живой, то ли мертвой рыбой, да и сам alter
ego Довлатова, писатель Борис такой-то, превращается в финале
в девочку Алису.
Тут сам бог велел вспомнить один из лучших спектаклей Юрия Погребничко
«Вчера наступило внезапно», где советская эпоха была срифмована
не с «Алисой», а с «Винни-Пухом» Милна, где в качестве
музыкального фона звучала тут не Пугачева, а битлы, но где
столь же остро было передано ощущение безысходности и тоски.
Только у Погребничко сквозь эту безысходность чувствовалась одновременно
любовь к прошлому — не советскому, упаси бог — просто
прошлому, из которого и сотканы, в сущности, все мы. Талант
Богомолова иной — саркастичный, беспощадный, не склонный
к лирике и сантиментам. В «Wonderland-80» эпоха застоя
деромантизирована им решительно и бесповоротно. И отличные
артисты «Табакерки» деромантизируют ее вдохновенно. Даже не знаешь,
кого хвалить больше — по-довлатовски ироничного Дмитрия Куличкова,
привносящую в действие драматическую ноту Розу Хайруллину, уморительно
смешного Андрея Фомина или оказавшегося изумительным мастером сценической
репризы Алексея Комашко в роли члена СС (писателей) Потоцкого.
Отдельный строчкой хочется назвать Алексея Золотницкого в роли старого
гэбиста, впечатляюще воплотившего на сцене лукавый и одновременно
мертвенный абсурд 80-х.
Но кроме деромантизации Богомолов сделал и иное. Совместив восхитительную
литературную шараду («Алису») и блистательный травелог («Заповедник»),
он вдруг обнаружил в них страшные экзистенциальные провалы, поначалу
не бросающиеся в глаза. Он поставил спектакль не только о застое,
но еще и о прорехах между тем и этим мирами, в которые
проваливается порой вся наша маленькая жизнь, какими бы муляжами она
ни была окружена. Ведь если приглядеться, полная неожиданностей земная
канитель похожа на кэрролловскую страну почти так же, как ворон похож
на конторку. И даже еще больше.
Марина Давыдова, газета "Известия"
«Wonderland-80»: полный застой
«Wonderland-80»: полный
застой
Режиссер Константин Богомолов открыл московской публике глаза
на унылое убожество ушедшей эпохи.
Для этой цели в спектакле «Wonderland 80» на сцене театра «Табакерка»
он совокупил два ироничнейших произведения — довлатовский «Заповедник» и кэрролловскую «Алису». Дитя от этого по всем
статьям мезальянса родилось умненькое, но страшненькое.
Самое восхитительное в спектакле Богомолова — то, как
глубокомысленный абсурд «Страны чудес» ложится на безнадежный абсурд
Довлатова. Самое обидное — то, что смачный юмор литературного
первоисточника значительно пострадал от… театра. Инсценировка лишила
довлатовский текст его живости, динамичности и большей части великолепных
острот, а постановка не восполнила этих потерь. Режиссер, конечно,
ставил вовсе не комедию — но и Довлатов писал
не анекдотец. Однако же автор «Заповедника» очевидно говорил
о собственной драме с куда меньшим пафосом, чем постановщик —
о чужой и, к тому же, с солидным сроком давности.
Невеселую историю писателя, коротающего время в эпоху безвременья
на работе экскурсовода в Пушкинских горах, пока его жена и дочка
собираются уехать из страны навсегда, Константин Богомолов изложил
подробно, по тексту, однако расставив свои акценты и обрызгав
многозначительными цитатами из Кэрролла. Неоднократно помянутая, но,
кажется, так и не появившаяся у Довлатова дочь
писателя-экскурсовода (Яна Сексте), в спектакле практически
не покидает сцену. В начале и в финале она носит
за спиной ангельские крылышки, а на протяжении спектакля
коротенькие платьица, детские полушубки и красные треугольные галстуки.
