2009

• 

Волки, овцы и собаки

Волки, овцы и собаки
Антиутопия в театре Табакова

«Осторожно, в спектакле есть жесткие антиклерикальные вещи!» — предупредили меня. Так раньше предупреждали о наличии ненормативной лексики. Как, однако, изменились времена.

«Волки и овцы» — произведение остросоциальное, смачно, «по-островскому», наполненное сатирическими аллюзиями и язвительными насмешками над лицемерными нравами тогдашнего «среднего класса». Константин Богомолов превратил бытовую комедию в политический памфлет. Жутковатое получилось зрелище. В красно-бело-черных, или точнее, красно-коричневых тонах. Под аккомпанемент немецкого шансона 20-х–30-х годов и православных песнопений. 

В доме Мурзавецкой еще истово молятся и бьют поклоны, но вместо икон на стенах висят деревянные стулья с зажженными свечками. Под ними Чугунов с Мурзавецкой торгуют фальшивыми векселями и тут же по-деловому совокупляются. Красотки Глафира и Купавина драпируют изящные тела в безупречные черно-бело-красные наряды, тщательно скрываемое блядство вылезает наружу в редкие моменты откровений. На людях обе — воплощение кротости и невинности. Рублевские красотки пленяют местных олигархов журчащими ленивыми интонациями и простодушным цинизмом намерений — с такими приятно иметь дело, не утруждая себя лишними объяснениями и всякой лирической дребеденью. Денежно-товарные отношения давно стали нормой, полностью заместив отношения человеческие. Игра в богобоязнь тоже не требует особых затрат — красота мира удобно заменена его красивостью. Красивость речей, поз, манер, нарядов и лиц не зависит ни от милости природы, ни от божьего промысла.

Все в мире можно сымитировать — чем тоньше имитация, тем выше положение. Меропия Давыдовна Мурзавецкая с ее наивными представлениями о собственном величии — натура несчастная, нелепая и уходящая. На смену ей приходит новая элита в лице нового русского Фортинбраса — Василия Ивановича Беркутова из Петербурга. Беркутовы умны, образованы, циничны и брезгливы. Они обладают волчьей хваткой, но в отличие от предшествующих «иудушек» рядиться в овечьи шкуры не собираются. Не барское это дело. Их лозунги по-геббельсовски просты и лаконичны. Их речь стерильна, руки они предпочитают держать в перчатках, а народ — на собачьем ошейнике. Жизнь вне их собственной жизни интересует их только в контексте личного благополучия и личной безнаказанности. При этом они умело прикрываются высокими речами о духовности, всячески демонстрируют свои патриотические чувства и не забывают плеснуть в миску беспробудному народу дешевой водки, предварительно посадив его на цепь, а цепь пристягнув к церковным воротам. Заветная мечта о порядке, справедливости и сильной руке, замешанная на рабском страхе перед карой божьей, обретает черты русской национальной идеи.

Взрывоопасную фантазию Константина Богомолова актеры исполнили блестяще, не оставляя никаких сомнений — здесь сразу становится ясно, кто волки, кто овцы, а кто собаки. Центр спектакля — Мурзавецкая, выдающаяся артистка из Саратовского театра Роза Хайруллина, слава о которой давно гремит по всей России, и вот, наконец, дошла и до первопрестольной. Красавицы Анна Чиповская (Глафира) и Олеся Ленская (Купавина) — оказались еще и умницами, чутко уловившими режиссерский замысел. В принципе, они так хороши, что им ничего и делать не надо. А они еще и играют — умно, иронично, затягивающе, что твои Сирены. Сергей Угрюмов — точно угадал своего Беркутова, «черного человека» из Питера, со змеиной улыбкой на чисто выбритом лице и интонациями профессионального вербовщика. Отчаянная Яна Сексте, ведущая актриса Табакерки и МХТ, играет незаявленную в пьесе роль — собаки Тамерлана — так, что ей кричат «браво» прямо посередине действия. Существующая лишь в галлюцинациях своего обаятельного никчемного хозяина — Апполона Мурзавецкого (Дмитрий Куличков, актер какой-то безудержной правды)- говорящая собака станет его невестой и даже обвенчается с ним под колокольный звон. Неожиданный Лыняев Павла Ильина совсем не похож на традиционного обманутого тигрицей Глафирой богатого «папика». Этот Лыняев, внимательно вглядевшись в мутные глаза Беркутова, очень точно прочтет свою дальнейшую жизненную программу: валить надо отсюда. И немедленно. Что и сделает.

 Ксения Ларина, радиостанция «Эхо Москвы»

Звезда по имени Дуся

Звезда по имени Дуся
К юбилею Евдокии Германовой

Впрочем, назвать Евдокию Германову звездой как-то язык не поворачивается. Звезды — они другие: раз взлетев на небосклон, в дальнейшем вырабатывают стратегию успеха, дабы не упасть. У Германовой никакой стратегии нет — одна интуиция, да и падала она не раз. Дусей ее величают с легкой руки Олега Табакова, а юная Евдокия именовала себя красиво — Диной. Нельзя сказать, что Табаков ее создал. Нет, он сделал другое: распахнул перед Дусей дверь в заветный актерский мир, впустил ее туда на законных основаниях. Даром что Германова в кино снималась с детства и никем, кроме как актрисой, быть не хотела и не умела. В этот мир ее не принимали — сначала в хореографическое училище, затем в ансамбль Локтева, а затем еще пять раз в театральные вузы. Ровно столько она проваливалась на вступительных экзаменах, и даже вольнослушательницей на птичьих правах ей стать не разрешили. Но «глаз» Табакова — это уже легенда. Он и взял Германову дважды к себе — в ГИТИС на свой курс, а затем и в молодую «Табакерку».

