Апрель
-
-
Как не стать пациентом Кащенко
Как не стать пациентом Кащенко
Народный артист России Андрей Смоляков:
«По жизни я одиночка!»
Почему-то на экране он чаще играет плохих парней.
Опасный взгляд исподлобья, суровая нитка рта, убийственная энергетика,
от которой не по себе.
С таким персонажем и в лифт зайти страшно. Его герои в театре
совсем другого плана.
Они артистичны, ранимы, не слишком уверены в себе.
А художники-гримеры готовы хоть сейчас сделать из него Достоевского,
Горького и почему-то Ленина.
Реальный Андрей Смоляков появляется из недр «Табакерки» без всякого нимба
над головой. В руках пластиковый стаканчик с водой —
импровизированная пепельница, чтобы пожарные не напрягались. Пиликает
телефон. «Привет, Смоляк!» — в голосе тепло,
и я догадываюсь: позвонил сын Митя. «Спрашивает,
буду ли я его пиарить, — смеется Смоляков. —
Он учится на третьем курсе продюсерского факультета
в Школе-студии МХАТ. Как жить сегодня молодым, я не знаю.
Мне их так жалко. Они никому не нужны».
— Из вашего поколения — я имею в виду актеров —
тоже не все пригодились. Но вы-то состоялись!
— Я обычно говорю, что для этого надо родиться в Подольске,
учиться в школе на «отлично», иметь неудовлетворительное поведение,
играть в школьном ансамбле, пару раз взорвать школу, иметь привод
в детскую комнату милиции, занимать первые места в конкурсах чтецов
и писать в девятом классе сочинение про Боттичелли.
— Андрей, кинорежиссеры все-таки отталкиваются от внешности актера.
Если природа наградила артиста лицом злодея, то и играть ему убийц,
насильников и т.д. Ваших мерзавцев называют обворожительными.
— Первую отрицательную роль я сыграл в картине Александра
Полынникова «Возьми меня с собой». Когда мне дали сценарий,
я расстроился: «Саш, там положительный герой совсем неинтересный!» —
«Я тебе и не предлагаю, хочу, чтобы ты режиссера играл». —
«Как ты себе это представляешь?» — «Ты блондин с голубыми
глазами, с этой своей улыбкой — никто же никогда
не подумает». С этого все и началось. Мои отрицательные
персонажи довольно интересные люди. Мне любопытно бродить по лабиринтам
человеческих заблуждений.
— А для психики это не опасно?
— Я думаю, что человек — это такой замес, в котором есть
все. Когда Бог нашу планету населял, он вдохнул туда и добродетели,
и пороки. Каждому живому существу самому надо выбирать, что вычерпывать
из себя, а с чем идти по жизни. Я занимаюсь такой
профессией, которая называется актерством, и могу много чего в себе
найти. Главное, чтобы как в игрушке: вынул —
и тут же обратно вставил, иначе быстренько станешь пациентом
Кащенко.
— Значит, маска не прилипает к лицу?
— Я тешу себя иллюзией или тупой бездарной уверенностью, что
ко мне не прилипает, потому что, мне кажется, я это оставляю
на сцене или в кадре. Иначе, играя Актера в «На дне»,
Брюскона в «Лицедее», Хлудова в «Беге» или «Отца» Стриндберга, можно
повеситься, сойти с ума либо застрелиться. В любом случае это насилие
и тяжелый физический труд. А доброжелатели пусть думают, что артисты
исключительно по ресторанам или по бабам ходят.
— Есть такое понятие — вжиться в образ?
— Когда мне дали роль Ежова в «Детях Арбата», я смотрел хронику
той поры. С другой стороны, чтобы играть каторжника, не надо
на каторге год проводить. Иногда необходимо что-то подсмотреть, чтобы глаз
настроить. У Рязанова в «Тихих омутах» наши персонажи
с Александром Абдуловым были хирургами. Снимали в Боткинской больнице
и спрашивали врачей: «А как это тут у вас?» — чтобы
имитировать. Это запоминается и потом выстреливает. Все равно
мы и обезьянничаем, и подсматриваем. Поэтому не спрашивайте
меня: как вам жизнь из окна автомобиля?
— Говорят, чем талантливей режиссер, тем с ним труднее.
— Напротив. Это зависит только от одного —
от доверия. Если доверяешь, пойдешь за ним как цуцик. Тебя
будут тянуть, в какой-то момент можешь убежать на этом поводке,
присесть, обкакаться, описаться, но если есть доверие, как у щенка,
то никаких трудностей. Театр — это всегда поиск, а артистам
иногда хочется легких путей: вы мне скажите как,
и я сделаю — вместо того чтобы помучиться, побросаться
от стенки к стенке!
