Июнь

• 

Герой обиженного времени

Герой обиженного времени

«В 1991 году не стало государства, где было так мало еды и так мало свободы, что если бы оно не огородилось колючей проволокой, весь народ ломанулся бы вон, и государство это осталось бы без народонаселения. Пусть земля ему будет пухом». Константин Богомолов, режиссер спектакля «Wonderland-80» помещает это в театральной программке «вместо эпиграфа и эпитафии». Эпитафии тому приснопамятному «совку», всех прелестей которого самому Богомолову не довелось испытать в полной мере, «эсэсэсэрия» скончалась, когда будущему режиссеру было всего-то 16. А вот, поди ж ты, ее приметы и проявления не дают покоя, будоражат, совсем как живые, и лезут из всех щелей богомоловских спектаклей, даже если это «Отцы и дети» или «Волки и овцы». С этим полумифическим для него миром режиссер не устает выяснять вполне реальные отношения. Почему? Это вопрос личностного характера, и ответ на него, конечно же, может дать только сам режиссер.

А вот тут стоит на минуту остановиться, потому что в искусстве, наверное, нет ничего более ценного, чем личность художника, в нем проявляющаяся. Это куда важнее, чем все сюжеты и правила, по которым слагается спектакль. У нас не счесть режиссеров-интерпретаторов, десятилетиями не устающих доказывать свою «верность автору» и не желающих вступать с ним не то что в конфронтацию, но даже в диалог. Скучнее этого ничего быть не может. И бесполезнее для живого театра. Это поняли уже, кажется, даже школьники-участники классических «культпоходов».

Константин Богомолов, по счастью, принадлежит к не столь уж и многочисленной категории режиссеров-авторов. Авторов в литературном и театральном смыслах. Все инсценировки он делает сам — под свой конкретный спектакль, впрочем, и готовые пьесы претерпевают изменения. На его спектаклях, особенно последних лет, ты никак не можешь остаться спокойным зрителем, и уж тем более все до конца принять и просто понять. Потому что тебе в любом случае показывают не Островского, Тургенева или Бомарше, а их отражения в глазах, мозгах и чувствах современного человека из поколения 30-летних, отнюдь не отличающегося уравновешенностью восприятия, но везде находящего живой конфликт и повод ввязаться в интеллектуальную драку. Но даже если зрителю кажется, что никаких поводов к этим конфликтам нет, он все равно одним своим присутствием на спектакле будет в них втянут — и станет раздражаться, злиться, спорить. В общем, режиссер явно заинтересует и зацепит за живое.

Вот, например, нынешний «Wonderland» в Табакерке. Интересно, приходила ли кому-либо до сей поры в голову мысль сочетать беззаконным сценическим браком прозу Сергея Довлатова и фантастические видения Льюиса Кэрролла, «Заповедник» и «Алису в стране чудес»? В той самой «Wonderland», которую у нас иначе, чем «страна дураков», и не именовали? Дальше можно оставить место еще для сотни вопросов из категории «как?», «зачем?» и «для чего?» А результат получился неожиданным и парадоксальным. Вязкий, хрестоматийный, ностальгический, растиражированный в анекдотах и в спектаклях самого Богомолова «совковый» быт, опрокинувшись в неведомое нам «зазеркалье», вдруг приобрел какой-то символический, мифический окрас. Этот канувший в Лету мир здесь действительно стал мифом, провалился, подобно Алисе, в сказочные бездны, донельзя смешные и одновременно жутковатые. Встал на один уровень с упомянутым «Зазеркальем» или «Лукоморьем». А раз это явления одного порядка, то не все ли равно, где остановится падение То-ли-Алисы-то-ли-Маши (Яна Сексте), тем более что кэрролловским Шляпнику и Мартовскому зайцу не составит труда сдвинуть бокалы (отнюдь не с чаем) не где-нибудь, а в забегаловке под названием «Лукоморье» из некогда реальных Пушкинских Гор. А сегодня там, под сенью «пушкинских аллей», запросто бродит Бармаглот, снуют под ногами «хливкие шорьки», а с какого-нибудь забора дружелюбно поглядывает Шалтай-Болтай. Если Богомолову хотелось эпитафии, то она бесспорна. Настолько, что дальнейшая оглядка на похороненный им мир будет лишена смысла.