Детство — понятный мотив, ведь молодой режиссер и солидная часть его
публики в год Олимпиады и сами, вероятно, носили такие вот шубки
из чебурашки. Драма разрушенной семьи, любви, уничтоженной сомнительными
обстоятельствами, — тоже что-то живое и понятное в этом
спектакле (правда, время от времени провисающее от невнятного
актерского исполнения). Неясно другое — зачем метать перед современным
зрителем обличительный бисер, направленный против эпохи, канувшей безвозвратно
и, давайте смотреть правде в глаза, вызывающей сегодня больше ностальгии,
чем ненависти? У тех, разумеется, кому есть что вспоминать. Зачем портрет
Брежнева во всю стену? Зачем советский шансон из плейлиста радио
«Ретро»? И почему от всех этих примет Страны чудес нам должно стать
страшно?
Становится, на самом-то деле, довольно скучно. Спектакль здорово затянут,
и несколько сильных, эффектных сцен не спасают от общего
уныния. Выяснения отношений между мужчинами и женщинами, родителями
и детьми, алкашами и бытовыми фашистами, а также советскими
гражданами и героями Кэрролла протекают удивительно вяло. (И есть такое
подозрение, что капелька актерского азарта, ну, и еще чего-нибудь
актерского значительно улучшила бы ситуацию.) Константин Богомолов
зарекомендовал себя как режиссер интеллектуальный, наделенный вкусом
и чуткостью, однако в «Wonderland 80» он разговаривает сам
с собой, впрочем — довольно талантливо и эмоционально.
Алена Данилова, журнал «Ваш Досуг»
Детская неожиданность
Детская неожиданность
В Театре Табакова гоголевскую «Женитьбу» сыграли в стиле домашнего
театра
Когда мы были маленькими, игра в театр была одной из самых
увлекательных. Из шкафов и старых чемоданов доставалось старое
тряпье — бабушкины широкие юбки, дедушкины шершавые пиджаки. Занавесом
служил пододеяльник с большой ромбовидной дырой посередине,
а декорациями — табуретки и подушки. Наивный ностальгический
вариант домашнего театра представил Олег Тополянский в «Табакерке». В этой
странной и уморительной версии «Женитьбы» инфантилизм воспевается как
высшая награда за мужество оставаться собой — одиноким ребенком
с большим сердцем.
Комедия Гоголя — как высший образчик театра абсурда —
с готовностью принимает любое режиссерское вторжение. Гоголевский текст
самоигрален и не терпит лишь одного — грубой агрессивной
театральщины, его противопоказано произносить с выражением, расцвечивать
слова и интонации. Олег Тополянский предложил неожиданную
по своей простоте концепцию домашнего детского театра — театра старых
деревянных дач, когда дети долго шушукаются по углам, выпрашивают
у взрослых то помаду, то нитки, а потом торжественно
за завтраком раздают взрослым рукописные пригласительные билеты: «Сегодня
вечером приглашаем вас на спектакль с участием…». Старательный
неровный детский почерк, где красным выделено название — допустим,
«Женитьба». Таким почерком и выписан спектакль «Табакерки».
Подколесин (Виталий Егоров), как полагается, в халате лежит на своей
односпальной кроватке. Под подушкой у него — фантики от съеденных
конфет, за пазухой — потрепанный медвежонок с одним стеклянным
глазом. Предстоящая женитьба — как прыжок во взрослую жизнь,
а само слово вызывает у него смесь сладкого ужаса и запретного
восторга. В этом страшном слове спрятаны все его подростковые комплексы
и мечты — в нем слышны ароматы первой брачной ночи, чавкающие
звуки поцелуев, хруст накрахмаленных простыней и шуршание шелковой
пижамы…У него в шкафу — взрослый черный фрак, а под
кроватью — начищенные до блеска мужские черные ботинки. Медведя
и конфеты он стыдливо прячет от женатого друга Кочкарева (Сергей
Угрюмов) — такого же мальчишки, но уже умудренного опытом
первых половых контактов. Перепрыгивая через воображаемые лужи, придерживая
руками срывающие ветром шапки, друзья спешат на первое свидание
с невестой.
