Октябрь

• 

«Волки и овцы». Театр под руководством О. Табакова

«Волки и овцы». Театр под руководством О. Табакова

Здесь носят грубые солдатские шинели и черносотенские косоворотки. Чеканят шаг под немецкие марши, вскидывая руку в нацистском приветствии. Акробатически совокупляются под кабаретный мотивчик. Отдают честь и неуклюже крестятся. Бредят и грезят. Все во всё оборачиваются: стулья — в иконы, люди — в собак и лошадей, собаки — в людей. Живую таксу с фатой на голове несут под венец. Баллотируются в депутаты. Пьют и прикуривают. В общем, играют спектакль «Волки и овцы». Пьеса Островского.

Такой спектакль хорошо ставить в 20 лет, отчаянно заявляя о разрыве с классическими канонами и причисляя себя к лику остросовременных новаторов — идейных, не формальных только. Причем европейского толка. В прилагающемся к программке свежем номере журнала «Театральный подвал» режиссер Константин Богомолов едко сравнил «французское с нижегородским» — в театральном аспекте, явно тяготея к первому. Но от режиссера, которому давно уже не 20, более того, занесенного в реестр «лучших постановщиков своего поколения» (а может, и не только его), интеллектуала и профессионала, поневоле ждешь чего-то большего, нежели изобретение велосипеда, на котором в той же Европе давно уже ездят. И даже успели пересесть на более комфортные средства передвижения. Репутация у него уже такая: если счет, то гамбургский. А по счетам трактирным и без Богомолова есть кому ответить.

Константину Богомолову очень хочется театра социального. Жесткого. Беспощадного даже. Находящегося не столько в эстетическом контексте, сколько в реально-жизненном. Причем хочется высказаться от первого лица, внятно донести до зрителя свою точку зрения, свое определенное отношение к происходящему в современной России. Возразить нечего, стремление достойное, многих посещающее. Но нет ни адекватного сегодняшнего драматургического материала, ни, вероятно, неких чисто театральных «технологических» идей, когда о самом больном можно говорить хоть на примере телефонной книги. Тогда и начинается знакомая «игра со смыслами». Совершается открытие: как современно звучит сегодня Островский. Или Шекспир. Или Гоголь. Подобные открытия, конечно, полагается делать даже не на первом курсе соответствующего вуза, но еще на школьной скамье. Или их хотя бы публично не озвучивать. Причем хорошо бы учитывать разницу между современностью в ее глобальных связях с «вечностью» и преходящей злободневностью. Впрочем, как-то неловко изрекать все эти банальности в адрес очень уважаемого автором данных строк режиссера Богомолова, но ведь неловко и воспринимать их со сцены.

От режиссера, конечно же, никто не ждал «Малого театра», хотя и там, касательно Островского, возможны свои открытия и находки. Да и не о защите чести и достоинства драматурга речь, это не менее банально. Островский здесь вроде бы современно «интерпретируется», но как-то уж слишком плоско и грубо. Будто его упрямо тянут за уши, причем в разные стороны: в первые десятилетия века минувшего, с налетом пародийного декаданса, и в наш нынешний хаос, пропахший цинизмом, торгашеством и ханжеством пополам с хамством до омерзения. Где надо — дописываются реплики, где не надо — вымарываются целые эпизоды. Текст, впрочем, сохранен. В отдельные же моменты режиссер словно бы нажимает на невидимую педаль, и актеры послушно и со значением произносят словечки: «баллотируюсь в депутаты» или «эти питерские». Зрители не менее послушно реагируют и даже иногда подхлопывают.

Впрочем, не хочется, чтобы у читателя создавалось впечатление, будто «Волки и овцы» в «Табакерке» — абсолютно провальный спектакль. Совсем даже нет, он по-своему талантлив, а режиссеру по-прежнему не откажешь в работе ума и фантазии. Но здесь как-то сложно увязать все в один логический узел. Вот, например, сценография Ларисы Ломакиной явно делит тесное сценическое пространство на две полярные половинки — черную и белую, между которыми границей — красная полоса. Меж тем в самом спектакле никакой градации на «черных» и «белых», равно как на «волков» и «овец», не наблюдается. И уж если и рождается какое-либо ощущение, то - прочной паутины, которую виртуозно ткут все без исключения, и сами же в ней запутываются. Такой вот достаточно единый деградирующий мирок, представителям которого не то что сочувствовать не хочется, но даже попытка понимания не нужна — все ясно, как на ладони, все «в лоб». Хотя, конечно, и Островский подтекстами не грешил. 

У нынешних персонажей складываются совершенно иные взаимоотношения, без намека на доверие и понимание. Их диалоги походят то на маленькие поединки, то на подготовку к ним, когда противник-оппонент словно бы оценивается, ощупывается взглядом, интонационно проверяется. Здесь, между прочим, есть все те же знаменитые «петельки-крючочки», только «крючочки» острее, ненароком оцарапать могут. Как царапают сегодняшний слух все эти «Меропы», да «Вуколы». Речь явно подчинена ритмам сегодняшнего дня, да и вообще интонационное звучание спектакля — явная режиссерская удача, поддержанная актерами.