— Скажите, а режиссер может у актера создать комплексы?
— Может. Он все может. Ведь это люди, перед которыми
ты раскрываешься. Что такое репетиция? Ты раздеваешься донага,
и когда в этом состоянии тебе что-нибудь резкое скажут, могут быть
последствия. Однажды, когда я был еще студентом, произошла такая
история. Я играл на занятиях этюд, и педагог Людмила
Владимировна Ставская вдруг говорит: «Стоп! Смоляков, ты книжки
читаешь?» — «Читаю. А почему такой вопрос?» — «Да глаза
тупые!» Я закомплексовал на самом деле. Тогда не было видео,
а в зеркало на себя смотреть бесполезно.
Я не успокоился, покуда не снялся в кино
и не понял, увидев себя со стороны, что у меня все-таки в
глазах две мысли, да есть.
— Есть человек, которому вы завидуете?
— Есть энное количество людей, за которых я безумно рад.
В определенной степени это можно назвать и завистью. В хорошем
смысле позавидовал моему товарищу Вовке Машкову после фильма «Ликвидация».
Он использовал весь спектр актерских возможностей, он просто купался
в этой роли.
— Кстати, Машков в одном интервью говорил, что сам выполняет трюки,
потому что иначе теряется достоверность. А вы как думаете?
— И я считаю, что если это не грозит твоей жизни, надо
делать. В картине «Полоса препятствий» мы с Олегом Евгеньевичем
Меньшиковым отказались прыгать с 15-метрового моста. Для этого есть
специально обученные люди. Но если могу, выполню сам. Я человек
спортивный.
— Артисты запоминают свои ощущения, порой трагические, потому что все это
может пригодиться в профессии. С вами такое было?
— У меня было, когда отца хоронил. Целую отца в гробу,
а коленки выписывают невообразимые кренделя. У меня никогда раньше
не дрожали ноги. Говорю себе: запомни про коленочки. Потом именно
в пьесе «Отец» Стриндберга репетируем сцену, где я играю спиной
к залу, а надо показать ужас ситуации. И я вспомнил
про коленки и стал выписывать по памяти. Жутко. Этот счетчик
в нас сидит.
— Андрей, а как вы готовитесь к спектаклю?
— У меня все это зависит от репетиционного периода. Прибежал,
переодел штаны, и на сцену — это только если в пробке
простоял. Но есть ряд спектаклей, когда близкие люди с утра могут
определить по моему поведению, какой спектакль вечером я играю. Когда
играли «Билокси-Блюз», я был нехорош с утра. А после спектакля
я всегда добрый и пушистый. Когда раздаются аплодисменты, приходишь
в себя. Это как после гипноза щелчок: «Просыпайтесь!»
— В чем ужас актерской профессии?
— Ужас для меня один. Хочешь не хочешь, а если пришли
зрители — надо играть. Я не кокетничаю, просто иногда бывает,
что нет сил, нет желания — мало ли что в жизни может
произойти — иди! Зритель, заплативший за билет, ни в чем
не виноват. Это не то чтобы насилие, но все-таки ломка
себя.
— Вы вообще человек самоотверженный. Я слышала, даже
со сломанной ногой играли?
— В спектакле «Смертельный номер» за 10 минут до конца
я спрыгиваю с помоста уже в сто пятый раз, наверное, и уже
в воздухе вижу, что лечу прямо на ноги другого актера. Пытаюсь
сгруппироваться и неудачно приземляюсь. Нога опухает на глазах
у зрителей. После спектакля ЦИТО, гипс.
— А в «Маугли» вы полсцены своей кровью залили. Что там
произошло?
— Мальчишеская беспечность. Этот кураж на сцене прекрасен
и опасен. Во время спектакля в Будапеште я парил над
сценой, прыгал по каким-то трубочкам, хватаясь за тросы. Потом Андрей
Борисович Дрознин мне сказал: «Андрей, что вы сегодня вытворяли?»
И когда я глянул, на какой высоте это было, меня пронзил страх
запоздалый. В Москве, в подвале «Табакерки», опять кураж нахлынул.
Я решил оттолкнуться с лавочки и полететь. Забыл, что потолок
у нас не подняли, и втемяшился со всей дури. Голову рассек,
кровь заливает сцену, а я продолжаю играть! «Как это
эффектно», — сказал я себе. Потом зрители задавали друг другу вопрос:
«Когда успели кровь пустить?» Тогда еще не было таких спецэффектов.
— Надо ли вам быть влюбленным, чтобы играть любовь?
