Май
-
-
На вес золота
На вес золота
Жители Чувашии увидели лучшие постановки российских театров
В Чувашии уже в пятый раз прошел фестиваль «Лучшие российские спектакли
в Чебоксарах». Несколько дней на сцене Чувашского академического драмтеатра имени
Константина Иванова шли спектакли, ставшие лауреатами и номинантами
российской национальной премии театрального искусства «Золотая маска». Открыла
фестиваль постановка «Последние» по пьесе Максима Горького знаменитой
«Табакерки» — Московского театра под руководством Табакова. Народный
артист СССР Олег Табаков сыграл в ней главную роль. Еще один классический
спектакль, который труппа привезла в Чебоксары, — «Женитьба Белугина»
по пьесе Александра Островского.
«Если говорить о классике, она, наверное, потому так и называется,
что на каком-то витке развития общества становится вновь
востребованной», — сказал перед открытием фестиваля Олег Табаков.
Классическая литература, убежден актер, «существенно перекликается
с острыми, больными проблемами современного мира».
Это мнение разделяют и актеры Санкт-Петербургского академического Малого
драматического театра. Спектакль, который они привезли в Чебоксары, это
знаменитая «Му-му» по мотивам произведения Ивана Тургенева. В рамках
фестиваля эту постановку чебоксарским зрителям показали дважды — днем
и вечером, чтобы ее смогли увидеть не только взрослые,
но и дети.
При создании этого спектакля артисты много импровизировали, так как не было
жесткого сценария. В итоге половина эпизодов была сочинена актерами,
а режиссер соединял эти фрагменты в единое целое. Особого внимания
заслуживают музыка и декорации. Спектакль также уникален тем, что
в нем есть эпизоды, где актеры играют без слов. «На это очень
интересно смотреть, — говорят артисты. — Мы очень любим этот
спектакль. Каждый раз, когда проходят репетиции постановки, режиссер делает
массу замечаний. Какие-то вещи сейчас становятся более глубокими, более
осознанными», — признаются актеры.
Заключительная постановка фестиваля — «Песни дождя» омского Театра
пластической драмы «ЧелоВЕК» — была адресована исключительно взрослым
зрителям. В основу «спектакля-телосозерцания» положено либретто
на стихи Далай-ламы VI. «Песни дождя», по мнению критиков,
«вобрали в себя мотивы тибетской поэзии, музыки, языческой
и буддистской философии».
Кстати
В Чувашии у питерского театра случилась неприятность: неожиданно заболела
исполнительница главной роли — четвероногая актриса Ромашка.
В срочном порядке в Чебоксарах провели кастинг местных собак. Для
претендентки, отобранной на роль Му-му, устроили генеральную репетицию,
а затем выпустили на сцену. Новая актриса не подвела.
Ольга Резюкова, газета «Российская газета-Неделя — Волга-Урал»
Евгений Каменькович: «Все самое интересное происходит на третьем этаже ГИТИСа»
Евгений Каменькович: «Все
самое интересное происходит на третьем этаже ГИТИСа»
Хотя многие воспринимают режиссера Евгения Каменьковича как ученика Петра
Фоменко, строго говоря, закончил он мастерскую Андрея Гончарова,
а у Фоменко преподавал (параллельно с мастерской Анатолия
Васильева) и ставил спектакли. Школа такого уровня и такого
художественного разнообразия во многом определяет его место
в сегодняшнем театре: связующее звено между поколениями российской
режиссуры века нынешнего и века минувшего. Его постановочный стиль можно
сравнить с хорошим домом с соразмерными человеку пропорциями помещений,
с сохранившейся парадной, с мебелью из ценных пород деревьев,
с вкраплениями унаследованными от предков комодов, буфетов
и бюро. Такой интерьер разумный человек не поменяет по случаю
смены эпох, тем более, что в него прекрасно вписываются и вкрапления хай-тека.