Агафья Тихоновна (Алена Лаптева) — явный переросток, длинная нескладная
девочка с округлившимися от ужаса глазами и полуоткрытым ртом,
вымазанным теткиной красной помадой и шоколадом. На нервной почве
невеста объедается конфетами, которые прячет от посторонних глаз
в тайном ящичке у кровати, и не расстается
с растрепанной тряпичной куклой. Первое свидание Агафьи
и Подколесина — это счастье освобождения от условностей
взрослого мира. Сидящие на кровати, по-детски поджав ноги, они поедают
друг друга глазами и мучительно ищут тему для разговора. Спасительные
апельсиновые дольки в цветастой коробке производят эффект, сравнимый
с бутылочкой вина для интимных встреч, — свобода охватывает
их всей своей безудержностью. «А вы знаете, я ведь каждый
день хожу в должность!» — громким шепотом выдает Подколесин страшную
тайну, приводя этим признанием свою подружку в неописуемый восторг.
Мир взрослой жизни дан режиссером в изломанном восприятии детей, когда все
бытовые разговоры и привычные обрядовые действия происходят в чуть
искаженном, гиперболизированном виде: взрослые дядьки, входя в дом,
кряхтят и шумно крестятся, глядя куда-то в угол, вешают свои шляпы
на вбитые в стенку крюки, говорят преувеличенно громко, артикулируя
каждую букву, послушно становятся в очередь к невестиной ручке.
Задиристая сваха (Луиза Хуснутдинова) громко и похабно хохочет,
залихватски опрокидывает поднесенную ей рюмочку и называет
присутствующих «отцы». Тетка с плачущим лицом и поджатыми губами
(Роза Хайруллина) беззвучно молится, поминает мать-покойницу
и со страхом и надеждой вглядывается в каждого входящего.
Актеры, олицетворяющие мир взрослых, отдаются этому лубочному зазеркалью
с завидным наслаждением. Михаил Хомяков (Яичница), Дмитрий Бродецкий
(Анучкин) и Авангард Леонтьев (Жевакин) не боятся лепить своих дядек
крупными, жирными мазками, активно используя внешние характеристики —
от манеры речи до физических особенностей. Парад женихов — это
почти цирковой парад-алле, почти клоунада. Для того чтобы так свободно существовать
в жанре гротеска, надо обладать изрядной отвагой, чтобы не скатиться
в дурновкусие, в режущий слух наигрыш. Эти — смогли. Авангард
Леонтьев просто рожден для гоголевских текстов и не первый раз
демонстрирует столь искрометное попадание в стилистику гоголевских героев
(в «Ревизоре», здесь же в «Табакерке», он когда-то сыграл
Бобчинского и Добчинского, а в легендарном спектакле Валерия
Фокина «Нумер в гостинице города N» — Чичикова).
Мир, разломанный надвое и разделенный занавесом-пододеяльником, ставит
Подколесина перед мучительным выбором — либо мечта о будущем, либо
само будущее во всем его отталкивающем уродстве. Как Питер Пен —
мальчик, который никогда не будет взрослым, — Подколесин зависает
между двумя пространствами человеческого бытия. Бойся осуществления своих
мечтаний. Выйди в окно.
Ксения Ларина, газета «Новые Известия»
Wonderland-80: страна чудес
Wonderland-80: страна
чудес
Как все мы помним, в «Заповеднике» Сергей Довлатов описал злоключения
своего двойника — ленинградского литератора-интеллигента Бориса, который проживает
в СССР и годами пишет в стол. Но однажды, дойдя
до ручки, решает податься на заработки в Пушкинский
музей-заповедник в Михайловском. Там, как выясняется, все проникнуто
не только духом Пушкина, но и густым духом «совка» — «страны
чудес без тормозов», как называли ее недавно.
В этой стране пьют все — от 8 до 80. Сосед готов раскулачить
соседа за то, что тот не дает рубль на водку. Здесь принято жить
в кривых избах и ненавидеть капитализм. Именно в эту страну
Богомолов и подселяет персонажей «Алисы». Причем никакой дисгармонии
от этого в спектакле не случается.