Не сопротивляются они и приметам этих нынешних, иных взаимоотношений. Более того, старая дева Мурзавецкая (Роза Хайруллина) не просто отвечает на сексуальный призыв уездного мачо Чугунова (Александр Фисенко), но и сама переполнена любовным томлением. В отсутствии одного любовника, недолго думая, кидается на другого, дворецкого Павлина (Ильяс Тамеев), эдакого горца с кинжалами, обученного притом православным песнопениям. В тех же акробатических приемах Чугунов — Фисенко «оприходывает» томную Купавину (Дарья Мороз), не встречая никакого отпора. Секс-услуги оказываются не за просто так, но оцениваются: подложным ли векселем, подписью ли на чистом листе бумаги. Коли уж и есть тут искреннее чувство, так это у допившегося до чертиков Аполлона Мурзавецкого (Дмитрий Куличков) к дворовой собаке Тамерлану. И ответное чувство — у Тамерлана. Несмотря на кличку, собака эта женского пола и в девичьем обличье Яны Сексте. Она скулит, подвывает, ластится к хозяину, скалится на его недоброжелателей. Дело, как уже говорилось, заканчивается смешанным браком: недочеловека и больше, чем собаки. Правда, это подается в приеме «сна». Актриса, впрочем, еще раз обернется — попом, благословляющим новобрачных, который вдруг некстати залает… Равно как, по ощущениям, некстати изобразит Мурзавецкий — Куличков тот самый нацистский жест. Да и вообще вся эта немецкая музычка, видимо, очень нужна режиссеру, углядевшему в России первых десятилетий минувшего века предпосылки русского нацизма. Но вот здесь-то Островский, и так глядящий на нас вполоборота, и вовсе отвернулся.

Куда более внятно звучит современный криминальный акцент: с виртуозным знанием его технологии, с подлогами и разоблачениями. «Питерский» Беркутов (Сергей Угрюмов) вместе со своим «человеком» Славиком (Вячеслав Чепурченко), явившийся разоблачать козни Чугунова и его дурковатого племянника Горецкого (Андрей Фомин), — явный привет товарищам из ЧК. Вот и малолетний сынок Чугунова так прямо и делает вывод: «Папа, за тобой пришли». А беременная жена тут же тянет на сцену, видимо, загодя собранные узлы в дорогу дальнюю.

На фоне всех этих деградирующих человечков разве что Глафира (Анна Чиповская) и Лыняев (Павел Ильин) кажутся людьми покрепче и поживее. Да и гротеска им отмерено поменьше, а останки ускользающей «психологии» они поймать успели. Что же до знаменитой Розы Хайруллиной, то она в очередной раз доказала, что может вписаться в любые стили и приемы, но способна на большее.

Это же относится и к Константину Богомолову. После его классного спектакля «Старший сын» в той же «Табакерке», который явно перевел его в ранг «взрослых» постановщиков, способных конкурировать уже не только с режиссерами своего поколения (которых по пальцам перечесть, причем на одной руке), но и с прочими мастерами, так и хотелось следить за эволюцией этого взросления. А тут умный и талантливый постановщик вдруг решил снова впасть в режиссерское «детство» и доказывать очевидное. Быть может, и самому себе. Впрочем, он - человек меняющийся и любящий всяческие поиски и эксперименты. Очень хочется верить, что найдет нечто более стоящее.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Белокурая бестия играет и выигрывает

Белокурая бестия играет и выигрывает
В «Табакерке» конвертировали пьесу Островского

Режиссер Константин Богомолов не перестает удивлять зрителей. Угадать, что он предпримет в очередной своей постановке, невозможно. Так, из спектакля «Волки и овцы» по пьесе Островского, премьера которого прошла в минувший четверг на сцене Театра под руководством Олега Табакова, начисто исчезли как привычные приметы купеческого быта, так и хрестоматийные трактовки образов.

Богомолов обошелся с комедией Островского как ученый химик, который с помощью нескольких манипуляций превращает солоноватую воду в перенасыщенный солевой раствор. Лукавое жизнелюбие, с которым принято ставить Островского в отечественном театре, в его спектакле стало острой сатирой. Герои «певца московского быта», умеющие извлечь выгоду из любой ситуации, пройдя сквозь театральную реторту, стали людьми холодными, расчетливыми и на редкость циничными.

Беркутов (Сергей Угрюмов), приехавший из Петербурга, в этом спектакле — дока по части выгодных инвестиций капитала в провинциальный бизнес, и даже женитьба на Купавиной для него — очередное выгодное предприятие. Местный секс-символ аферист Чугунов (Александр Фисенко) заводит шашни и с Мурзавецкой, и с Купавиной и, пользуясь удобным случаем, обводит обеих благодетельниц вокруг пальца. А юные девушки вроде Глафиры (Анна Чиповская) и молодые женщины хладнокровно рассчитывают, как бы продать себя подороже.

Но главный химический эксперимент режиссера связан с религиозным ханжеством, которое в «Волках и овцах» стало предметом авторских насмешек. Богомолов создает на сцене выморочный мир, в котором нет ни одного верующего человека. Зато налицо все внешние признаки религиозности: молитвы, кресты, поклоны. Они в спектакле выглядят как привычный повседневный ритуал вроде утренней гимнастики или чистки зубов перед сном.