Из последней, впрочем, она однажды была изгнана, уволена по «прогульной» статье. Самим же Табаковым, кстати. Причина прогула, правда, была уважительной, актриса работала в США и не успевала вернуться к своему репертуарному спектаклю, который Табаков отменять не захотел. Для него приоритеты «родного дома» были очевидны, и подобных вещей он никогда и никому не прощал. Дуся этот поступок руководителя театра и учителя сочла не местью, но наказанием, которое несла достойно. Даже рванулась было в бизнес, предполагая открыть свой косметический салон. Причем со своим «бизнес-предложением» пришла к Табакову же, чтобы позволил разместить салон в помещении Школы-студии МХАТа. Но этот проект не задался, а вот в «Табакерку» Германову два года спустя приняли вновь.

Являясь, как принято говорить, ее ведущей актрисой, Дуся никогда не могла похвастаться обилием ролей. Более того, у нее их всегда было мало. Но вот парадоксальным образом она от этого не страдала. Конвейер, станок — страстно ненавидимые актрисой вещи. Она не боится отказываться от ролей или выходить из почти или полностью готового спектакля. Может уйти от режиссера, если он покажется ей недостаточной Личностью или весьма ущербным в человеческом плане. Вот такой максимализм. Но иначе, считает Германова, нельзя, ведь и актер, и режиссер транслируют зрителям со сцены не только пьесу, но и самих себя. А тут уж надо соответствовать.

Да и к тому же всяческая рациональность — тоже не сильная сторона Германовой. Она не умеет работать по общепринятым канонам и стандартам. И признается, что не слишком понимает даже великого Станиславского. Зато ценит Михаила Чехова с его интуитивными прозрениями. Сама же считает, что может воздействовать на публику не внешними приемами и не психологическими нюансами, а на каком-то «молекулярном» уровне. Хотя актерской психологией она владеет блистательно, но не менее блистательно синтезирует ее с яркой, гротескной формой. Не зря же ее часто называют клоунессой, Чаплином в юбке. Германовой же ближе Эдит Пиаф. Не сотворившая себе кумиров, она все же повесила у себя дома один-единственный актерский портрет — «парижского воробушка».

Она умеет играть человеческие странности, то, что выбивается из общего ряда. То, что сыграть нельзя. Так, в спектакле Миндаугаса Карбаускиса «Когда я умирала» по Фолкнеру она перемешивает вымысел и реальность так, что их границы теряются. Умирающая Адди прислушивается к звукам за окном, где сын делает для нее гроб, и одобрительно кивает. Она покорно выпрямляется, когда сын приходит снимать мерки, прислоняя мать к скамье. Она молчаливо-иронична в роли наблюдателя собственного ухода, заинтересованного и равнодушного одновременно. Она никуда не исчезает и после смерти, только перестает быть видимой для окружающих. Адди с маленькой белоснежной подушечкой, пришитой к чепчику, по-прежнему рядом — раскачивается в шаткой повозке, тенью проходит между живыми, сдувая пылинки с рукава мужа, вытирая слезы плачущего сына. Умершая Адди только теперь может говорить — саркастично, умно: о нелепостях жизни, грехах и несбывшихся надеждах. Такая вот покойница-бунтарка, небытием своим провоцирующая очередные раздоры между близкими.

Зато если ей впрямую предлагают роль эдакой клоунессы, это не всегда приводит к выдающимся результатам. Как случилось в мхатовском спектакле «Вишневый сад» Адольфа Шапиро, где ей досталась роль фокусницы Шарлотты. Правда, там и публика большей частью следила за томной грацией Ренаты Литвиновой — Раневской. Но чуть позже, в «Процессе» Кафки режиссера Константина Богомолова Германова продемонстрировала виртуозное комедиантство, гротескную масочность в брехтовском ключе, на мгновение обратившись даже в призрак Гитлера.

Несколько лет назад Дуся усыновила мальчика Колю. Признавалась, что сын научил ее многому, но более всего — терпению. Сегодня она пробует свои силы в проекте Театра клоунады под руководством Терезы Дуровой «Звезда читает сказку». Она, кстати, стала первой из этих звезд, с андерсеновским «Стойким оловянным солдатиком». И вновь училась — понимать детскую психологию, ловить непосредственные реакции и мгновенно откликаться на них, «будить спящих» и утихомиривать особо темпераментных.

Но, кажется, столь солидный возраст, юбилейного уже оттенка, так и не позволил Дусе по-настоящему повзрослеть, все понять, со всем смириться. Она продолжает искать и бунтовать, влюбляться и расставаться, отдавая все найденное сыну и зрителям, на том самом молекулярном уровне.

Ольга Смирнова, газета «Культура»

С волками быть…

С волками быть…
В театре п/р Олега Табакова поставили пьесу Островского «Волки и овцы»

Спектакль этот и придуман лихо, и сыгран заразительно. Актеры тут все как на подбор: и опытные уже мастера Дмитрий Куличков, Павел Ильин, Александр Фисенко, Сергей Угрюмов, Яна Сексте, и молодые дебютанты Анна Чиповская, Вячеслав Чепурченко, и, конечно же, удивительная Роза Хайруллина, недавнее приобретение «Табакерки». Она не просто талантлива, она — актриса, если так можно сказать, ручной выделки. Выйдет, к примеру, в эпизоде, а только на нее и смотришь. Помню, в Самаре (откуда ее Табаков и вывез) она Буратино совершенно поразительно играла, забыть нельзя. Ну а в «Волках и овцах» она играет Мурзавецкую, даму страшно набожную. Говорит тихо, глядит кротко, на все углы поклоны кладет, крестом себя осеняет. Сценограф Лариса Ломакина выкрасила дощатые стены в черный и белый цвет. И стулья венские (черные и белые) в беспорядке расставила — вот и вся обстановка. На стены вместо икон тоже стулья вешают, на них и молятся. Режиссер Константин Богомолов перенес действие на Пасху, и прежде, чем обмануть кого, герои не забывают воскликнуть привычное: «Христос воскресе!»