Здесь даже парадная брежневская фотография обернется «портретом Дориана Грэя»: генсек стремительно состарится на наших глазах, меж тем как жизнь реальная впадет в ступор неизменности. И разве не к месту ввернуть кэрролловскую фразу: «Время на нас обиделось»? А тут запоет Зыкина «Течет река Волга», и вдруг кольнет тебя какой-то новый жутковатый смысл: «а мне семнадцать лет», «а мне уж тридцать лет», «седьмой десяток лет» — а Волга течет и течет, а жизнь все стоит и стоит. Здесь эти песни, что Зыкиной, что Пугачевой, — не ностальгический аккомпанемент, не знаковая примета времени, но часть эпитафии. И такая тоска в глазах персонажей, такая безысходность — сама собой голова втягивается в плечи, а плечи опускаются, хоть ложись да помирай. А тут еще Алиса-Маша-Ангел заторможенно ведет обратный отсчет: «десять, девять, восемь…» И вместо «старта» грянет хрестоматийное «Поехали!» — встрепенулись, вскочили, опрокинули себе на головы по ведру водки (отечественный синоним живой воды?) и… упали замертво. Если это жизнь, то ее и впрямь стоило похоронить, забив в могилу осиновый кол.

При этом (и тут уж режиссер вправе спорить с критиком) кажется, что для Константина Богомолова отнюдь не принципиально, чьих персонажей он зовет на сцену. Довлатовский «Заповедник» — прекрасный повод высказаться о том, что у тебя болит, а всех героев спектакля запросто можно объединить в категорию «хомо советикус». Они и представляются в спектакле: «Борис такой-то» (Дмитрий Куличков), «Татьяна такая-то» (Олеся Ленская) и т.д. И как-то ведь удается, не уходя от конкретики роли, сыграть «всех», замурованных на десятилетия в этой самой «Wonderland», где Ленинград и «заповедник» — лишь два фрагмента одного целого. И не надо выстраивать отдельных декораций, достаточно намека на питерские крыши и деревенское убожество с забитыми фанерой окнами (сценография Ларисы Ломакиной).

И главное, удается сыграть эту обезличенность, затерянность где-то «между» (времен, стран, людей) и, в конце концов, полное непонимание того, кто же ты есть на самом деле. Когда человек снимает маску и вдруг обнаруживает, что лица-то уже нет, стерлось. Как у гэбиста Беляева (Алексей Золотницкий). И тогда он начинает стаскивать с себя форменную одежду, словно доставая на свет божий спившегося старичка с трясущимися руками, хлещущего водку стаканами и отправляющегося играть «в команде молодости нашей», едва увидев хоккейную клюшку. А как виртуозно его правильные, затверженные речи накладываются на звучание заевшей пластинки, монотонно-безнадежное. А Роза Хайруллина — Учительница первая моя, Мама Натэллы, Белая Королева и прочая. Она бродит, как привидение, как неупокоенная душа, то и дело реинкарнируясь в кого-то, и этот кто-то все «не тот».

И ведь при этом совсем не хочется употреблять слово «абсурд». У нас это понятие как-то не прижилось. И лишь по той простой причине, что вряд ли стоит изобретать особый жанр и стиль искусства, коль вся обыденность нашей с вами жизни им пропитана настолько, что это стало нормой. А в спектакле Богомолова это понятно без перевода: сгущенная до предела, сжатая до последнего миллиметра абсурдность нормы. И вот, как-то во все это втянувшись, очутившись внутри «Wonderland», поневоле начинаешь мысленно усовершенствовать «картинку» (о чем тебя, собственно, никто и не просит). Вот кабы убрать штампованные ангельские крылья у Алисы-Маши, право, тут и без небесных представителей можно разобраться. Или чуть-чуть убавить периодическое актерское комикование: ведь эти «хомо советикус» друг другу отнюдь не смешны, а зрителю почуять жутковатый гротеск в обыденных речах куда интереснее, чем реагировать на уже расставленные акценты. Для этого есть ситкомы.