Действие спектакля разворачивается в Пасхальное воскресенье, и, прежде чем заняться подлогом или утолить приступ похоти, герои непременно произнесут «Христос воскресе» или прочтут молитву.

Хотя режиссер издевается явно не над православием: роль икон на сцене играют венские стулья с витыми спинками, а крестятся герои не справа налево, как положено, а, наоборот, слева направо, порой не дотягивая руку до крестного знамения. Режиссер высмеивает общество, в котором религиозность становится одной из обязанностей примерного гражданина.

Такое чаще всего случается в тоталитарных государствах, и неудивительно, что одним из химических катализаторов спектакля становится его «немецкий акцент». На сцене звучат бравурные марши и песенки 30-х годов. Красавец блондин Славик, человек Беркутова (Вячеслав Чепурченко), похож на « белокурого бестию », который для своего хозяина готов расшибиться в лепешку. Надо — пепельницей поработает, надо — обыск у Мурзавецкой устроит и отыщет тайник, где хитрая старуха прятала сбережения. Холодноватая Купавина (Дарья Мороз) похожа на Марлен Дитрих времен фильма «Голубой ангел», а замечательная Мурзавецкая (Роза Хайруллина) — на брехтовскую героиню и на юродивую одновременно.

И хотя за бортом остались сцены, в которых не найдешь сатирической остроты, процесс конвертации прошел успешно. Придуманная режиссером модель работает без сучка и задоринки, каждое лыко здесь в строку, а неожиданные придумки возникают одна за другой, как кролики из цилиндра фокусника в каком-нибудь немецком кабаре. В мире, придуманном Богомоловым, можно выжить, только руководствуясь принципом «человек человеку — волк». Не умеешь быть волком — превратишься из человека в собаку. Как Аполлон Мурзавецкий (Дмитрий Куличков), который в финале свертывается клубком у тетушкиных ног.

Режиссер Константин Богомолов: «Когда я перечел пьесу, она показалась мне мрачной».

«Немецкая тема в спектакле возникла, когда мы задумались о смысле пьесы «Волки и овцы» и о попытке соотнести придуманную Островским историю с сегодняшним днем. Выяснилось, что в его комедии сейчас гораздо более ярко стали проступать тоталитарные тона, чем в прошлом веке, да и еще несколько лет назад. Когда я перечел эту пьесу, она показалась мне не веселой и жизнелюбивой, а скорее мрачной и даже жутковатой. Меня поразила в ней не только тема тотального ханжества, но и полное отсутствие чувственных взаимоотношений между людьми. Они говорят о любви, но она неразрывно связана с темой купли продажи. Я бы сказал, что «Волки и овцы» — пьеса поразительно западная: в ней нет сентиментальности и очень жестко выстроенная интрига».

Ольга Романцова, газета «Газета»

Волков — бояться! К овцам — не ходить!

Волков — бояться! К овцам — не ходить!

Вслед за вызвавшей не самый радушный прием у критиков «Женитьбой Фигаро» в МХТ Константин Богомолов выпустил «Волков и овец» в «Табакерке». Режиссерский почерк молодого интеллектуала в этой постановке изменился мало, но сценический текст кажется тут написанным куда более мастеровитой и даровитой рукой.

В новейшей театральной истории эталонную постановку по «Волкам и овцам» сделал конечно же Петр Фоменко. В его давнем, выпущенном еще в ГИТИСе спектакле впервые засветились (и в нынешнем, пошловатом, и в обычном возвышенном смыслах) главные звезды нынешней фоменковской труппы. Так что обращение к пьесе Островского в «Табакерке» стало в первую очередь испытанием для ее актерской команды. Уж очень свежи по сей день в памяти театралов сестры Кутеповы, игравшие волчицу Мурзавецкую и овечку Купавину эдакими пушистыми, но когтистыми кошечками, Глафира Галины Тюниной, усмирявшая Лыняева одним взмахом длинных ресниц, сам смешной увалень (у Островского есть словечко повкуснее — «телепень») Лыняев, восхитительно сыгранный Юрием Степановым.

Это заочное соревнование с легендарным спектаклем «Табакерка» выдержала с честью. В новых «Волках и овцах» есть то легкое дыхание, которое отличает талантливый спектакль от спектакля, интересно придуманного. Ведь любой самый хитроумный режиссерский концепт сам по себе мало чего стоит. В той же «Женитьбе Фигаро» умозрительные построения Богомолова, вступая в конфликт с текстом, а подчас и самой лицедейской природой некоторых исполнителей, повисали на актерах тяжелыми веригами. Тут не повисают. Артисты «Табакерки» — не все, но многие — играют в «Волках и овцах» изящно и вдохновенно.
Что же до самой концепции, то Богомолов, не полемизируя впрямую с Петром Фоменко, поставил эдакий перевертыш театральной легенды Мастера. У Фоменко в «Волках и овцах» даже самые хищные герои и особенно героини были наделены столь сильным обаянием, что зритель легко прощал им любую совершенную от избытка сценических чувств гнусность. У Богомолова все иначе. Перед нами не мир волков и овец, а скорее мир беззастенчивых в своей звероподобности волков и лисиц. Чего только стоит набожная Мурзавецкая, спящая и с управляющим Купавиной Чугуновым (с которым заодно спит и сама Купавина), и с собственным дворецким Павлином. Этот сугубо брехтовский взгляд на пьесу Островского Богомолов нарочито актуализирует, убирая из пьесы многочисленных героев фона (маляр, столяр, лакей, буфетчик), а из драматургии Островского — весь, казалось бы, неотторжимый от нее живописный колорит. 