Те, кто полюбил знаменитый спектакль Петра Фоменко по этой же пьесе Островского, удивятся несказанно. В театре Табакова они увидят совсем другую пьесу. Нет, нет, слова все те же, только не будет в них ни обаяния, ни лукавства, ни теплоты, ни снисхождения. «Волки и овцы» — спектакль сатирический, резкий и отчаянно злой. В советские времена, если кто помнит, режиссеры очень любили, ставя классику, о современности высказываться. Потом все это ушло как будто за ненадобностью. О жизни нашей стали высказываться все кому не лень, кроме театра. И только в последнее время «кое-где у нас порой» то тут, то там стали появляться по-брехтовски острые, социальные спектакли, цепляющие больные для нашего времени темы. Новый спектакль Богомолова из их числа.

Островскому режиссер ничего не вписал (ну разве что двух новых бессловесных персонажей на сцену вывел), только каким-то загадочным образом из текста вычитал совершенно новое содержание. Овец тут он вовсе не увидел, под это определение в спектакле подойдет разве что спившийся племянник Мурзавецкой Апполон (Дмитрий Куличков играет роскошно), его, несчастного, в конце, как собаку, на привязь посадят. Все остальные уж точно — волки, все друг друга нагло надувают, без церемоний обходятся. Грубо на пол валят, когда Мурзавецкой придет охота физиологических утех, ну или совсем попросту — раз, и в морду. Для этой цели, кстати, у лощеного Беркутова с повадками особиста (Сергей Угрюмов), приехавшего из Петербурга в депутаты баллотироваться, а заодно и имение приобрести, имеется молчаливый прислужник по имени Славик (Вячеслав Чепурченко), белокурый красавчик, бойко вскидывающий руку в знакомом приветствии. Тут самое время сказать, что музыка в этом спектакле сплошь немецкая, тех самых времен, о которых вы сейчас подумали. Вот и Богомолов о том же подумал, на улицу и в телевизор глянув. Оттого-то на его спектакле — смех смехом, а мороз пробирает. Страшно, если задуматься.

Марина Зайонц, журнал «Итоги» 

Не выплеснули ребенка

Не выплеснули ребенка
В Театре Табакова Константин Богомолов поставил спектакль «Волки и овцы» по пьесе Островского

Константин Богомолов, штатный режиссер Театра п/р Олега Табакова, выпустил в подвале на Чаплыгина очередную, пятую премьеру. На этот раз выбор пал на пьесу Островского — «Волки и овцы», сюжет которой режиссер не стал переносить в наши дни, но и не оставил «на месте».

В одной из последних сцен, когда петербургский чиновник Беркутов (Сергей Угрюмов) с вещественными доказательствами в руках уличает Мурзавецкую (Роза Хайруллина) в афере с векселями и вынуждает ее вопреки интересам сосватать его богатой вдове Купавиной (Дарья Мороз), режиссеру Константину Богомолову мгновенное превращение Мурзавецкой из волка в овцу, очевидно, показалось недостаточно мотивированным. В спектакле перед самым приходом Беркутова 65-летняя помещица предается любовным утехам со своим молоденьким дворецким Павлином (Ильяс Тамаев). Беркутова она встречает, еще не совсем придя в себя, — актриса выбегает, не одевшись, в одной сорочке, беспомощно потирает лоб, силясь понять, что происходит, и отвечает невпопад. В этом эпизоде Роза Хайруллина, одна из лучших российских актрис, выдает больше всего эмоций — на протяжении же всего спектакля она играет, кажется, одними только глазами да голосом, даже интонируя в одном звуковом диапазоне.

Константин Богомолов свободно обращался с классическими текстами и раньше — в прошлогодней премьере по «Отцам и детям» Тургенева он посмеялся надо всеми персонажами, сделав из них карикатуры, но при этом точно следовал всем сюжетным перипетиям. В результате поступки, прописанные Тургеневым, с придуманными Богомоловым образами героев часто расходились. В «Волках и овцах» персонажи, за исключением племянника Мурзавецкой Аполлона (Дмитрий Куличков), вполне каноничны, но вот мотивированные вставки на любовной сцене Мурзавецкой и Павлина заканчиваются.

Наверное, развивая характеристику, которую Мурзавецкой дал покойный муж Купавиной, называвший ее ханжой (а крестится она беспрестанно), Богомолов делает ее любовником и управляющего Чугунова (Александр Фисенко). Чугунов к тому же состоит в связи и с Купавиной. Короткая сцена, в которой Беркутов так же быстро, как и с Мурзавецкой, расправляется с Чугуновым, вынудив того уменьшить сумму подложного векселя в разы, обрастает ворохом ненужных подробностей. У Чугунова появляются беременная жена с младенцем на руках и ребенок постарше. Из свертка с младенцем Беркутов вытаскивает «потерянный» Чугуновым вексель, а старшему приносит паровозик в подарок, жена бросается догонять помощника Беркутова, чтобы отдать ему ручку, и едва не забывает забрать младенца…

Среди персонажей, оставленных в спектакле (а ненужные, как говорится, вычеркнуты), пострадал один Мурзавецкий, зато как! У него обнаруживается гипертрофированная любовь к собаке. Собаку играет Яна Сексте. Не понять наверняка, то ли это собака (лает, кусается), то ли женщина (в платье, к тому же Мурзавецкий никак с ней не намилуется). Меропе — над сценой поднимается табличка «Сон Меропы» — снится, как Мурзавецкий женится на собаке, а под конец он сам наяву превращается в пса. Так и хочется сказать, что это превращение из другой истории — по Кафке.

Вместе со своим постоянным соавтором Ларисой Ломакиной Константин Богомолов придумал, что спектакль должен быть черно-белый, с редкими красными пятнами. Красной полосой разделены две половины сцены — черная и белая. На волках — Мурзавецкой, Чугунове, Беркутове — все черное, овечки — Купавина, Лыняев — в белом. Но такое старательное следование делению на черное и белое, лобовое столкновение хитрости и простодушия наскучивает, как только становится ясен принцип. 

В «Волках и овцах» режиссер переполняет действие немецкой кабаретной музыкой, намекая, как поняли более проницательные зрители, на антитиранический характер режиссерского послания. Может, так Богомолов и хотел. Так бороться с нынешним слиянием Церкви и государства, органов с бизнесом, и т.д., и т.п., наверное, можно. Но, имея в виду, что в основе все-таки Островский, не очень интересно.