Пьянка писателей в ресторане «Лукоморье» плавно переходит в безумное
чаепитие Шляпника и Мартовского Зайца. В похмельном сне Борис
(Дмитрий Куличков) видит Белую Королеву (Роза Хайруллина), которая учит его
«жить наоборот» — тогда узнаешь все про будущее. Помнится, в «Алисе»
королевского гонца сажают в тюрьму еще до того, как он совершил
преступление. Как считает Богомолов, этот абсурдный мир удивительно близок
советской реальности. Художник Лариса Ломакина соорудила на маленькой
сцене «Табакерки» деревянный павильон. По мере надобности
он превращается то в избу, которую снимает герой,
то в интерьеры дома в Михайловском. И даже в песчаный
пляж, на котором за Борисом присматривает очередной сотрудник КГБ,
в порыве нежности целующий в животик какого-то малыша — точь-в-точь
как нынешний премьер-министр. Безжалостно и смешно режиссер расправляется
не только с советским прошлым, но и с настоящим,
которое на поверку оказывается еще более безумной эпохой.
Собрав на одной сцене самую яркую молодежь «Табакерки» — Яну Сексте,
Дмитрия Куличкова, Алексея Усольцева, Анну Чиповскую — и блистательную
Розу Хайруллину, Богомолов, на первый взгляд, ставит историю периода
брежневского застоя. Но когда Дмитрий Куличков, выступающий тут
в новом для себя амплуа неустроенного интеллигента, повествует
о душевных метаниях советского гражданина, мы понимаем: речь-то идет
о нас. Собственно, спектакль про то, что в условиях тотальной
несвободы родина человека — его семья. Пока герой в сотый раз рассказывает
экскурсантам о Пушкине и Дантесе, его отчаявшаяся жена уезжает
с ребенком в эмиграцию — и жизнь теряет смысл. Вот тут
на сцене и появляется то ли смерть, то ли Белая
Королева. А вокруг полыхает июль 1980 года, туристы выспрашивают интимные
подробности жизни Пушкина, девушки азартно устраивают личную жизнь. И изо
всех окон несется «До свидания, наш ласковый миша!»
Алла Шендерова, журнал «Ваш досуг»
Памяти брежневского застоя посвящается
Памяти брежневского застоя
посвящается
В спектакле «Wonderland-80» режиссер Константин Богомолов объединил
«Заповедник» Довлатова с «Алисой в Стране чудес» Льюиса Кэррола.
Получилась смешная и грустная ода поколению советской интеллигенции,
задохнувшейся в эпоху безвременья. Тревожно только, что эпоха эта
отчетливо рифмуется с сегодняшним днем.
Вновь я посетил тот уголок…
Пару лет назад бывший филолог и начинающий режиссер Константин Богомолов
начал репетировать в «Табакерке» «Алису в Стране чудес». Репетиции
буксовали, спектакль не получился. Теперь он вернулся к «Алисе»,
подселив ее героев в пушкинский, вернее довлатовский, «Заповедник».
Параллель между советским житьем-бытьем и абсурдистской литературой давно
стала частью советского фольклора. Недаром наш народ придумал переиначить
официозную строчку в «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», назвал
отчизну «Абсурдистаном» и «Страной чудес без тормозов». Так что ход
режиссера вполне логичен. Однако трудно было ожидать, что проза Довлатова
подсветится таким вкрадчивым светом безнадежности, выход из которой —
только смерть.
Написанную от первого лица автобиографическую повесть Довлатова, герой
которой именует себя «Борис такой-то», режиссер пересочинил заново, наполнив
спектакль приметами времени, знакомыми каждому, кто еще помнит наш советский
заповедник.
Поначалу крошечная сцена «Табакерки» превращается в чердачный приют
ленинградской богемы, где поют под гитару, бросаются с крыш — потому
что картины не покупают, а рассказы не печатают, лежат
в психушке, сидят в тюрьме, выходят на свободу —
и повторяют все сызнова. Бог знает как, но художнице Ларисе Ломакиной
удается создать ощущение, что мы глядим на город сверху. Внизу,
в глубине, поблескивает Нева, а здесь, на крыше, интеллигент
и острослов Борис (в него перевоплотился актер Дмитрий Куличков, герой
фильма «Бубен, барабан», которого зритель привык видеть в ролях простых
залихватских мужичков) знакомится с Татьяной (Олеся Ленская).