Лисицы, если пользоваться современным политическим языком, явственно напоминают у Богомолова вошедших во вкус дикого капитализма дельцов нынешней православной Руси — подделывающих векселя, занимающихся подлогами, тянущих все, что плохо лежит, а в свободное от этих душеспасительных занятий время не забывающих возжигать свечи в паникадилах и бить земные поклоны. С этими коварными созданиями могут справиться лишь истинные (то бишь питерские — подчеркнуто особо!) «санитары леса». Приехавший в губернский город из северной столицы лощеный Беркутов не только запросто перехитрит корыстолюбивых богомольцев, он - по всем ухваткам видать — хоть какой «ЮКОС» распатронит. Чтобы мы не сомневались в истинной политической окраске сих «санитаров», в спектакль в изобилии введены песни немецкого кабаре, расцветшего в Германии накануне прихода нацистов к власти. А в подручных у Беркутова состоит не значащийся у Островского в списке действующих лиц Славик. Ни дать ни взять белокурая бестия — внешность арийская, характер нордический. Верный сценограф Богомолова Лариса Ломакина выкрасила сцену в цвета нацистской символики, развесив по черно-белым стенам перевернутые вверх тормашками венские стулья, заменяющие героям иконы.

Этот концепт мог бы показаться сухим и головным, если бы не спасительное актерское лицедейство. Когда смотришь на по-детски капризного и по-детски же беззащитного неврастеника Мурзавецкого (Дмитрий Куличков), на эффективного менеджера с гэбэшным душком Беркутова (Сергей Угрюмов), на совсем еще юную Анну Чиповскую в роли богомольной хищницы Глафиры, на маститых уже Павла Ильина и Александра Фисенко и на молодого Андрея Фомина, наконец, на новое счастливое приобретение «Табакерки» Розу Хайруллину в роли Мурзавецкой (эта актриса с лицом Серафимы Бирман словно бы забрела в спектакль Богомолова прямиком из «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна), лишний раз убеждаешься, что актерская команда «подвальчика» даст немало очков вперед любой самой именитой труппе города. И главная заслуга Богомолова даже не в том, что он бросил в лицо зрителям облитый горечью и злостью концепт, а в том, что смог этой лицедейской стихией верно распорядиться. Не токмо исполнители волков и лисиц, но даже Яна Сексте в придуманной режиссером безмолвной роли собаки Тамерлана тут так хороша, что, глядя на нее, немедленно забываешь о развенчанной режиссером гнусной российской действительности.

Марина Давыдова, газета «Известия»

Необыкновенный антифашизм

Необыкновенный антифашизм

Театр под руководством Олега Табакова показал премьеру спектакля по пьесе Островского «Волки и овцы». Режиссер Константин Богомолов превратил сатирическую комедию классика в актуальный антифашистский и антирелигиозный памфлет. Жанровым и идеологическим метаморфозам удивлялся РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ.

Чтобы дать понять, что именно сделал с «Волками и овцами» Константин Богомолов, достаточно сказать об одном вычеркнутом из текста пьесы персонаже и одном к нему присочиненном. На самом деле и вычеркнуто, и досочинено много больше, но эта «пара», бесспорно, самая значимая.

Итак, нет Анфусы Тихоновны, старой тетки и приживалки молодой вдовы Купавиной, которую все в этой пьесе пытаются облапошить. Роль этой самой Анфусы состоит буквально из одних междометий, она все время повторяет «где уж… куда уж…» и никакой роли в почти что детективной интриге пьесы не играет. Так что зрители наверняка купюр не заподозрят. Но как раз играть Анфусу актрисы всегда любят, потому что в этих комически-абсурдных старческих причитаниях будто бы скрыт особый колорит Островского, в них видится едва ли не ключ к мироощущению автора и к атмосфере «Волков и овец».

Зато есть в спектакле Константина Богомолова не предусмотренный «Шекспиром Замоскворечья» персонаж по имени Славик (названный так, видимо, лишь потому, что играющего его молодого актера зовут Вячеслав). Он и вправду кажется поначалу очень славным — улыбчивый молодой блондин. В спектакле «Табакерки» он прислуживает господину Беркутову, приехавшему — внимание! — из Петербурга. Помощником Славик оказывается незаменимым: он не только всячески обслуживает начальника — даже пепельницей может для него поработать, но при случае и обыск поможет барину провести, и под дых дать, кому прикажут, а то и пристрелить, не теряя при этом выправки, сноровки и улыбки. В общем, к концу спектакля глянцевую фактуру Славика иначе как «арийской» называть не хочется.