Марина Савченкова, газета «Независимая газета»

В театре обвенчали таксу

В театре обвенчали таксу
В «Табакерке» собрались волки, овцы и собаки

Российские театры ставят, наверное, по сто пьес Островского в минуту. Можно ли при таком-то ажиотаже не зевать на спектакле по Островскому? Можно — если ставил Константин Богомолов, а играли артисты Табакова. Итак — «Волки и овцы», «Табакерка».

Напомним: в центре пьесы Островского «Волки и овцы» стоит «особа, имеющая большую силу в губернии». Меропия Давыдовна Мурзавецкая. Но такой, какой ее сделал режиссер Константин Богомолов, ее никто бы не представил. Это, скажем прямо, ход! В роли Меропии Давыдовны у Богомолова Роза Хайруллина, заслуженная артистка РФ и Татарстана. Маленькая, меланхоличная, без тени улыбки на лице, вызывающая своими брутальными, прямолинейными репликами хохот зала, с тихим, скрипучим, быстрым говорком — она не просто волк, а оборотень! Прибедняется, а съест кого хочешь. Кстати, режиссер добавил этому оборотню в глухо застегнутом платье еще один оборот: неожиданно, под ретромузыку ее управляющий Чугунов раздевается до полосатых подштанников, снимает с нее платье, оставляя ее в комбинации, и вертит под потолком.

Вообще неожиданностей в спектакле много, и все интересные. Сюрпризы, перевертыши, обманки, уловки со всей силой режиссерского и актерского мастерства. К примеру, разгильдяя, бездельника, алкаша Ипполита, племянника Мурзавецкой (Дмитрий Куличков), весь спектакль собирались женить на Евлампии, а женили в итоге… на таксе. И Ипполит появляется с живой таксой на руках, Одетой в собачье свадебное платье… А главный перевертыш — это Тамерлан, собака неопределенного пола. Яна Сексте в роли Тамерлана (никаких привязанных хвостов, просто серое платье и платок, она даже разговаривает, иногда и пальто подает) играет совершенно свою, не написанную Островским историю. 

Апогей , конечно, сцена, когда Ипполит приходит просить денег у Евлампии. Торжественное волнение — у собаки и хозяина, они ждут столь близкого счастья. «Не велено пускать». Верх отчаяния! И среди абсолютно человеческих рыданий раздается крик из самых глубин собачьей души: «А как же бифштекс?!»

Вера Копылова, газета «Московский комсомолец» 

«Волки и овцы». Театр под руководством О. Табакова

«Волки и овцы». Театр под руководством О. Табакова

Здесь носят грубые солдатские шинели и черносотенские косоворотки. Чеканят шаг под немецкие марши, вскидывая руку в нацистском приветствии. Акробатически совокупляются под кабаретный мотивчик. Отдают честь и неуклюже крестятся. Бредят и грезят. Все во всё оборачиваются: стулья — в иконы, люди — в собак и лошадей, собаки — в людей. Живую таксу с фатой на голове несут под венец. Баллотируются в депутаты. Пьют и прикуривают. В общем, играют спектакль «Волки и овцы». Пьеса Островского.

Такой спектакль хорошо ставить в 20 лет, отчаянно заявляя о разрыве с классическими канонами и причисляя себя к лику остросовременных новаторов — идейных, не формальных только. Причем европейского толка. В прилагающемся к программке свежем номере журнала «Театральный подвал» режиссер Константин Богомолов едко сравнил «французское с нижегородским» — в театральном аспекте, явно тяготея к первому. Но от режиссера, которому давно уже не 20, более того, занесенного в реестр «лучших постановщиков своего поколения» (а может, и не только его), интеллектуала и профессионала, поневоле ждешь чего-то большего, нежели изобретение велосипеда, на котором в той же Европе давно уже ездят. И даже успели пересесть на более комфортные средства передвижения. Репутация у него уже такая: если счет, то гамбургский. А по счетам трактирным и без Богомолова есть кому ответить.

Константину Богомолову очень хочется театра социального. Жесткого. Беспощадного даже. Находящегося не столько в эстетическом контексте, сколько в реально-жизненном. Причем хочется высказаться от первого лица, внятно донести до зрителя свою точку зрения, свое определенное отношение к происходящему в современной России. Возразить нечего, стремление достойное, многих посещающее. Но нет ни адекватного сегодняшнего драматургического материала, ни, вероятно, неких чисто театральных «технологических» идей, когда о самом больном можно говорить хоть на примере телефонной книги. Тогда и начинается знакомая «игра со смыслами». Совершается открытие: как современно звучит сегодня Островский. Или Шекспир. Или Гоголь. Подобные открытия, конечно, полагается делать даже не на первом курсе соответствующего вуза, но еще на школьной скамье. Или их хотя бы публично не озвучивать. Причем хорошо бы учитывать разницу между современностью в ее глобальных связях с «вечностью» и преходящей злободневностью. Впрочем, как-то неловко изрекать все эти банальности в адрес очень уважаемого автором данных строк режиссера Богомолова, но ведь неловко и воспринимать их со сцены.

От режиссера, конечно же, никто не ждал «Малого театра», хотя и там, касательно Островского, возможны свои открытия и находки. Да и не о защите чести и достоинства драматурга речь, это не менее банально. Островский здесь вроде бы современно «интерпретируется», но как-то уж слишком плоско и грубо. Будто его упрямо тянут за уши, причем в разные стороны: в первые десятилетия века минувшего, с налетом пародийного декаданса, и в наш нынешний хаос, пропахший цинизмом, торгашеством и ханжеством пополам с хамством до омерзения. Где надо — дописываются реплики, где не надо — вымарываются целые эпизоды. Текст, впрочем, сохранен. В отдельные же моменты режиссер словно бы нажимает на невидимую педаль, и актеры послушно и со значением произносят словечки: «баллотируюсь в депутаты» или «эти питерские». Зрители не менее послушно реагируют и даже иногда подхлопывают.