А вот куда Константин Богомолов шагнет дальше, оставив «Wonderland», очень любопытно. Он столько режиссерских троп уже исходил как неожиданных, так и предсказуемых, но этот спектакль все же видится неким промежуточным финалом, за которым угадывается дорога новая. Тем более что и в нашем новом мире, еще не заслужившем от режиссера эпитафии, столько несовершенств…

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Константин Богомолов соединил Кэрролла и Довлатова

Константин Богомолов соединил Кэрролла и Довлатова
В Театре-студии п/р Олега Табакова Константин Богомолов поставил спектакль «Wonderland-80»

Название спектакля «Wonderland-80» в Театре-студии Олега Табакова отсылает нас сразу к сказке Льюиса Кэрролла и к Олимпиаде-80, которая случилась между первым вариантом «Заповедника» Сергея Довлатова, написанным в 1978 году в Ленинграде, и вторым, нью-йоркским, датированным 83-м годом. Самый пессимистичный роман писателя и культовый образец английского абсурдизма вглядываются друг в друга, как в зеркало. Константин Богомолов сначала репетировал их по отдельности, но потом, видимо, почувствовал, что обе эти истории непостижимым образом переплелись. Жанр спектакля определен как эпитафия по государству, которого не стало в 1991 году, государству, «огороженному колючей проволокой, чтобы народ не ломанулся бы вон» — как-то так. Впрочем, в эпитафии отчетливо проступают черты антиутопии и сатиры — наш современный заповедник хоть и лишен колючей проволоки, и открыт всем ветрам, а признаки зачарованного зазеркалья и бесконечного падения вниз проступают все отчетливее. Что толку в открытых государственных границах, если ты уже пересек «горизонт событий», то бишь границу черной дыры времени.

Довлатовский Борис Алиханов в спектакле утратил фамилию и стал Борисом таким-то, одним из нас, в исполнении очень органичного актера Дмитрия Куличкова. Кстати, голубоглазого блондина, чья внешность иронично сочетается с «еврейством», которое безошибочно высчитывали в лирическом герое Довлатова обитатели «Заповедника». Осталась без фамилии и жена Татьяна такая-то (Олеся Ленская) — случайная знакомая на ленинградской крыше, ставшая судьбой.

Вдвоем они подманивают с неба задиристого ангела в пионерском галстуке, пальто с чужого плеча и крылышками из газет — дочку Машу, которая вполне могла бы подружиться с Алисой Плезенс Лиддел (Яна Сексте). Ангел терпит зуботычины первой учительницы, тоскует по отцу и поднятым средним пальцем недвусмысленно комментирует словоблудие Его Величества Гэбиста Беляева (Алексей Золотницкий), который в подпитии не может больше скрывать свои вполне диссидентские взгляды.

Социальный сарказм режиссера точно подстегивает актеров. Подвижного, как ртуть, Алексея Комашко в роли члена СС (писателей) Потоцкого, которого лихорадит от водки и пустоты.

Нутряного Павла Ильина в роли добродушного фашиста Мишки («специально для спектакля обученного играть на баяне Пугачева», — хвастает программка). Обжигающую, как оголенный провод, Розу Хайруллину в ролях училки-садистки, помешанной на Пушкине экскурсовода Виктории Альбертовны, Белой Королевы.

Изящный абсурдистский юмор Кэрролла легко рифмуется с агонией советского заповедника. Бесконечное падение на дно бездонного колодца, превратившееся в привычку. Внезапно наступившее «Вчера» и «Завтра», которое никогда не станет «Сегодня». Безумное чаепитие, о котором возвещают два законченных алкаша в забегаловке на фоне псковских далей.

Впрочем, рифмы с Кэрроллом — не самоцель для режиссера, скорее, изящная огранка. Он ставит именно «Заповедник», лишив его безнадежного довлатовского финала, в который надежду привнесла сама жизнь («Я даже не спросил — где мы встретимся? Это не имело значения. 
Может быть, в раю. Потому что рай — это и есть место встречи»). Богомоловский финал растворяется в литературной игре и нешуточном отчаянии. 

