Режиссер-пограничник
-
-
Режиссер-пограничник
Константин Богомолов — об «Отцах и детях», которых
он знает лучше любого театрального критика
Константин Богомолов — из тех молодых, на которых «ставят».
В течение полугода он выпустил две премьеры в Театре Олега
Табакова — «Процесс» по роману Кафки и совсем недавно —
«Отцы и дети» по Тургеневу. Был номинантом «Золотой маски»
за прошлогоднюю премьеру «Много шума из ничего» в Театре
на Малой Бронной, хотя некоторые считали, что не менее того
заслуживала его работа над «Театральным романом» Булгакова в Театре имени
Гоголя.
— Константин, вышел спектакль «Отцы и дети», и даже те, кто
оценили его положительно, ставят вопрос о концепции: почему так?
— Я примерно предполагал, что реакция будет разнополярной, резкой
в оценке концепции. Разговоры о том, что это Тургенев или
не Тургенев, я не принимаю. Один известный литературовед,
достаточно академичный, сказал, что спектакль эстетически принять не может,
потому что он не имеет никакого просвета, но это абсолютный
Тургенев. В спектакле приписано Тургеневу несколько мелких
реприз. Все остальное — тургеневское.
— Где же границы? Мы естественно воспринимаем внедрение
в Шекспира — даже когда, например, делается свежий перевод,
но когда происходит такой же «перевод» Тургенева, это вызывает
сопротивление. ..
— Где, кто является критерием? Я обладаю достаточным образованием,
знанием и общаюсь с романом не несколько дней, как рецензент,
а как минимум три месяца репетиций, а вернее — несколько лет
готовлюсь к постановке, я про Тургенева, про этот роман знаю
значительно больше, как мне кажется, чем те, кто всуе описывает этот спектакль.
У нас, к сожалению, в России в театр ходят подтверждать или
не подтверждать свое ожидание. Зритель у нас, особенно
рецензент, как правило, не собеседник, а идеолог. А прошибить
идеолога практически невозможно. Поэтому границу устанавливает
постановщик. Это его закон.
— Перенос во времени — зачем? Сейчас это стало общим местом…
— Я очень уважаю систему игры. Для меня все равно основополагающее,
чтобы у артиста в голове была четкая картинка стиля. Перенос «Много
шума из ничего» в некое пространство 30-х годов да еще
в условиях тоталитарного государства задает для артиста необходимые
средства выразительности, стиль. Сколько раз мы сталкивались
с ситуацией, когда произносится текст Шекспира абстрактно, потому что
не найдена система игры. Поэтому любое приближение, а перенос —
как правило, приближение во времени, связано исключительно с тем,
чтобы было удобно разговаривать на этом языке со зрителем. Ситуация
с Тургеневым: претензии, которые предъявляются к спектаклю, находятся
на уровне мифов. Да, была русская интеллигенция и дворянство,
кто же спорит, но почему у нас миф, что они были какими-то
другими, особенными? С портретов писателей XIX века смотрят такие рубленые
лица, тяжелые, мужицкие. .. И я начинаю представлять, а как
они разговаривали, как ходили, ели, как общались. Почему берется представление,
что мотивации, способ обращения были принципиально другими? У меня
глубокое убеждение — не было. Почему мы считаем, что если
Аркадий говорит так, а Николай Петрович вот так, это — высокий полет,
а не плохое владение родным языком, которое демонстрировала
интеллигенция почти на протяжении всего XIX века? Говорили-то
по-французски, и русский разговорный язык не был в ходу. Русская
крестьянская культура радикально уступает крестьянской западной культуре…
Я не русофоб, просто предлагаю спокойно посмотреть на историю
страны. Конечно, и там есть жлобы, и все-таки западный человек
на генетическом уровне — другой продукт.
— А вы пытаетесь из себя изжить филолога, когда работаете
в театре?
— Мне кажется, мне не надо изживать из себя филолога.
И застольный период — это не филологическая вещь, это предельно
необходимое. И в Тургеневе роман разобран до косточек. Меня
упрекают в излишней зрелищности в ущерб такому сосредоточенному
вниманию к деталям, к диалогам. Я помню заветы Гончарова —
любой жанр, кроме скучного. Я действительно полагаю, что театр это
зрелище. Театр не должен быть скучным. Я не люблю
культур-мультур, когда делается о высоком и скучном.
— Я позволил в «Станиславском» пошутить: многие знают Юрия
Богомолова, известного критика… Насколько для тебя был в этом смысле
интересен сюжет отцов и детей?
— У меня с родителями никогда конфликтов идеологических
не было. Я предпочитаю с близкими людьми на идеологические
темы не общаться. Я агрессивный человек в каких-то вещах.
Естественно, есть какие-то расхождения, поэтому я стараюсь
не задевать этих тем, да и родители всегда уважительно
относились к моим взглядам, к моему пониманию. Вообще чужое
мнение порой подтверждает твое, от которого ты сам иногда пытаешься
убежать. Я всегда сам прекрасно вижу, что получилось, что
не получилось.
— Понимаю, дистанция от номинанта «Золотой маски» до лауреата
может быть бесконечно долгой… Ты переживал?
— Я не рассчитывал на номинацию, так же как
и на получение «Золотой маски». Я воспринимал это как поощрение
или, если совсем откровенно, как некую игру вокруг спектакля. Тем более что
ни одна премия до сих пор не уберегает от обвинения
в некоем давлении на жюри, на экспертный совет и т.д.,
то же и с «Золотой маской». Дают — бери, бьют —
беги.
— Ты ведь и дальше собираешься работать с классическими
текстами?
— Да, сейчас это — «Фигаро», он, как и «Похождение. ..»,
будет спектаклем Табакерки на большой сцене…
— Идешь практически по пути Карбаускиса…
— Меня это не обижает, я иду по своему пути. Я вошел
в штат театра.
— Что это дает?
— В случае «Фигаро» — театру нужен большой спектакль.
— Нет, я про штатную работу, зарплату…
— У меня нет никаких проблем с финансами. (Смеется.) Что дает
штат? Какое-то спокойствие и уверенность, с одной стороны,
и у меня есть ощущение приятности места, куда я попал, —
в отношении и административном, и творческом, тут
уж и отношение руководства театра и труппы. Мне хочется
продолжить здесь работать, и, насколько я понял, и театр захотел,
чтобы я здесь работал. Некоторая амбиция, мне кажется, что не только
театр может мне что-то дать, но и я театру. «Фигаро» станет
большой работой на большой сцене. Скорее всего это будет в конце
января.
— Бомарше не так давно уже перенесли в наше время…
— Здесь этого не произойдет. Я к этой пьесе отношусь как
к пьесе, которой противопоказаны со стороны навязанные
концепции. Нужно будет попытаться как-то изнутри в нее проникнуть.
Переносов во времени и актуализации не будет. Я собираюсь
сохранить бережно текст и перевод Николая Любимова и сделать хороший
спектакль. Просто хороший спектакль без попыток высказываний. Потому что
«Отцы и дети» — это попытка какого-то высказывания социального. Здесь
будут просто человеческие взаимоотношения.
— А как же политические монологи?
— Я не отношусь к этим монологам как монологам, обладающим
какой-то разрушительной социальной остротой. Монологи остроумные, искрометные,
забавные, иногда актуальные, но они не требуют того, чтобы
из них делать политическую сатиру. Там главное — внутренняя вязь
отношений. Вот и все. А дальше, если Бог даст, и будет все
нормально, придет черед «События».
Григорий Заславский, газета «Независимая газета»