Их встречу осеняет грустный Ангел с рваными газетными крыльями,
наряженный в пушкинский фрак (Яна Сексте).
Предыстория жизни героя вырастает как бы сама собой —
из незаметно меркнущего света, психоделической музыки. Вот так
в «Солярисе» Тарковского на поверхности фантастического Океана сами
собой образуются причудливые картины, напоминающие астронавту о событиях
его прошлой земной жизни. Собственно, именно у Тарковского Богомолов
позаимствовал эту атмосферу вязкой печали, этих таинственно молчащих женщин
и тревожное ощущение непоправимости, словно судьбы героев давно
решены, а перед нами не жизнь, а лишь ее слепок. Молодой
Брежнев на портрете незаметно превращается в старика. Ангел
оказывается заморышем с крысиными косичками, ради которого Татьяна таскает
тяжелые авоськи, задабривает злобную училку конфеткой, а Борис, все больше
сутулясь, день и ночь стучит на машинке. Эти десять лет жизни героя проходят
за десять минут.
История же с Пушкинским заповедником, куда Бориса гонит
безденежье и безнадежность (его рассказы не печатают, публикация
на Западе грозит арестом) и где он узнает о решении жены
отправиться в эмиграцию, длится еще полтора акта и играется куда
веселее. Здесь режиссер смачно и озорно иллюстрирует довлатовскую прозу,
населяя сцену изнывающими без мужского пола экскурсоводшами, разбитными
официантками и ханжами-бухгалтершами, обмирающими над затертым до дыр
журналом «Бурда», мужиками, готовыми раскулачить соседа за то, что
не дал на водку, стукачами и бездарными писателями, что
в советских условиях часто одно и то же. Бежать отсюда
бесполезно. Пытаться что-то поменять — тем более.
Задом наперед
Описать же этот заповедник можно словами
известной частушки: «Хочешь — жни, а хочешь — куй…», далее
по тексту. А можно как у Льюиса Кэролла. «Скажите, а куда
мне отсюда идти?» — спрашивает то ли Ангел,
то ли Алиса пьяниц в ресторане «Лукоморье». «А куда ты хочешь
попасть?» — отвечает «член СС писателей» Стасик Потоцкий (Алексей
Комашко). И вкрадчиво поясняет: «Мы убили время. Здесь всегда
шесть — время пить… чай».
Прибавьте к этому парочку интеллигентов, стекленеющих от самогона под
пугачевский припев «Жизнь невозможно повернуть назад!»; их печальных жен
в выцветшем ситце; сельского гармониста, выводящего
пугачевский же «Айсберг» как реквием; кильку в масле, пиво
с водкой, бутерброд с ветчиной в промокшей от жира газетке;
пожилого гэбиста (Алексей Золотницкий), целующего в пузо какого-то малыша
на пляже (о, этот премьерский поцелуй!). И финальную сцену,
в которой Белая Королева (изумительной Розе Хайруллиной достались все
возрастные роли) учит героя, что жить надо задом наперед: вот королевский узник
уже сидит в тюрьме, а преступление совершит только через две недели.
«А может, он его вообще не совершит?» — изумляется
Борис. — «Тем лучше!»
В общем, мало-помалу сквозь черты Wonderland-80 начинает проступать
сегодняшний день. Приключения героя, мающегося в заповедном «совке»,
а потом тщетно пытающего успеть на проводы жены, все больше
напоминают состояние современного, внезапно повзрослевшего человека,
замыслившего не столько эмиграцию из вечного «совка», сколько бегство
от самого себя. Это ведь главная примета наступившей зрелости —
утрата всех иллюзий, недовольство собой, последняя попытка начать все заново.