Впрочем, не хочется, чтобы у читателя создавалось впечатление, будто «Волки и овцы» в «Табакерке» — абсолютно провальный спектакль. Совсем даже нет, он по-своему талантлив, а режиссеру по-прежнему не откажешь в работе ума и фантазии. Но здесь как-то сложно увязать все в один логический узел. Вот, например, сценография Ларисы Ломакиной явно делит тесное сценическое пространство на две полярные половинки — черную и белую, между которыми границей — красная полоса. Меж тем в самом спектакле никакой градации на «черных» и «белых», равно как на «волков» и «овец», не наблюдается. И уж если и рождается какое-либо ощущение, то - прочной паутины, которую виртуозно ткут все без исключения, и сами же в ней запутываются. Такой вот достаточно единый деградирующий мирок, представителям которого не то что сочувствовать не хочется, но даже попытка понимания не нужна — все ясно, как на ладони, все «в лоб». Хотя, конечно, и Островский подтекстами не грешил. 

У нынешних персонажей складываются совершенно иные взаимоотношения, без намека на доверие и понимание. Их диалоги походят то на маленькие поединки, то на подготовку к ним, когда противник-оппонент словно бы оценивается, ощупывается взглядом, интонационно проверяется. Здесь, между прочим, есть все те же знаменитые «петельки-крючочки», только «крючочки» острее, ненароком оцарапать могут. Как царапают сегодняшний слух все эти «Меропы», да «Вуколы». Речь явно подчинена ритмам сегодняшнего дня, да и вообще интонационное звучание спектакля — явная режиссерская удача, поддержанная актерами.

Не сопротивляются они и приметам этих нынешних, иных взаимоотношений. Более того, старая дева Мурзавецкая (Роза Хайруллина) не просто отвечает на сексуальный призыв уездного мачо Чугунова (Александр Фисенко), но и сама переполнена любовным томлением. В отсутствии одного любовника, недолго думая, кидается на другого, дворецкого Павлина (Ильяс Тамеев), эдакого горца с кинжалами, обученного притом православным песнопениям. В тех же акробатических приемах Чугунов — Фисенко «оприходывает» томную Купавину (Дарья Мороз), не встречая никакого отпора. Секс-услуги оказываются не за просто так, но оцениваются: подложным ли векселем, подписью ли на чистом листе бумаги. Коли уж и есть тут искреннее чувство, так это у допившегося до чертиков Аполлона Мурзавецкого (Дмитрий Куличков) к дворовой собаке Тамерлану. И ответное чувство — у Тамерлана. Несмотря на кличку, собака эта женского пола и в девичьем обличье Яны Сексте. Она скулит, подвывает, ластится к хозяину, скалится на его недоброжелателей. Дело, как уже говорилось, заканчивается смешанным браком: недочеловека и больше, чем собаки. Правда, это подается в приеме «сна». Актриса, впрочем, еще раз обернется — попом, благословляющим новобрачных, который вдруг некстати залает… Равно как, по ощущениям, некстати изобразит Мурзавецкий — Куличков тот самый нацистский жест. Да и вообще вся эта немецкая музычка, видимо, очень нужна режиссеру, углядевшему в России первых десятилетий минувшего века предпосылки русского нацизма. Но вот здесь-то Островский, и так глядящий на нас вполоборота, и вовсе отвернулся.

Куда более внятно звучит современный криминальный акцент: с виртуозным знанием его технологии, с подлогами и разоблачениями. «Питерский» Беркутов (Сергей Угрюмов) вместе со своим «человеком» Славиком (Вячеслав Чепурченко), явившийся разоблачать козни Чугунова и его дурковатого племянника Горецкого (Андрей Фомин), — явный привет товарищам из ЧК. Вот и малолетний сынок Чугунова так прямо и делает вывод: «Папа, за тобой пришли». А беременная жена тут же тянет на сцену, видимо, загодя собранные узлы в дорогу дальнюю.

На фоне всех этих деградирующих человечков разве что Глафира (Анна Чиповская) и Лыняев (Павел Ильин) кажутся людьми покрепче и поживее. Да и гротеска им отмерено поменьше, а останки ускользающей «психологии» они поймать успели. Что же до знаменитой Розы Хайруллиной, то она в очередной раз доказала, что может вписаться в любые стили и приемы, но способна на большее.

Это же относится и к Константину Богомолову. После его классного спектакля «Старший сын» в той же «Табакерке», который явно перевел его в ранг «взрослых» постановщиков, способных конкурировать уже не только с режиссерами своего поколения (которых по пальцам перечесть, причем на одной руке), но и с прочими мастерами, так и хотелось следить за эволюцией этого взросления. А тут умный и талантливый постановщик вдруг решил снова впасть в режиссерское «детство» и доказывать очевидное. Быть может, и самому себе. Впрочем, он - человек меняющийся и любящий всяческие поиски и эксперименты. Очень хочется верить, что найдет нечто более стоящее.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Белокурая бестия играет и выигрывает

Белокурая бестия играет и выигрывает
В «Табакерке» конвертировали пьесу Островского

Режиссер Константин Богомолов не перестает удивлять зрителей. Угадать, что он предпримет в очередной своей постановке, невозможно. Так, из спектакля «Волки и овцы» по пьесе Островского, премьера которого прошла в минувший четверг на сцене Театра под руководством Олега Табакова, начисто исчезли как привычные приметы купеческого быта, так и хрестоматийные трактовки образов.

Богомолов обошелся с комедией Островского как ученый химик, который с помощью нескольких манипуляций превращает солоноватую воду в перенасыщенный солевой раствор. Лукавое жизнелюбие, с которым принято ставить Островского в отечественном театре, в его спектакле стало острой сатирой. Герои «певца московского быта», умеющие извлечь выгоду из любой ситуации, пройдя сквозь театральную реторту, стали людьми холодными, расчетливыми и на редкость циничными.

