Герой обиженного времени
-
-
Герой обиженного времени
«В 1991 году не стало государства, где было так мало еды
и так мало свободы, что если бы оно не огородилось колючей
проволокой, весь народ ломанулся бы вон, и государство это
осталось бы без народонаселения. Пусть земля ему будет пухом».
Константин Богомолов, режиссер спектакля «Wonderland-80» помещает это
в театральной программке «вместо эпиграфа и эпитафии». Эпитафии тому
приснопамятному «совку», всех прелестей которого самому Богомолову не довелось
испытать в полной мере, «эсэсэсэрия» скончалась, когда будущему режиссеру
было всего-то 16. А вот, поди ж ты, ее приметы и проявления
не дают покоя, будоражат, совсем как живые, и лезут из всех
щелей богомоловских спектаклей, даже если это «Отцы и дети» или «Волки
и овцы». С этим полумифическим для него миром режиссер не устает
выяснять вполне реальные отношения. Почему? Это вопрос личностного
характера, и ответ на него, конечно же, может дать только сам
режиссер.
А вот тут стоит на минуту остановиться, потому что в искусстве,
наверное, нет ничего более ценного, чем личность художника, в нем
проявляющаяся. Это куда важнее, чем все сюжеты и правила, по которым
слагается спектакль. У нас не счесть режиссеров-интерпретаторов,
десятилетиями не устающих доказывать свою «верность автору»
и не желающих вступать с ним не то что
в конфронтацию, но даже в диалог. Скучнее этого ничего быть
не может. И бесполезнее для живого театра. Это поняли уже, кажется,
даже школьники-участники классических «культпоходов».
Константин Богомолов, по счастью, принадлежит к не столь
уж и многочисленной категории режиссеров-авторов. Авторов
в литературном и театральном смыслах. Все инсценировки он делает
сам — под свой конкретный спектакль, впрочем, и готовые пьесы
претерпевают изменения. На его спектаклях, особенно последних лет,
ты никак не можешь остаться спокойным зрителем, и уж тем
более все до конца принять и просто понять. Потому что тебе
в любом случае показывают не Островского, Тургенева или Бомарше,
а их отражения в глазах, мозгах и чувствах современного
человека из поколения 30-летних, отнюдь не отличающегося
уравновешенностью восприятия, но везде находящего живой конфликт
и повод ввязаться в интеллектуальную драку. Но даже если зрителю
кажется, что никаких поводов к этим конфликтам нет, он все равно
одним своим присутствием на спектакле будет в них втянут —
и станет раздражаться, злиться, спорить. В общем, режиссер явно
заинтересует и зацепит за живое.
Вот, например, нынешний «Wonderland» в Табакерке. Интересно,
приходила ли кому-либо до сей поры в голову мысль сочетать
беззаконным сценическим браком прозу Сергея Довлатова и фантастические
видения Льюиса Кэрролла, «Заповедник» и «Алису в стране чудес»?
В той самой «Wonderland», которую у нас иначе, чем «страна дураков»,
и не именовали? Дальше можно оставить место еще для сотни вопросов
из категории «как?», «зачем?» и «для чего?» А результат
получился неожиданным и парадоксальным. Вязкий, хрестоматийный,
ностальгический, растиражированный в анекдотах и в спектаклях
самого Богомолова «совковый» быт, опрокинувшись в неведомое нам
«зазеркалье», вдруг приобрел какой-то символический, мифический окрас. Этот
канувший в Лету мир здесь действительно стал мифом, провалился, подобно
Алисе, в сказочные бездны, донельзя смешные и одновременно жутковатые.
Встал на один уровень с упомянутым «Зазеркальем» или «Лукоморьем».
А раз это явления одного порядка, то не все ли равно,
где остановится падение То-ли-Алисы-то-ли-Маши (Яна Сексте), тем более что
кэрролловским Шляпнику и Мартовскому зайцу не составит труда сдвинуть
бокалы (отнюдь не с чаем) не где-нибудь,
а в забегаловке под названием «Лукоморье» из некогда реальных
Пушкинских Гор. А сегодня там, под сенью «пушкинских аллей», запросто
бродит Бармаглот, снуют под ногами «хливкие шорьки», а с какого-нибудь
забора дружелюбно поглядывает Шалтай-Болтай. Если Богомолову хотелось эпитафии,
то она бесспорна. Настолько, что дальнейшая оглядка на похороненный
им мир будет лишена смысла.