Режиссура Каменьковича исполнена двумя восторгами: перед актерами, которые
букетами и клумбами распускаются в создаваемой им атмосфере,
и литературным материалом, против которого он не бунтует
в поисках скрытого смысла, но исследует с дотошностью
реставратора, благоговеющего перед подлинником. Убедиться в этом можно,
посмотрев любой из его почти десятка спектаклей, идущих сегодня
в Мастерской Петра Фоменко, в «Табакерке», МХТ имени
А. П. Чехова и Студии театрального искусства Сергея Женовача (в
Мастерской которого он преподает последние шесть лет). Гвоздем прошлого
сезона стал его спектакль «Самое важное» у фоменок, нынешний сезон
открылся блестящим римейком «Затоваренной бочкотары» (еще в прошлом веке
ставшей визитной карточкой «Табакерки»), а постановка «Белого кролика»
в МХТ, порицаемая критикой за примитивность устаревшего посыла, дала
публике редкую возможность насладиться работой Андрея Мягкова и Анастасии
Вознесенской, принадлежащих к категории профессиональных раритетов
от театра. Последние несколько месяцев Каменькович вместе с фоменками
ищет подходы к «Улиссу» Джойса, но, не ограниченный сроками режиссер,
скорой премьеры многочасового (а может, и многосерийного) спектакля
не обещает. — Евгений Борисович, вы - профессор, выпустили курс
в Школе-студии МХАТа, теперь ведете второй — в РАТИ, почему
не создан свой театр?
— Своя труппа — самый оптимальный, правильный вариант.
Но должно сойтись слишком много обстоятельств. Не знаю, счастливо или
не счастливо сложилась моя жизнь, но, поскольку я все время что-то
делал, не сильно об этом задумывался. Хотя очень бы хотел,
чтобы из моего мхатовского курса, который мне страшно нравился, получился
театр. Но, хотя курс был замечательный, у ребят не было внутренней
потребности оставаться вместе. Они даже сейчас между собой не очень
общаются. Это до сих пор для меня является невероятным потрясением,
я все думаю: что же я так неправильно сделал? А может,
дело не совсем во мне.
— А в Мастерской Фоменко, которую вы так хорошо знаете,
бывшие студенты действительно так хотят быть вместе?
— Мастерская Фоменко для меня вообще нечто непонятное. Я твердо
уверен, что тут работает постулат: «Так сложились звезды». Когда они
набирались, их было так мало! В ГИТИСе такого никогда
не было — курс из девяти актеров. Никто ни про какие театры
не думал. Но сразу, как они начали учиться — с первых
этюдов они стали вылетать в окна.
— В каком смысле?
— В прямом. Есть такой Андрей Казаков, который в каждом этюде
вылетал в окна — аудитории ему было мало. Администрация ругалась,
психовала: пожарная безопасность и все такое. А он все равно
вылетал в окна в буквальном смысле. В это же время
Меньшиков поставил «Нижинского», в котором тоже вылетали в окна, так
я долго на них ругался: «Вы у нас украли трюк Казакова»,
забыв, что Нижинский это уже делал давным-давно. С самого начала
у меня не было сомнений, что они будут вместе. Я не знал,
как, но что-то там было очень правильное. Правильный замес.
— И они уже тогда хотели быть вместе?
— Я думаю, что тогда никто об этом не задумывался. Просто
вместе было хорошо. К тому же шел восемьдесят восьмой год,
и все как бы раскрылось. И наш покойный ректор
С. Исаев много способствовал тому. Он посылал их повсюду
на гастроли, и к концу обучения они полмира объехали.
К тому же - это один из немногих курсов, который ходит
в другие театры (обычно ведь никто ни к кому не ходит).
Когда они ставили «Три сестры», они перечитали всю критическую литературу,
обошли все спектакли «Три сестры», которые шли по Москве. (По этому поводу
у меня есть еще один хороший постулат: «они все сошли с ума
от страсти к совершенству».) Они вообще очень тщательные люди.
И «женовачи» выросли, четко видя перед собой пример. Железно!
С «фоменками» дружили и дружат до сих пор. Хоть и не впрямую,
но повторили путь «фоменок».
— А ваш курс к «фоменкам» не ходил?