Беркутов (Сергей Угрюмов), приехавший из Петербурга, в этом спектакле — дока по части выгодных инвестиций капитала в провинциальный бизнес, и даже женитьба на Купавиной для него — очередное выгодное предприятие. Местный секс-символ аферист Чугунов (Александр Фисенко) заводит шашни и с Мурзавецкой, и с Купавиной и, пользуясь удобным случаем, обводит обеих благодетельниц вокруг пальца. А юные девушки вроде Глафиры (Анна Чиповская) и молодые женщины хладнокровно рассчитывают, как бы продать себя подороже.

Но главный химический эксперимент режиссера связан с религиозным ханжеством, которое в «Волках и овцах» стало предметом авторских насмешек. Богомолов создает на сцене выморочный мир, в котором нет ни одного верующего человека. Зато налицо все внешние признаки религиозности: молитвы, кресты, поклоны. Они в спектакле выглядят как привычный повседневный ритуал вроде утренней гимнастики или чистки зубов перед сном.

Действие спектакля разворачивается в Пасхальное воскресенье, и, прежде чем заняться подлогом или утолить приступ похоти, герои непременно произнесут «Христос воскресе» или прочтут молитву.

Хотя режиссер издевается явно не над православием: роль икон на сцене играют венские стулья с витыми спинками, а крестятся герои не справа налево, как положено, а, наоборот, слева направо, порой не дотягивая руку до крестного знамения. Режиссер высмеивает общество, в котором религиозность становится одной из обязанностей примерного гражданина.

Такое чаще всего случается в тоталитарных государствах, и неудивительно, что одним из химических катализаторов спектакля становится его «немецкий акцент». На сцене звучат бравурные марши и песенки 30-х годов. Красавец блондин Славик, человек Беркутова (Вячеслав Чепурченко), похож на « белокурого бестию », который для своего хозяина готов расшибиться в лепешку. Надо — пепельницей поработает, надо — обыск у Мурзавецкой устроит и отыщет тайник, где хитрая старуха прятала сбережения. Холодноватая Купавина (Дарья Мороз) похожа на Марлен Дитрих времен фильма «Голубой ангел», а замечательная Мурзавецкая (Роза Хайруллина) — на брехтовскую героиню и на юродивую одновременно.

И хотя за бортом остались сцены, в которых не найдешь сатирической остроты, процесс конвертации прошел успешно. Придуманная режиссером модель работает без сучка и задоринки, каждое лыко здесь в строку, а неожиданные придумки возникают одна за другой, как кролики из цилиндра фокусника в каком-нибудь немецком кабаре. В мире, придуманном Богомоловым, можно выжить, только руководствуясь принципом «человек человеку — волк». Не умеешь быть волком — превратишься из человека в собаку. Как Аполлон Мурзавецкий (Дмитрий Куличков), который в финале свертывается клубком у тетушкиных ног.

Режиссер Константин Богомолов: «Когда я перечел пьесу, она показалась мне мрачной».

«Немецкая тема в спектакле возникла, когда мы задумались о смысле пьесы «Волки и овцы» и о попытке соотнести придуманную Островским историю с сегодняшним днем. Выяснилось, что в его комедии сейчас гораздо более ярко стали проступать тоталитарные тона, чем в прошлом веке, да и еще несколько лет назад. Когда я перечел эту пьесу, она показалась мне не веселой и жизнелюбивой, а скорее мрачной и даже жутковатой. Меня поразила в ней не только тема тотального ханжества, но и полное отсутствие чувственных взаимоотношений между людьми. Они говорят о любви, но она неразрывно связана с темой купли продажи. Я бы сказал, что «Волки и овцы» — пьеса поразительно западная: в ней нет сентиментальности и очень жестко выстроенная интрига».

Ольга Романцова, газета «Газета»

Волков — бояться! К овцам — не ходить!

Волков — бояться! К овцам — не ходить!

Вслед за вызвавшей не самый радушный прием у критиков «Женитьбой Фигаро» в МХТ Константин Богомолов выпустил «Волков и овец» в «Табакерке». Режиссерский почерк молодого интеллектуала в этой постановке изменился мало, но сценический текст кажется тут написанным куда более мастеровитой и даровитой рукой.

В новейшей театральной истории эталонную постановку по «Волкам и овцам» сделал конечно же Петр Фоменко. В его давнем, выпущенном еще в ГИТИСе спектакле впервые засветились (и в нынешнем, пошловатом, и в обычном возвышенном смыслах) главные звезды нынешней фоменковской труппы. Так что обращение к пьесе Островского в «Табакерке» стало в первую очередь испытанием для ее актерской команды. Уж очень свежи по сей день в памяти театралов сестры Кутеповы, игравшие волчицу Мурзавецкую и овечку Купавину эдакими пушистыми, но когтистыми кошечками, Глафира Галины Тюниной, усмирявшая Лыняева одним взмахом длинных ресниц, сам смешной увалень (у Островского есть словечко повкуснее — «телепень») Лыняев, восхитительно сыгранный Юрием Степановым.

Это заочное соревнование с легендарным спектаклем «Табакерка» выдержала с честью. В новых «Волках и овцах» есть то легкое дыхание, которое отличает талантливый спектакль от спектакля, интересно придуманного. Ведь любой самый хитроумный режиссерский концепт сам по себе мало чего стоит. В той же «Женитьбе Фигаро» умозрительные построения Богомолова, вступая в конфликт с текстом, а подчас и самой лицедейской природой некоторых исполнителей, повисали на актерах тяжелыми веригами. Тут не повисают. Артисты «Табакерки» — не все, но многие — играют в «Волках и овцах» изящно и вдохновенно.
Что же до самой концепции, то Богомолов, не полемизируя впрямую с Петром Фоменко, поставил эдакий перевертыш театральной легенды Мастера. У Фоменко в «Волках и овцах» даже самые хищные герои и особенно героини были наделены столь сильным обаянием, что зритель легко прощал им любую совершенную от избытка сценических чувств гнусность. У Богомолова все иначе. Перед нами не мир волков и овец, а скорее мир беззастенчивых в своей звероподобности волков и лисиц. Чего только стоит набожная Мурзавецкая, спящая и с управляющим Купавиной Чугуновым (с которым заодно спит и сама Купавина), и с собственным дворецким Павлином. Этот сугубо брехтовский взгляд на пьесу Островского Богомолов нарочито актуализирует, убирая из пьесы многочисленных героев фона (маляр, столяр, лакей, буфетчик), а из драматургии Островского — весь, казалось бы, неотторжимый от нее живописный колорит. 