— У меня по-другому. Конечно, было бы прекрасно,
если бы актриса была идеально красивой, но это не главное.
Мне достаточно нормальных теплых отношений, и на этой базе можно
любой замок построить. А влюбляться, мне кажется, неправильно. Все равно
это момент игры.
— Какой тип женщин вам нравится?
— Анна Андреевна Ахматова, отдельно стоящая. И девушка
с картины Боттичелли «Весна». Когда я увидел
ее во Флоренции, в Палаццо Уфицци, у меня слезы
из глаз полились. Японские туристы даже перестали фотографировать картину
и направили камеры на плачущего исполина в джинсах,
с длинными патлами.
— Вы мягкий или жесткий? Вас можно назвать сентиментальным?
— Я закрытый. Наверное, сентиментальный, как всякий тиран. (Смеется.)
Я плачу, когда наши ребята золотые медали получают на соревнованиях
и наш гимн играют. Правда, у меня слезы текут.
— Любите спорт?
— Практически во всех его проявлениях. Играю в волейбол,
в большой теннис, хожу в бассейн. Без спорта нельзя, особенно после
пятидесяти. Хожу на баскетбол, когда играет ЦСКА. Истово болею.
Иногда могу даже какое-нибудь крепкое слово сказать! Люди приходят
в театр, чтобы проявились эмоции соответствующие,
а мы с той же целью идем на стадион.
— По дому что-нибудь делаете? Не гнушаетесь уборкой?
— Нет, никогда. Да, это мое тупое убеждение: не можешь обеспечить
жену домработницей — бери швабру и не выпендривайся.
— Вы без чего проснуться не можете?
— Ох, я тут порочен. Без кофе и сигарет. В Великий пост
надо в чем-то себя ограничить. А я знаю, что курить, наверное,
никогда не брошу. И от секса вряд ли смогу отказаться.
И я лишил себя кофе. Перешел на чай и даже находил
в этом какое-то гнусное сексуальное удовлетворение.
— На какие увлечения вам денег не жалко?
— На путешествия. Вот недавно сел в машину и поехал
по Коста-Рике, Никарагуа, а потом по Кубе. Думаешь, где сегодня
искупаться: в Тихом океане или в Карибском море?
— Андрей, вы одиночка или человек команды?
— В жизни я одиночка, а если говорить про профессию, то я,
конечно, командный. Больше, чем Богом, тебе отпущено все равно не будет.
Не люблю перетягивать одеяло на себя. Это качество во мне
от спорта. В юности я занимался волейболом, а это командная
игра. К тому же я был не нападающим,
а пасующим. Мне всегда так нравилось дать идеальный пас, чтобы мой
товарищ заколотил мяч.
— Говорят, у вас какая-то необычная татуировка на предплечье.
— Браслетик в славянском стиле и Ярило-солнце. Мне давно этого
хотелось, и в 43 года наконец себе позволил. Когда
я жил в Подольске, там было много людей с татуировками. Наш
сосед дядя Витя вернулся из мест заключения, и когда он шел
умываться, я глаз не мог отвести от его наколок —
классических, зэковских, не один день деланных. Это производило
впечатление. Потом, когда мне было 13 лет, мы с пацанами
в пионерском лагере достали тушь с иголкой и убежали
за ограду делать себе татуировки. Я взял иголку, чтобы наколоть
буковку «А», и вдруг подумал о маме, как ей будет неприятно и больно.
И сказал ребятам, что я не буду. Только сделал точку
на большом пальце левой ноги. Прошло время, я стал ездить
на гастроли за границу, там тату-салоны на каждом шагу, так
хотелось зайти, но профессия актера сдерживала. Потом подумал:
в конце концов, нужен буду — закрасят! Я тридцать лет ждал
этого! Пошел и сделал.
— Андрей, вы почувствовали, что вам 50 лет исполнилось?
— Во-первых, никто не дает, а во-вторых,
я не чувствую. Если мне предложат играть Ромео, я скажу: ребята,
нет! Совесть надо иметь! Вот если бы лет 30 назад мне такое
предложение сделали, я бы согласился. Нужно трезво к себе
относиться. Так что вопрос возраста меня не волнует. Благополучно перехожу
в другую категорию. В «Отцах и детях» отцов играю,
а еще лет десять назад мог бы и Базарова рвануть.
Я не моложусь, не собираюсь прибегать к хирургическим
способам. Знаю, что этой актрисе 70 лет, а она пытается выглядеть
на 30! Мне неловко, я теряюсь и не знаю, как с ней
общаться.
— Слышала, что у вас был потрясающий далматинец?