Вот, наверное, поэтому спектакль 35-летнего Константина Богомолова наполнен
такой безысходностью. Героя Довлатова из многодневного запоя выводит
звонок жены, финал повести открыт. Герой спектакля до изнеможения крутит
педали стоящего на месте велосипеда, прыгает в лодку, застывшую
в бутафорской Неве, и в конце концов сворачивается мертвым
клубком под радостный олимпийский припев «До свиданья, наш ласковый миша!»
Алла Шендерова, новостной портал Infox.Ru
Кэролловская Алиса отправится из Зазеркалья в заповедник Довлатова
Кэролловская Алиса
отправится из Зазеркалья в заповедник Довлатова
В мае в Москве появятся сразу две театральные постановки, «Wonderland-80»
и «Алиса в Зазеркалье», связанные с сочинениями Люиса Кэрролла.
Хоть это сейчас и модная тема, но их замысел возник
у режиссеров еще до выхода на экраны «Алисы в стране чудес»
Тима Бертона.
Режиссеры Константин Богомолов и македонец Иван Поповски говорят, что
смотрели красочный фильм Бертона, но он никак не повлиял
на их работу. Скорее наоборот. «Мне не понравилась попытка
Бертона сделать из истории Кэррола голливудскую сказку о борьбе добра
со злом, таких сказок и так не мало», — говорит Богомолов.
Оба спектакля режиссеры сочиняют вместе с актерами во время
репетиций, то дополняя, то сокращая текст Кэррола. Поэтому
окончательный результат не только зрителям, но и им самим
предстоит увидеть только на премьере. То, что оба выбрали «Алису
в Зазеркалье», а не «Алису в стране чудес», выглядит вполне
логично: в книге о Зазеркалье мест действия меньше, пространство более
компактно, и режиссеру не приходится ломать голову, как
за несколько секунд превратить Алису в великаншу или в карлицу.
Алиса в СССР
В «Wonderland-80», премьера которой состоится 9 и 10 мая
в театре п/р Табакова («Табакерке»), Алиса и остальные герои книги
«Алиса в Зазеркалье» попадают в СССР времен 80-х годов
и оказываются в одном пространстве с героями «Заповедника»
Сергея Довлатова.
По словам режиссера Константина Богомолова, он соединил «Заповедник»
и «Алису», чтобы два непохожих друг на друга мира придавали спектаклю
дополнительный объем, позволяли по-разному интерпретировать каждый его
фрагмент, создавая пространство для интеллектуальной игры. «Оказавшись напротив
друга, они отражаются друг в друге как зеркала. И возникает ощущение,
что советская реальность в чем-то сродни Кэрроловскому миру абсурда», —
говорит режиссер.
Часть актеров играет сразу несколько ролей. К примеру, актриса Яна Сексте,
по театральной программке «то-ли-Алиса-то-ли-Маша,
то-ли-Пушкин-то-ли-Птица, и просто Ангел». Герои Кэрролла проникают
в советскую страну без всяких спецэффектов. Маленькая Алиса просто
заходит в буфет, где за стойкой выпивают два алкоголика,
и начинает с ними разговаривать. Дальше все диалоги героев Кэролла
перекликаются с разговорами довлатовского Бориса и его жены Татьяны.
На сцене «Табакерки» возвели павильон из некрашеного дерева. В нем
уместились и деревенская комната с провалившимся потолком, где
временно поселился Борис, и кухня ленинградской квартиры, на которой
велись диссидентские разговоры, и ресторан в Пушкинском заповеднике.
«Мы пытаемся превратить типично советский пейзаж в абсурдный,
не бытовой», — говорит режиссер.
Интересно, что в театре не рекомендуют смотреть «Wonderland-80»
зрителям младше 18 лет, хотя в нем нет ни обнаженных тел, ни физиологических
провокаций. Нецензурной брани немного — только та, что от Довлатова.
Просто, по словам Богомолова, его спектакль не настраивает зрителей
на оптимистический лад. Наоборот, пространство СССР 80-х годов, откуда
есть возможность вырваться только у евреев, вызывает ощущение
обреченности, остановившегося времени и заставляет сделать к финалу
не очень веселые выводы о том, на что похожа наша сегодняшняя
жизнь.
Ольга Романцова, новостной портал GZT. RU