— Ходил. Но самое главное отличие в том, что
в ГИТИСе — режиссерский факультет. Мастерской Фоменко
не было бы не только без педагогов и актеров,
но и без студентов-режиссеров (среди них, кстати, были Олег Рыбкин
и Андрей Приходько). Их влияние на творческий процесс было
колоссальным. Другое дело, что они разбежались — не захотели
оставаться. Или не смогли — неважно. Важно, что факультет был
режиссерским. Потому что на актерском факультете,
как бы он ни был прекрасен, как-то все иначе. И если
это правда, что Кирилл Серебренников набирает курс смешанный,
то я очень рад, это — правильно. Когда у меня был курс
в Школе-студии МХАТа, параллельно занимался курс Гинкаса. И, мне кажется,
студентов обоих курсов это соседство сильно взбодрило. Они репетировали
ночами — им ректор Смелянский разрешал. Я надеюсь, что путь
«фоменок» и «женовачей» повторит и замечательный курс Кудряшова.
Я не очень понимаю их официальный статус в Театре Наций,
но мне кажется, что со стороны Жени Миронова дать им площадку,
это — самый мудрый поступок.
— С начала февраля вы с «фоменками» репетируете «Улисса» …
— Ровно десять лет тому назад, когда мы делали «Варваров» (тогда
в Мастерской работало два первых поколения «фоменок»), я их всех
собрал, мы сели в 12 часов дня и встали
в 9 вечера. С часовым перерывом. Все это время я читал
им свою первую сумасшедшую инсценировку «Улисса». Они мне тогда похлопали
и деликатно сказали: «Евгений Борисович, может быть, мы еще
поработаем чуть-чуть…» Не могу утверждать, что все десять лет
я занимался этой инсценировкой. Но мне кажется, что в «Улиссе»
отображены все законы искусства, все этапы, все стили и все техники,
и четко понятно, зачем это делать, — не зря Эйзенштейн
им так восхищался. Вдруг, в период начала жизни «Самого важного»,
Петр Наумович позвонил и сказал: «Пора!» — мне очень приятно, что
он все десять лет об этом помнил.
— Вы покусились на весь роман?
— Мы взяли шестнадцать глав из восемнадцати. Это принципиально.
Понятно, что это будет не четыре и не шесть часов. И нам
дан карт-бланш на исследования. Не каждый театр может себе это
позволить.
— А с кастингом уже разобрались?
— Тут как раз все понятно. У нас представлены все
поколения. Знаете, мы сейчас, проходя с вами по зданию
театра, ни через одно тело не переступили только потому, что
сейчас — обед, и Фоменко их недавно отпустил. Вообще, пока
новую сцену не открыли, в это здание всегда было сложно войти —
приходилось переступать через репетирующие тела. Как это было в ГИТИСе,
когда был курс у Эфроса. Им было негде заниматься, и это было
счастьем — ходить по ГИТИСу и переступать через
репетирующих. И в Мастерскую Фоменко такие замечательные времена
вернулись — здесь сегодня активно работает еще и стажировка.
И в новом спектакле мы пробуем несколько человек из нее.
— А стажировка — это чей курс?
— Это не курс. Поскольку Петр Наумович, к сожалению,
не преподает в ГИТИСе, он устроил себе ГИТИС здесь. Объявил
набор, это получило поддержку Правительства Москвы. Такая группа есть еще
у Козака в Театре Пушкина. У нас представлены все училища —
Щепка, Щука, много саратовских, много питерских, есть студенты Додина. Вместо
того чтобы зарабатывать деньги, эти люди занимаются только театром — для
сегодняшней Москвы это удивительно.
— В начале сезона вы показали ремейк собственной «Затоваренной
бочкотары», поставленной
вами же в «Табакерке» же двадцать лет назад.
За эти двадцать лет вы наверняка нашли какие-то новые смыслы, что-то
захотели переделать.