К концу представления вообще многое, что не было понятно и даже раздражало в начале, встает на свои места. У аккуратного Беркутова — лощеная внешность и повадки приближенного к власти гэбиста. Он и в тайны инвестиций посвящен, и женится только с выгодой для бизнеса, и мошенников уездных разоблачает такими методами, что от этого «наведения порядка» не по себе становится. А тут еще кто-то из персонажей руку под определенным углом вскинет. Так что бравурные немецкие песенки, что в первом действии ни к селу ни к городу казались, в финале уже не удивляют. И цветовая гамма (художник Лариса Ломакина) поначалу странная — половина стен и мебели в черный цвет покрашена, вторая половина в белый, и отовсюду красный цвет в сие черно-белое царство вторгается — уже не кажется странной, поскольку это цвета нацистской символики.

О фашизме господин Богомолов предупреждает, конечно, не о гитлеровском, а об отечественном, густо замешанном на православии. Чем больше мошенничают и грешат помолодевшие персонажи «Волков и овец», тем чаще крестятся и поминают всевышнего. Стрелы в адрес религиозного ханжества метал и Островский, но Константин Богомолов устроил просто «темную» богомольцам. Режиссер перенес действие пьесы на Пасху: герои встречают друг друга положенными «Христос воскресе!», прежде чем начать торопливо совокупляться или изготавливать фальшивые векселя. Иконы в спектакле красноречиво заменены развешанными на стенах венскими стульями — на стулья тут и молятся. Когда дарят особо дорогую икону, вместо белого стула на гвоздик вешается стул позолоченный. Указующий перст режиссера становится все более гневливым — вот уже и дворовая собака Тамерлан превращается в православного попа.

А когда похотливая помещица Меропа Мурзавецкая заваливает на землю слугу и поднимают написанную от руки табличку «Сон Меропы», вдруг вспоминается любимовский «Добрый человек из Сезуана», где тоже были такие таблички. Словом, гнул-гнул Константин Богомолов Островского да и согнул-таки его чуть ли не в Брехта. Призванные на службу хорошему делу «Волки и овцы», к сожалению, потеряли обаяние, юмор и лукавство. Все сцены, из которых сатиры не выжать, в спектакле как-то потерялись. Зато театр показал посильную дулю обществу и режиму — в преддверии недавно анонсированной господином Табаковым постановки романа Натана Дубовицкого «Околоноля» выразительный жест выглядит совсем живописно.

Такие «Волки и овцы» могли бы оказаться слишком уж конъюнктурными и схематичными, если бы не актеры «Табакерки». Надо было бы написать и про блестящих Дмитрия Куличкова (Аполлон Мурзавецкий) и Сергея Угрюмова (Беркутов), и про молодых, недавно принятых в труппу Анну Чиповскую (Глафира) и Вячеслава Чепурченко (Славик). И все же главные похвалы и слова поддержки — другой «дебютантке», фантастической Розе Хайруллиной, одной из лучших актрис страны, недавно переехавшей из Самары в Москву. Она, вроде бы бесконечно далекая по фактуре от типажа «помещица Островского», играет Мурзавецкую очень смешно и очень страшно, храня свою всегдашнюю актерскую «отдельность» и в то же время привнося в спектакль оказавшееся для него столь важным и присущее ей больше, чем кому-либо еще здесь, брехтовское начало.

Роман Должанский, газета «Коммерсантъ» 

Островский после Брехта

Островский после Брехта
В «Табакерке» неожиданно сыграли пьесу «Волки и овцы»

Поставив в «Табакерке» «Волки и овцы», Константин Богомолов вступил на ту территорию, где до него безраздельно царствовала память о спектакле Петра Фоменко, поставленном еще в ГИТИСе, имевшем баснословный успех и превратившемся в миф о том, как легко, празднично, чередуя лиризм с острым и комическим гротеском, сестры Кутеповы, Галина Тюнина, Мадлен Джабраилова и Юрий Степанов играли эту необычайную пьесу Островского.

С первых же тактов своего саркастичного, полного злой и отчаянной иронии спектакля Богомолов настаивает на том, что ничего нежно-лирического в его истории не будет. Он усиливает едва намеченную у Островского тему ханжеского православия до гротескных масштабов. У него все — от Меропии Давыдовны в блестящем исполнении Розы Хайруллиной до «овечки» Купавиной (Олеся Ленская) — бьют поклоны, христосуются и показно крестятся на изящные провалы венских стульев, которые развешивают на стены вместо киотов там и тут. В сочетании с немецкими песенками 30-х годов, решительной заменой эротических подтекстов прямыми и агрессивными сексуальными действиями (Меропия Давыдовна здесь спит сразу с двумя управляющими — своим и купавинским, с которым, кстати, спит и она сама, холеная дорогая овечка), пьеса русского драматурга середины XIX века стремительно приближается к немецкой драматургии середины века ХХ. 

И здесь Богомолов ведет себя настолько решительно, что оторопь берет. Против него — дивные, напоенные дыханием жизни сложные обертона лексики Островского, за него — прямота и трезвость его взгляда на циничное устройство жизни, в которой нет никого, кроме волков и овец.

Богомолов резко спорит с Фоменко, заменяя его нежные и игривые модуляции резким и определенным чувством разочарованного человечества, вписывая свою мрачную страницу в историю освоения русской классики ХХI веком. Но когда он сдвигает Островского в сторону брехтовского театра (об этом уже писали рецензенты), он не так уж далек от истины.