Лисицы, если пользоваться современным политическим языком, явственно напоминают у Богомолова вошедших во вкус дикого капитализма дельцов нынешней православной Руси — подделывающих векселя, занимающихся подлогами, тянущих все, что плохо лежит, а в свободное от этих душеспасительных занятий время не забывающих возжигать свечи в паникадилах и бить земные поклоны. С этими коварными созданиями могут справиться лишь истинные (то бишь питерские — подчеркнуто особо!) «санитары леса». Приехавший в губернский город из северной столицы лощеный Беркутов не только запросто перехитрит корыстолюбивых богомольцев, он - по всем ухваткам видать — хоть какой «ЮКОС» распатронит. Чтобы мы не сомневались в истинной политической окраске сих «санитаров», в спектакль в изобилии введены песни немецкого кабаре, расцветшего в Германии накануне прихода нацистов к власти. А в подручных у Беркутова состоит не значащийся у Островского в списке действующих лиц Славик. Ни дать ни взять белокурая бестия — внешность арийская, характер нордический. Верный сценограф Богомолова Лариса Ломакина выкрасила сцену в цвета нацистской символики, развесив по черно-белым стенам перевернутые вверх тормашками венские стулья, заменяющие героям иконы.

Этот концепт мог бы показаться сухим и головным, если бы не спасительное актерское лицедейство. Когда смотришь на по-детски капризного и по-детски же беззащитного неврастеника Мурзавецкого (Дмитрий Куличков), на эффективного менеджера с гэбэшным душком Беркутова (Сергей Угрюмов), на совсем еще юную Анну Чиповскую в роли богомольной хищницы Глафиры, на маститых уже Павла Ильина и Александра Фисенко и на молодого Андрея Фомина, наконец, на новое счастливое приобретение «Табакерки» Розу Хайруллину в роли Мурзавецкой (эта актриса с лицом Серафимы Бирман словно бы забрела в спектакль Богомолова прямиком из «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна), лишний раз убеждаешься, что актерская команда «подвальчика» даст немало очков вперед любой самой именитой труппе города. И главная заслуга Богомолова даже не в том, что он бросил в лицо зрителям облитый горечью и злостью концепт, а в том, что смог этой лицедейской стихией верно распорядиться. Не токмо исполнители волков и лисиц, но даже Яна Сексте в придуманной режиссером безмолвной роли собаки Тамерлана тут так хороша, что, глядя на нее, немедленно забываешь о развенчанной режиссером гнусной российской действительности.

Марина Давыдова, газета «Известия»

Необыкновенный антифашизм

Необыкновенный антифашизм

Театр под руководством Олега Табакова показал премьеру спектакля по пьесе Островского «Волки и овцы». Режиссер Константин Богомолов превратил сатирическую комедию классика в актуальный антифашистский и антирелигиозный памфлет. Жанровым и идеологическим метаморфозам удивлялся РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ.

Чтобы дать понять, что именно сделал с «Волками и овцами» Константин Богомолов, достаточно сказать об одном вычеркнутом из текста пьесы персонаже и одном к нему присочиненном. На самом деле и вычеркнуто, и досочинено много больше, но эта «пара», бесспорно, самая значимая.

Итак, нет Анфусы Тихоновны, старой тетки и приживалки молодой вдовы Купавиной, которую все в этой пьесе пытаются облапошить. Роль этой самой Анфусы состоит буквально из одних междометий, она все время повторяет «где уж… куда уж…» и никакой роли в почти что детективной интриге пьесы не играет. Так что зрители наверняка купюр не заподозрят. Но как раз играть Анфусу актрисы всегда любят, потому что в этих комически-абсурдных старческих причитаниях будто бы скрыт особый колорит Островского, в них видится едва ли не ключ к мироощущению автора и к атмосфере «Волков и овец».

Зато есть в спектакле Константина Богомолова не предусмотренный «Шекспиром Замоскворечья» персонаж по имени Славик (названный так, видимо, лишь потому, что играющего его молодого актера зовут Вячеслав). Он и вправду кажется поначалу очень славным — улыбчивый молодой блондин. В спектакле «Табакерки» он прислуживает господину Беркутову, приехавшему — внимание! — из Петербурга. Помощником Славик оказывается незаменимым: он не только всячески обслуживает начальника — даже пепельницей может для него поработать, но при случае и обыск поможет барину провести, и под дых дать, кому прикажут, а то и пристрелить, не теряя при этом выправки, сноровки и улыбки. В общем, к концу спектакля глянцевую фактуру Славика иначе как «арийской» называть не хочется.

К концу представления вообще многое, что не было понятно и даже раздражало в начале, встает на свои места. У аккуратного Беркутова — лощеная внешность и повадки приближенного к власти гэбиста. Он и в тайны инвестиций посвящен, и женится только с выгодой для бизнеса, и мошенников уездных разоблачает такими методами, что от этого «наведения порядка» не по себе становится. А тут еще кто-то из персонажей руку под определенным углом вскинет. Так что бравурные немецкие песенки, что в первом действии ни к селу ни к городу казались, в финале уже не удивляют. И цветовая гамма (художник Лариса Ломакина) поначалу странная — половина стен и мебели в черный цвет покрашена, вторая половина в белый, и отовсюду красный цвет в сие черно-белое царство вторгается — уже не кажется странной, поскольку это цвета нацистской символики.