— Ричарда мне подарили на 35 лет. Выбежали штук двенадцать
щенков, и все по мне стали ползать. А один сидел у батареи,
смотрел на все это с грустью: мол, ребята, чего вы радуетесь,
ведь нас разлучать будут. Так появилось в доме это чудо. Потом мне доктора
объяснили, что я неправильно выбирал щенка. Он начал болеть.
Воспаление легких, потом демодекоз. Я возил его в новомодные клиники,
на мгновение становилось лучше, пока друзья не сказали: «Отвези-ка
ты его в ветеринарную академию». Там собрали консилиум, и около
полутора лет я ездил с ним в клинику как на работу. Чтоб
меня так лечили!
В свое время на гастролях в Иркутске мне было плохо с желудком.
Скрутило так, что не разогнуться. Вызвали китайского иглоукалывателя. Как
он свои иголочки открыл, я заверещал: «Никогда!» А Ричарда
периодически возил на эту процедуру. И однажды, накануне фестиваля
в Берлине, я срываю голос за четыре дня до отлета.
Спектакль «Смертельный номер» — громкий, требующий вокала.
А у меня полное несмыкание связок, рот открывается и никакого
намека на звук. Привожу Ричарда на процедуры и с докторами
объясняюсь жестами. Спрашивают: «Что с тобой?» Я пишу: «Полный
пипец». Они берут иголки. Я не почувствовал ни страха, ничего!
Сделали блокаду, и когда вынули иголочки, я сказал спасибо.
А Ричард прожил 14 лет. Он был член семьи. Другой собаки у меня не будет.
Когда в 98-м был кризис, несколько месяцев мы сидели без денег, была
сказана фраза: «Мы едим макароны, а Ричард как ел мясо, так
и будет есть». Ему не объяснишь, что кризис.
— Андрей, когда мы договаривались об интервью, вы сказали,
что есть повод.
— Я снялся у Сережи Урсуляка в картине «Исаев», где сыграл
товарища Постышева, комиссара Дальневосточного края. Потом сыграл в очень
трогательной и грустной картине «Любимая дочь Папы Карло»
о взаимоотношениях отца с дочерью. Наконец сбылась мечта дурачка: все
время же хочется в немецкой форме в кино сняться.
И в картине «Китайская шкатулка» о покушении на Гитлера
я играю Хайнца Грейфе, гения немецкой разведки, который разрабатывал этот
план.
— А в театре?
— В театре пауза была большая. Сейчас режиссер Юрий Бутусов
приступил в МХТ имени Чехова к постановке пьесы «Иванов».
Я играю Иванова. Осенью премьера. С этой ролью связаны мои тревоги
и ожидания.
— В общем, вы востребованы, несмотря на кризис!
— Если раньше предлагали 50 сценариев, то сейчас в два раза
меньше.
— Никогда не было мысли уйти из профессии?
— Нет, по одной простой причине: я ничего другого делать
не могу.
— Андрей, что для вас важнее денег?
— Любовь.
Елена Светлова, газета «Московский комсомолец»
«Олесю» покажут в «Табакерке»
«Олесю» покажут в «Табакерке»
Премьера спектакля «Олеся» пройдёт в Москве. Новую
постановку представит зрителям Театр-студия под руководством Олега Табакова. В
основу постановки легли повесть «Олеся» и рассказ «Лесная глушь» Александра
Куприна. Режиссёр Олеся Невмержицкая соединила эти произведения в одну пьесу.
«Пытаться переложить этот материал на наше
время было бы даже вульгарно», — рассказал худрук
театра Олег Табаков в интервью
«Радио России. Культура». — «Инакомыслие,
инакобытие человека, то есть то, что делает его несовместимым с другими — это
вечная проблема. Это, по большому счёту, началось ещё от Христа. А говорят, что
и до него были подобные аналоги, просто, может быть, у них менее успешные попытки
были. Это хороший и серьёзный материал, он про вечные проблемы, про то, как
трудно жить не похожему на других человеку».
Режиссёр спектакля Олеся
Невмержицкая в интервью нашей радиостанции призналась, что для
неё главным было раскрыть характер главного героя, а не Олеси:
«Мне просто кажется, что Олеся — это
какой-то очень понятный, открытый, ясный персонаж, какой-то такой дар и ангел.
А Иван Тимофеевич — это что-то, что больше понятно мне, земное. Про человека
хочется делать спектакль, про его встречу с даром, с которым он не смог
справиться».
Премьерные спектакли пройдут на сцене Театра-студии под руководством
Олега Табакова 16-го и 17-го апреля. Дипломная работа Олеси Невмержицкой войдёт
в репертуар «Табакерки».
материал Татьяны Макаровой, радио «Культура»