Дело в том, что в истории отечественной драмы не было более глубокого и подробного анализа «капитализма» в России, чем это сделал Островский. Именно потому его пьесы так решительно, как будто впервые, вошли в новый театральный контекст, что он смог вскрыть самые болезненные темы русского «денежного» беспредела.

У Богомолова «добрый» Лыняев (Павел Ильин своей мудрой флегматичной мягкостью заставляет вспомнить лучшие минуты в игре Степанова) соглашается быть «съеденным» милой «овечкой» Глафирой (тонкая, умная работа Анны Чиповской), которую он сразу называет волком. Здесь очаровательная «овечка» Купавина (шикарная и тоже знающая цену деньгам Олеся Ленская) имеет свой ясный расчет на Василия Беркутова (мощный, сдержанно-стильный Сергей Угрюмов), опасного и страшного хлыща из Петербурга, угрозами и террором готового запугать всех, кто стоит на его пути. Сцена, в которой он вымогает у Павлина (Ильяса Тамеева) подложные векселя, напоминает ночные обыски в традициях сталинского режима: дети плачут, жена воет, а он из запеленатого младенца жестом гестаповца извлекает нужные бумаги.

Мир волков и овец, озвученный православными молитвами и фашистскими песенками, кажется плоть от плоти сегодняшней жизни. Здесь взгляд Богомолова жестче, чем где-либо в его спектаклях. Неумело и истово крестясь на давно пустые божницы, быстро прижимая к стене врагов и согласуясь с собственной выгодой, персонажи его спектакля не то чтобы плохи — просто разницы между добром и злом не ведают. Они давно так живут. Они давно стали волками, и, кажется, единственная овца в их стае — это Тамерлан, собака неопределенного пола, самозабвенно  любящая своего хозяина (Яна Сексте).

Алена Карась, газете «Российская газета»

«Волки и овцы» в «Табакерке»

«Волки и овцы» в «Табакерке»

Константин Богомолов не сказал нового слова в искусстве, зато собрал хорошую актерскую команду

«Христос воскресе, Меропа Давыдовна». — «Воистину воскресе», — отвечает Мурзавецкая, задувает свечу и деловито снимает платье, чтобы устроить сеанс акробатического спаривания с Вуколом Чугуновым под игривую немецкую песенку двадцатых годов. Помещица Купавина, против которой Мурзавецкая строит козни, тоже не прочь переспать со своим управляющим Чугуновым, но все это между делом, без страсти, скорее для поддержания тонуса и деловых отношений. Здесь у всех на первом месте бизнес: расчетливый Беркутов, как опытный имиджмейкер, с одинаковой тщательностью подбирает галстуки и слова любовного послания, чтобы наверняка завоевать целевую аудиторию, то есть богатую вдовушку Купавину, и прибрать к рукам ее имение. Сама Купавина, которую принято изображать сентиментальной дурочкой, тоже женщина себе на уме, которой нужен не столько любящий муж, сколько защита от мошенников и гарантия финансового благополучия. Беркутов в этом смысле — самая надежная крыша. Рядом с мелкими уездными аферистами он — акула большого бизнеса и политики (приехал из Петербурга баллотироваться в депутаты), а его методы разборок свидетельствуют о полной поддержке его действий «наверху».

Вместо привычной купеческой среды, жадной до денег, но по-своему привлекательной, Константин Богомолов рисует нам страшное общество, где человек человеку волк. А те, у кого нет зубов, обречены на жалкую собачью жизнь. Таков в спектакле Аполлон Мурзавецкий; его единственный друг — собака Тамерлан, которую играет Яна Сексте. По сути, это единственное существо, наделенное душой, сопереживающее и бескорыстное.

Марина Шимадина, www.OpenSpace.ru

Олег Табаков: «Я сам буду продюсером спектакля «Околоноля»

Олег Табаков: «Я сам буду продюсером спектакля «Околоноля»

Олег Табаков не первый год остается одним из главных театральных ньюсмейкеров Москвы и России. Причем лидирующие позиции по ньюсмейкерству он держит сразу на двух фронтах — в МХТ и нежно любимой «Табакерке», которую сам отец-основатель предпочитает именовать «подвалом». О делах Художественного театра — радостных и не очень — Олег Павлович рассказал нашей газете минувшим летом. А теперь заместитель главного редактора «Известий» Елена Ямпольская отправилась к мэтру обсудить текущую «подвальную» жизнь. Что с давно обещанным новым зданием, каковы планы на сезон и действительно ли «Табакерка» собирается ставить нашумевший роман «Околоноля», авторство которого приписывают Владиславу Суркову?

— В будущем году ваш театр снова собирается отмечать юбилей...

— Да, как говорится, всему приходит свой срок. Теоретически — по ведомству Министерства культуры — «подвал» существует с 1987 года. Однако же на практике это не так. Первый спектакль, поставленный Валерой Фокиным по пьесе Казанцева «С весной я вернусь к тебе», состоялся в октябре 1978-го. А закончила первая студия, то есть те самые дети, ради которых это все и затевалось, в 80-м. Так что хочешь не хочешь, но скоро «подвалу» исполняется 30 лет.

— Вы хитро празднуете: и 78-й, и 87-й, и 80-й.

— Поскольку мы празднуем для себя, заметь, никоим образом не предлагая это делать окружающим, а уж тем более власти, то это наше дело.