О фашизме господин Богомолов предупреждает, конечно, не о гитлеровском, а об отечественном, густо замешанном на православии. Чем больше мошенничают и грешат помолодевшие персонажи «Волков и овец», тем чаще крестятся и поминают всевышнего. Стрелы в адрес религиозного ханжества метал и Островский, но Константин Богомолов устроил просто «темную» богомольцам. Режиссер перенес действие пьесы на Пасху: герои встречают друг друга положенными «Христос воскресе!», прежде чем начать торопливо совокупляться или изготавливать фальшивые векселя. Иконы в спектакле красноречиво заменены развешанными на стенах венскими стульями — на стулья тут и молятся. Когда дарят особо дорогую икону, вместо белого стула на гвоздик вешается стул позолоченный. Указующий перст режиссера становится все более гневливым — вот уже и дворовая собака Тамерлан превращается в православного попа.

А когда похотливая помещица Меропа Мурзавецкая заваливает на землю слугу и поднимают написанную от руки табличку «Сон Меропы», вдруг вспоминается любимовский «Добрый человек из Сезуана», где тоже были такие таблички. Словом, гнул-гнул Константин Богомолов Островского да и согнул-таки его чуть ли не в Брехта. Призванные на службу хорошему делу «Волки и овцы», к сожалению, потеряли обаяние, юмор и лукавство. Все сцены, из которых сатиры не выжать, в спектакле как-то потерялись. Зато театр показал посильную дулю обществу и режиму — в преддверии недавно анонсированной господином Табаковым постановки романа Натана Дубовицкого «Околоноля» выразительный жест выглядит совсем живописно.

Такие «Волки и овцы» могли бы оказаться слишком уж конъюнктурными и схематичными, если бы не актеры «Табакерки». Надо было бы написать и про блестящих Дмитрия Куличкова (Аполлон Мурзавецкий) и Сергея Угрюмова (Беркутов), и про молодых, недавно принятых в труппу Анну Чиповскую (Глафира) и Вячеслава Чепурченко (Славик). И все же главные похвалы и слова поддержки — другой «дебютантке», фантастической Розе Хайруллиной, одной из лучших актрис страны, недавно переехавшей из Самары в Москву. Она, вроде бы бесконечно далекая по фактуре от типажа «помещица Островского», играет Мурзавецкую очень смешно и очень страшно, храня свою всегдашнюю актерскую «отдельность» и в то же время привнося в спектакль оказавшееся для него столь важным и присущее ей больше, чем кому-либо еще здесь, брехтовское начало.

Роман Должанский, газета «Коммерсантъ» 

Островский после Брехта

Островский после Брехта
В «Табакерке» неожиданно сыграли пьесу «Волки и овцы»

Поставив в «Табакерке» «Волки и овцы», Константин Богомолов вступил на ту территорию, где до него безраздельно царствовала память о спектакле Петра Фоменко, поставленном еще в ГИТИСе, имевшем баснословный успех и превратившемся в миф о том, как легко, празднично, чередуя лиризм с острым и комическим гротеском, сестры Кутеповы, Галина Тюнина, Мадлен Джабраилова и Юрий Степанов играли эту необычайную пьесу Островского.

С первых же тактов своего саркастичного, полного злой и отчаянной иронии спектакля Богомолов настаивает на том, что ничего нежно-лирического в его истории не будет. Он усиливает едва намеченную у Островского тему ханжеского православия до гротескных масштабов. У него все — от Меропии Давыдовны в блестящем исполнении Розы Хайруллиной до «овечки» Купавиной (Олеся Ленская) — бьют поклоны, христосуются и показно крестятся на изящные провалы венских стульев, которые развешивают на стены вместо киотов там и тут. В сочетании с немецкими песенками 30-х годов, решительной заменой эротических подтекстов прямыми и агрессивными сексуальными действиями (Меропия Давыдовна здесь спит сразу с двумя управляющими — своим и купавинским, с которым, кстати, спит и она сама, холеная дорогая овечка), пьеса русского драматурга середины XIX века стремительно приближается к немецкой драматургии середины века ХХ. 

И здесь Богомолов ведет себя настолько решительно, что оторопь берет. Против него — дивные, напоенные дыханием жизни сложные обертона лексики Островского, за него — прямота и трезвость его взгляда на циничное устройство жизни, в которой нет никого, кроме волков и овец.

Богомолов резко спорит с Фоменко, заменяя его нежные и игривые модуляции резким и определенным чувством разочарованного человечества, вписывая свою мрачную страницу в историю освоения русской классики ХХI веком. Но когда он сдвигает Островского в сторону брехтовского театра (об этом уже писали рецензенты), он не так уж далек от истины.

Дело в том, что в истории отечественной драмы не было более глубокого и подробного анализа «капитализма» в России, чем это сделал Островский. Именно потому его пьесы так решительно, как будто впервые, вошли в новый театральный контекст, что он смог вскрыть самые болезненные темы русского «денежного» беспредела.

У Богомолова «добрый» Лыняев (Павел Ильин своей мудрой флегматичной мягкостью заставляет вспомнить лучшие минуты в игре Степанова) соглашается быть «съеденным» милой «овечкой» Глафирой (тонкая, умная работа Анны Чиповской), которую он сразу называет волком. Здесь очаровательная «овечка» Купавина (шикарная и тоже знающая цену деньгам Олеся Ленская) имеет свой ясный расчет на Василия Беркутова (мощный, сдержанно-стильный Сергей Угрюмов), опасного и страшного хлыща из Петербурга, угрозами и террором готового запугать всех, кто стоит на его пути. Сцена, в которой он вымогает у Павлина (Ильяса Тамеева) подложные векселя, напоминает ночные обыски в традициях сталинского режима: дети плачут, жена воет, а он из запеленатого младенца жестом гестаповца извлекает нужные бумаги.

Мир волков и овец, озвученный православными молитвами и фашистскими песенками, кажется плоть от плоти сегодняшней жизни. Здесь взгляд Богомолова жестче, чем где-либо в его спектаклях. Неумело и истово крестясь на давно пустые божницы, быстро прижимая к стене врагов и согласуясь с собственной выгодой, персонажи его спектакля не то чтобы плохи — просто разницы между добром и злом не ведают. Они давно так живут. Они давно стали волками, и, кажется, единственная овца в их стае — это Тамерлан, собака неопределенного пола, самозабвенно  любящая своего хозяина (Яна Сексте).

Алена Карась, газете «Российская газета»