— Мне бы в жизни не пришло в голову ставить это
заново, первая «Бочкотара» далась мне очень большой кровью. Много было
перипетий, скандалов, я, помню, на несколько дней исчезал, Табаков меня
находил, одного замечательного человека сняли с роли, потом через десять
лет я извинялся — было весело. Все были молодые, максималисты. Мне
настолько дорог был тот спектакль, что я хотел продлить его жизнь: мечтал
снять кино по «Бочкотаре» и даже писал сценарий. (Хорошего
человека играл бы Табаков!) Но мне никогда не приходило
в голову делать то же самое во второй раз, и это целиком
заслуга Табакова. Я категорически отказывался, я не представлял,
как Сашу Марина можно заменить!
— Марина, а не Безрукова?
— Марина. Хотя Серега совершил подвиг. Я вообще считаю его
технически самым оснащенным актером в этой стране. Было очень трудно
ввестись. Он вообще вводился без всех, мы сидели с ним вдвоем.
Но сочинял-то роль все равно Марин.
«Бочкотара» обрушилась на «Табакерку» очень неожиданно.
У всех же есть какие-то планы, съемки. Было страшно приятно, что
те месяцы, когда мы репетировали, огромная группа людей ходила
ко мне каждый день. Поверьте, сегодня это большая проблема. Я думаю,
что к «Бочкотаре» я необъективен. Потому что у меня такой
щенячий восторг перед этим текстом! Я помню, что в прежние годы
приходившие на спектакль физики иногда закрывали глаза и шептали
текст. Мне кажется, что это какое-то божественное произведение. И что
эта притча — про сейчас. (Писатель Евгений Попов, который очень дружит
с Аксеновым и который видел все «Бочкотары», к семидесятилетию
Венедикта Ерофеева написал пьесу о его жизни, смешав
ее с повестью «Москва-Петушки». У меня с этим текстом роман
не сложился, но я был очень готов к этому.
«Москва-Петушки» — тоже ведь Знамя.) Когда я был совсем молодым
студентом-режиссером, мне настолько нравились ранние рассказы Аксенова, что
я мучил совсем молодого и никому тогда не известного Александра
Боровского, заставляя рисовать мне рисунки по ранним рассказам Аксенова.
А с Антоном Табаковым мы играли великий рассказ Аксенова «Победа».
Там в поезде жлоб играет с Гроссмейстером в шахматы. Весь смысл
в том, что жлоб у гроссмейстера выигрывает. И говорит:
«Ну что, гроссмейстер, струхнул?» А гроссмейстер открывает
чемоданчик, спрашивает: «Как ваша фамилия?», достает из чемоданчика заготовку,
на которой уже значится «Податель сего выиграл у гроссмейстера…»,
и гравирует фамилию жлоба. Я воплощал, естественно, гроссмейстера.
— Нынешняя команда «Бочкотары» вам понравилась?
— Мне было с ними очень легко. Хотя я так нервничал! Надо
сказать, что они в отличие от потрясающих прежних исполнителей жутко
музыкальны. Я твердо уверен, что у Табакова одной из следующих
премьер должен стать мюзикл. Не знаю, будут ли они ставить
Бабеля (Паулс написал музыку к «Одесским рассказам»). В «Табакерке»
сейчас работает группа мужиков совершенно фантастических, которые играют
чуть ли не на всех музыкальных инструментах, прекрасно
поют, двигаются. И вообще, мне кажется важным приход в «Табакерку»
таких двух людей «со стороны», как Ваня Шибанов и Женя Миллер,- много
знающих, много хлебнувших; эти два человека вообще время на муру
не тратят, если работают, значит — работают. Очень нравятся мне эти
два позитивных человека. Хотя в «Табакерке» все люди очень толковые.
— Вас в основном ругали критики за «Бочкотару»?
— Сказать, что я не обращаю внимания на критику,
было бы неправдой. Но мне все равно, что они пишут, потому что
я знаю, как это принимает зритель. И мне очень дорого, как новую
постановку приняли бывшие участники спектакля. Саша Воробьев (мне кажется, что
он - первый артист сегодня в «Табакерке») подошел и обиженно
сказал: «А почему мы не играли на музыкальных
инструментах?» (он в первом спектакле гениально играл маленькую роль
милиционера). Поэтому пусть критика пишет что угодно.
— Ваш спектакль «Самое важное» — чрезвычайно урожайный: только
родившись, стал получать все возможные призы, вот и «Золотую Маску»
получил его женский состав.