— Логично. А ведь тридцать лет — это уже не студия, не союз ровесников. Это нормальный театр, где несколько актерских поколений.

— Конечно. Самым старшим ребятам уже пятьдесят. Для мужчины-актера это пора свершений, а для женщины...

— Переход на роли комических старух?

— Постмодернизм, так назовем. Если говорить о тех, кто помоложе, они в хорошую пору вошли. Я имею в виду и Безрукова, и Угрюмова, и Егорова, и Шульц. Это, может быть, наиболее счастливый отрезок жизни актера, когда уже многое умеешь и еще много сил. Потому что я вчера, отыграв «Амадея», для себя решил — всё!

— Что — всё?!

— До будущего августа играю, а потом оставлю только роли, требующие меньших физических затрат. Но это нормально, ничего страшного здесь нет... Если говорить о совсем молодых, есть неординарные ребята. Я имею в виду Шибанова, Миллера, Фомина, Комашко, Чиповскую-выпускницу Школы-студии МХАТ... Все это вместе взятое — в сочетании с тем же Михаилом Хомяковым, Андреем Смоляковым, Ольгой Блок-Миримской, Мариной Зудиной — и составляет театр по моей вере.

— А какова ваша театральная вера?

— Жизнь человеческого духа — главное, что есть на сцене, а реализатор всех самых важных режиссерских, авторских и прочих концепций — актер. Вот моя вера.

— Как обстоят дела со строительством нового здания для «Табакерки» на улице Гиляровского?

— Последние восемь месяцев строительство стоит. Инвесторы, к сожалению, взяли вынужденную паузу, ибо их взаимоотношения с банком, который давал денежные транши, прервались. И, по всей вероятности, возобновятся только с октября месяца. На данный момент пространство театра в бетоне и кирпиче существует. Дальше проблема начинки. Не скрою, я надеялся, что мы все-таки начнем новый сезон на Гиляровского. А скорее всего, и следующий не начнем. Но — посмотрим. Многое зависит от московских властей. Они делают всё, что могут.

— Сколько мест будет в зале?

— Четыреста с небольшим. Это оптимальный, самый на сегодня востребованный и в очень малом количестве наличествующий зал. Зал, в котором актер без всяких метафорических усилений, без многоступенчатой ракеты режиссуры воздействует на зрителей.

— Первой премьерой нового сезона должны стать «Волки и овцы». Что дальше?

— Да, начинаем Островским в постановке Кости Богомолова — с очень интересной актрисой Розой Хайруллиной, приглашенной из Самары, в роли Мурзавецкой. Дальше — «Цилиндр» Эдуардо де Филиппо. На первый взгляд неожиданный драматургический материал, но очень современный — по языку и по клубку страстей человеческих. Довели уже людей до ручки, до необходимости выставлять себя на торги. Это будет делать молодой режиссер Олеся Невмержицкая. Затем Набоков, «Событие». Далее гоголевская «Женитьба» в постановке Олега Тополянского. И  работа по роману «Околоноля», опубликованному в приложении к журналу «Русский пионер». «Натан Дубовицкий», как утверждают очевидцы и сплетники, — псевдоним. Но это не отменяет ни авторского таланта, ни боли, которую — подобно интеллигентности — сымитировать нельзя. Судя по тому, что текст с диковинной зоологической злобой встречен целым рядом моих современников, я вижу — о-о-о, парень-то, кажется, попал в боль! Прямо вставил туда палец и поворачивает.

— А вы можете сформулировать эту боль? Что болит, на ваш взгляд?

— Болит — так дальше жить нельзя. Гиря до полу дошла. Всё! Или, как моя бабушка говорила, пидошло пид груди. Она украинский акцент имела  в силу происхождения.

— «Околоноля» — вещь для постановки трудная...

— Очень. Монопроизведение, значительная доля текста отдана рефлексии и поискам выхода из безвыходного положения. Это очень осложняет структуру будущего спектакля, но не так часто у меня возникает желание перенести что-то на сцену. Я предложил делать это Кириллу Серебренникову.

— Потому что его имя упоминается в «Околоноля» и он, видимо, неплохо знаком с автором? Или по какой-то иной причине?

— Потому что в его последних работах, не буду называть, в какой из его последних работ, как мне кажется, есть очевидный ключ к этому тексту.

— Конспирология на уровне Дэна Брауна.

— Могу сказать одно: это не «Трехгрошовая опера».

— Распределения еще не было? Кто сценограф — непонятно? Когда выпуск — тоже?

— Нет. Я сделал предложение Кириллу буквально несколько дней назад. Он заинтересованно согласился. А дальше уже будем соображать. Я, видимо, буду продюсером.

— Это что значит?

— Продюсер — это соответчик.

— Вы намерены финансировать «Околоноля» из какого-то особого кармана?

— Думаю, я буду финансировать его из кармана театра на улице Чаплыгина и, возможно, еще из какого-нибудь кармана. Может, из своего. Насколько я понимаю, это первое произведение автора. Поэтому наш шаг обязан быть успешным. В свое время я так поступил с совсем другой — коммерческой пьесой «Сублимация любви». Молодого режиссера Сашу Марина следовало оградить от возможных непредвиденных неприятностей...