Здесь даже парадная брежневская фотография обернется «портретом Дориана Грэя»:
генсек стремительно состарится на наших глазах, меж тем как жизнь реальная
впадет в ступор неизменности. И разве не к месту ввернуть
кэрролловскую фразу: «Время на нас обиделось»? А тут запоет Зыкина
«Течет река Волга», и вдруг кольнет тебя какой-то новый жутковатый смысл:
«а мне семнадцать лет», «а мне уж тридцать лет», «седьмой
десяток лет» — а Волга течет и течет, а жизнь все стоит
и стоит. Здесь эти песни, что Зыкиной, что Пугачевой, — не ностальгический
аккомпанемент, не знаковая примета времени, но часть
эпитафии. И такая тоска в глазах персонажей, такая
безысходность — сама собой голова втягивается в плечи, а плечи
опускаются, хоть ложись да помирай. А тут еще Алиса-Маша-Ангел
заторможенно ведет обратный отсчет: «десять, девять, восемь…» И вместо
«старта» грянет хрестоматийное «Поехали!» — встрепенулись, вскочили,
опрокинули себе на головы по ведру водки (отечественный синоним живой
воды?) и… упали замертво. Если это жизнь, то ее и впрямь стоило
похоронить, забив в могилу осиновый кол.
При этом (и тут уж режиссер вправе спорить с критиком) кажется, что
для Константина Богомолова отнюдь не принципиально, чьих персонажей
он зовет на сцену. Довлатовский «Заповедник» — прекрасный повод
высказаться о том, что у тебя болит, а всех героев спектакля запросто
можно объединить в категорию «хомо советикус». Они и представляются
в спектакле: «Борис такой-то» (Дмитрий Куличков), «Татьяна такая-то»
(Олеся Ленская) и т.д. И как-то ведь удается, не уходя
от конкретики роли, сыграть «всех», замурованных на десятилетия
в этой самой «Wonderland», где Ленинград и «заповедник» — лишь
два фрагмента одного целого. И не надо выстраивать отдельных
декораций, достаточно намека на питерские крыши и деревенское
убожество с забитыми фанерой окнами (сценография Ларисы Ломакиной).
И главное, удается сыграть эту обезличенность, затерянность где-то «между»
(времен, стран, людей) и, в конце концов, полное непонимание того,
кто же ты есть на самом деле. Когда человек снимает маску
и вдруг обнаруживает, что лица-то уже нет, стерлось. Как у гэбиста
Беляева (Алексей Золотницкий). И тогда он начинает стаскивать
с себя форменную одежду, словно доставая на свет божий спившегося
старичка с трясущимися руками, хлещущего водку стаканами
и отправляющегося играть «в команде молодости нашей», едва увидев
хоккейную клюшку. А как виртуозно его правильные, затверженные речи
накладываются на звучание заевшей пластинки, монотонно-безнадежное.
А Роза Хайруллина — Учительница первая моя, Мама Натэллы, Белая
Королева и прочая. Она бродит, как привидение, как неупокоенная душа,
то и дело реинкарнируясь в кого-то, и этот кто-то все
«не тот».
И ведь при этом совсем не хочется употреблять слово «абсурд». У нас
это понятие как-то не прижилось. И лишь по той простой причине, что
вряд ли стоит изобретать особый жанр и стиль искусства, коль вся
обыденность нашей с вами жизни им пропитана настолько, что это стало
нормой. А в спектакле Богомолова это понятно без перевода: сгущенная
до предела, сжатая до последнего миллиметра абсурдность нормы.
И вот, как-то во все это втянувшись, очутившись внутри «Wonderland»,
поневоле начинаешь мысленно усовершенствовать «картинку» (о чем тебя,
собственно, никто и не просит). Вот кабы убрать штампованные
ангельские крылья у Алисы-Маши, право, тут и без небесных
представителей можно разобраться. Или чуть-чуть убавить периодическое актерское
комикование: ведь эти «хомо советикус» друг другу отнюдь не смешны,
а зрителю почуять жутковатый гротеск в обыденных речах куда
интереснее, чем реагировать на уже расставленные акценты. Для этого есть
ситкомы.
А вот куда Константин Богомолов шагнет дальше, оставив «Wonderland», очень
любопытно. Он столько режиссерских троп уже исходил как неожиданных, так
и предсказуемых, но этот спектакль все же видится неким
промежуточным финалом, за которым угадывается дорога новая. Тем более что
и в нашем новом мире, еще не заслужившем от режиссера
эпитафии, столько несовершенств…
Ирина Алпатова, газета «Культура»