Борис такой-то не успевает проводить жену с дочерью, не успевает услышать от нее: «Мы еще встретимся». Разрыдается и затихнет на груди у Белой Королевы, проповедующей свое зазеркальное смирение: «Завтра никогда не бывает сегодня! Просто ты не привык жить в обратную сторону ». Что может быть страшнее упущенного шанса?!

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Роза Хайруллина: «Я советский рубль»

Роза Хайруллина: «Я  советский рубль»

Эта актриса стала самым ярким открытием последнего театрального сезона. Критики называют ее «уникальной», «пронзительной» и просто «великой». Без Розы Хайруллиной сейчас не обходится ни одна новая постановка «Табакерки». Ее последняя премьера — спектакль режиссера Константина Богомолова «Wonderland-80».

 — Как вы думаете, все зрители примут спектакль, в котором режиссер довольно не лицеприятно говорит о нашем прошлом?

 — Мне нравится эта жесткость. От прошлого многие отворачиваются, а я не хочу. Как я могу убегать от своего прошлого? У меня — Розы Хайруллиной — ничего не изменилось за 30 лет. Цвет платьев поменялся, босоножки стали другие, вот линзы появились, но по большому счету ничего не изменилось. Этот спектакль не примут упакованные люди, упакованные в смысле сердца. Как Майкл Джексон боялся бактерий и прятался все время, так и от этого многие будут прятаться. Ну и бог с ними. Я не доллар, я  советский рубль.

 — Сложно играть несколько персонажей одновременно?

 — «Wonderland-80» требует внутренней сосредоточенности. В день этого спектакля я почти ни с кем не разговариваю. Несмотря на то, что роли очень маленькие, они требуют предельной концентрации. Похоже на то, как мозаику складываешь и боишься упустить что-нибудь. Думаешь, как один камешек лучше прилепить к другому. У меня здесь не много персонажей. Я играю один тип человеческой личности, которая живет так, будто ее и нет совсем.

 — Вас называют трагической актрисой. Вы согласны с таким определением?
 — Да, у меня трагическое мироощущение. В профессии уже все до меня открыто и сыграно, хочется чего-то другого. Актерство не заключается в том, чтобы сказать ту или иную фразу лучше. Сегодня ты сказала лучше, завтра — другая актриса. Иногда говоришь себе: «Роза, ты полное говно». И такое случается регулярно. А выходить на сцену покрасоваться… Театр для другого. Как хорошо Шекспир написал: «В театре надо жить с ощущением смерти». А иначе не стоит этим заниматься. У меня в жизни было много трагических ситуаций, которые перевернули мое сознание. И я сквозь эту призму воспринимаю все. У меня столько смертей было. Я потеряла всю семью за один месяц. Семь человек. Я тогда думала, что живу в морге. Это было 12 лет назад. Как я жила в те годы, я не знаю, они вычеркнуты из моей памяти. Я изменилась очень сильно, поняла всю суетность человека. Ушла из театра на какое-то время, потому что мне нечего было сказать.

 — А почему решили вернуться обратно в театр?
 — Честно? Я бы спилась тогда. Понимаете, человек проходит через все. Главное — не надо этого бояться. Это, кстати, снова к разговору про «Wonderland-80». Человек проживает этап обливания водкой, но и это проходит. 

 — Артисту легче спиться, чем обычному человеку?
 — Намного, там же другое восприятие мира. И столько самолюбия, столько тщеславия и амбиций. У меня вот нет амбиций. Мне хорошо однажды сказали, что у меня будка в театре. Такая внешность, такой рост — на многое рассчитывать не должна. Правда, на актерскую судьбу мне жаловаться грех. В театре у меня всегда было хорошо с ролями. Переиграла почти всю классику: Шекспир, Уильямс, Горький, Толстой, Брехт.

 — «Табакерка» уже успела стать для вас домом?
 — Ну, она создавалась как театр-дом. Но пока рано об этом судить, я здесь всего год. Мы как терем-теремок: сначала один зашел, потом второй, третий. Я всегда отдавала себе отчет, что таких, как я, половина Москвы. Я ничем не удивлю, я не какая-то особенная. Человек может работать везде, и мне не страшно сейчас, побыв в столице, уехать, например, в Архангельск. Я в жизни ничего не боюсь.

                                                                                                                                                             Анастасия Калачева, журнал «Ваш досуг»