— На афише будет стоять имя Натана Дубовицкого?

— Да.

— А у кого авторские права?

— Я знаю у кого.

— И гонорар ему будете платить?

— А как же? Это неприлично — воспользоваться тем, что автор скрылся за Натаном. Я вообще в такие игры не играю. Как я люблю деньги, так никто их не любит. Поэтому я с уважением отношусь к частной собственности и охраняю ее.

— Вы хотите сказать, что с автором договоренность достигнута, и вам разрешили роман ставить?

— Именно так.

— А сами не собираетесь на сцену выходить? Там и роль для вас есть — деревенского дяди Коли...

— Ты знаешь, посмотрим. «Ничего не пожалею, буйну голову отдам».

— А с чего так, Олег Павлович? Что вам до такой степени понравилось? Книжка очень талантливая, не спорю, но чем конкретно она вас пробила?

— Талантом. Я тебе скажу, вот эти страницы — про некрасивую дочь, когда она измазана зубной пастой...

— У вас обе дочки симпатичные.

— Да, это точно. Но я сейчас говорю о бесстыдности изложения. О неприкрытости чувств, наготе. Никаких дымовых завес, никаких постмодернистских жеманств. Я просто редко так совпадаю с кем-нибудь по главному болевому ощущению.

— В «Табакерке» никогда не планировали поставить что-нибудь из Пелевина? Ведь роман «Околоноля» стилистически в той же манере написан.

— Пелевин меня до слез не доводит. Я вижу талант, блестящие пассажи, я вижу несомненный, мало кем достижимый уровень притязания, но — не пробивает.

— Тогда у меня последний вопрос по поводу «Околоноля». Не боитесь, что уже сейчас —  по факту оглашения намерений, а уж тем паче после премьеры, вас обвинят в ренегатстве, если не в лизоблюдстве?

— В лизоблюдстве меня хрен кому удастся обвинить. По простой причине — не обслуживаю. Нельзя ничего мне предъявить по этой части.

— Вот этот спектакль и предъявят.

— Помилуйте, а что я от этого имею? Владимир Владимирович Путин оказал Художественному театру очень большую помощь  в размере миллиарда восьмидесяти миллионов рублей  на техническое переоснащение. Ни царь Николай, ни царь Владимир, ни цари Иосиф, Никита, Леонид и так далее, включая первого президента России, о Художественном театре не подумали. А теперь это единственная драматическая сцена в Москве, технологическое оснащение которой соответствует уровню текущего века. Так вот, если бы Владимир Владимирович что-нибудь написал, а мы бросились ставить, тогда еще можно было бы говорить о подводных течениях. А тут — нет, ребята, нет. Я независимый человек.

— «Табакерка» начала издавать собственный журнал «Театральный подвал». Зачем?

— Чтобы сбросить лишнюю энергию. Я, конечно, не Лев Николаевич, но тоже не могу молчать, надоело. И время от времени ниже поясницы все-таки буду шлепать.

— Кого?

— Людей твоего ремесла.

— Хорошо, что я из него ушла вовремя. Неужели вы собираетесь воевать с критиками? Не царское это дело.

— Да шутейно! Это несерьезное занятие. Взгляд и нечто. Репетиловщина: «Об чем бишь...? Обо всем!» На самом деле мне нравятся мои актеры, и я хочу, чтобы существовало издание, которое бы о них рассказывало. Многих твоих коллег, к сожалению, достижения отечественные интересуют мало. А меня мало интересует тот театр, который они сегодня превозносят как передовой. Может, оттого, что в первые три года «подвала» мы посетили Авиньон-Мавиньон, Штудгарт-Мудгарт и всего насмотрелись... В какой-то момент, когда женщина польского происхождения, ударяя мое имя на первый слог, восторженно сказала: «Олег, ты должен быть Театр Европа!», мне хватило мозгов, а может быть, хитрости ответить: «Нет, ну какой мы Театр Европа...» Так и осталось. Мы — Театр Россия.

— Олег Павлович, «Табакерка» готовит что-нибудь к юбилею Победы?

— Готовит МХТ, вероятно, при участии актеров «подвала».

— Речь идет по-прежнему о поэтическом вечере?

— Это не столько поэтический вечер, сколько вечер, вызванный моим знакомством с письмами Виктора Петровича Астафьева. Как тебе сказать... Мой отец ушел на фронт 17 июля 41-го, вернулся 16 декабря 45-го. Я до конца жизни буду обязан этому поколению. Я это воспринимаю почти патетически. Ну, патетически у меня не получается, я все-таки комический артист, но это для меня чувственный, любимый мною праздник со слезами на глазах. Вот и всё. И лишний раз сказать об этом тем, кто еще жив, и в память тех, кто ушел... Я не мог пойти на фронт, мне было неполных десять лет в день Победы. Но кровная связь, неутоленная благодарность за всё — за жизнь, за то, что у меня есть дети, за то, что у меня есть внуки... И за то, что народ совершил свой подвиг, аналогов которому нет, а может быть, и не будет. И слава Богу, что не будет. Но вместе с тем это было время, когда человек человеку в самой большой степени был друг, товарищ и брат. Я это помню. И ничего со своей памятью поделать не могу.

 Елена Ямпольская, «Известия»