— Потому что это очень и очень хорошая литература. Я любой
ценой пытался втащить Шишкина в театр. Но Шишкин сразу отказался
писать инсценировку, сказав, что не умеет. Я даже сделал ему
не скажу какое, но сумасшедшее предложение, от которого
не отказываются, — и он отказался.
А в процессе работы произошла такая обидная
история. В «Венерином волосе» есть очень важная глава
о милиционере: мент, который пытается быть честным, его подставляют,
насилуют в тюрьме. Удивительная по пронзительности.
И мы сделали эту главу. Но артисту, который его играл,
не нравился Шишкин. Хотя он замечательно сыграл.
Мы полюбовно расстались. Он ушел в работу, которую делал тогда
Фоменко, но меня эта история до сих пор свербит. Потому что
Шишкин, когда я из него все-таки вытащил какие-то замечания про
спектакль, сделал всего одно, но важное: «У меня черное и белое
уравновешены. А у вас убраны горькие места. Света больше». Вот
с той главой как раз бы все и сбалансировалось.
Но тогда спектакль длился бы пять часов.
— В спектакль ведь, и кроме этой главы, не вошло много
сделанного. Вы не подумываете о том, что с этим делать?
— Мне 53 года, и я думаю, что я наконец-то научился просчитывать,
чтобы не делать лишнего. Я, к сожалению, очень жадный человек
и очень тяжело расстаюсь с текстом. Надо у Фоменко учиться.
В моем любимом спектакле «Семейное счастье» он оставил столько
воздуха зрителям, чтобы они могли сами думать! Не знаю, как этому
научиться. А у меня — текст, текст, текст… Люблю буквы, люблю
слово. Будем учиться — может быть, в следующей работе это удастся.
— Не так давно я пересмотрела спектакль «Искусство»,
поставленный вами в «Табакерке» 10 лет назад. Удивительно свежий спектакль,
ощущение молодого режиссера. Как вы это делаете? Вы периодически
возвращаетесь к этой работе?
— Это очень большая проблема: держать спектакль в тонусе. Человек,
до которого никто не дотянется, это Юрий Петрович Любимов.
Таганка — мой любимый театр. Я пересматриваю спектакли
и наблюдаю за дирижированием Любимова фонариком; он для
меня — Караян в театре. Вы даже не можете себе представить,
сколько репетирует и смотрит спектакли Фоменко! Это, конечно, отдельное
искусство. А мой учитель Гончаров доводил дело до генерального
прогона, уходил и больше никогда не смотрел спектакль. Может быть,
Андрей Александрович поэтому и прожил так долго, хотя Любимову лет еще
больше. Это страшная дилемма. «Искусство» в этом смысле — самый
легкий для меня спектакль, поскольку там заняты три мастера, и они держат
спектакль так, что я за него не беспокоюсь. Как-то попытался
сделать замечание, но они меня прогнали. Знаете, как определяется ценность
спектакля? По тому, на какой из них водишь своих врачей.
Я знаю точно, что на «Искусство» до сих пор водят врачей.
Я думаю, что в этом случае два фактора сработали. Во-первых, Табаков,
когда к нему попадает пьеса, он перво-наперво спрашивает: «Права?..»
А права тогда были у той группы, которая ставила параллельно
с Костолевским и Филипповым. И мы работали
как бы полуподпольно. Второй фактор — то, что художник Саша
Боровский так замечательно придумал, что картину, вокруг которой идет действие,
никто не видит. Реза приехала, одобрила то, что мы сделали,
но не разрешила играть раньше группы Костолевского.
И в «Табакерке» пьесу полгода играли бесплатно.
— У вас есть обыкновение прислушиваться к эпохе, читать газеты,
выяснять, какие социальные проблемы сегодня актуальны? Вы ориентируетесь
на это в выборе материала?
— Я читаю газеты не очень давно, но научился все-таки
общаться с Интернетом, работать с текстом на компьютере.
Но самое приятное время было, когда, еще в детстве, сидел
я дома, в городе Киеве, в огромном кресле. Если у тебя
интересная книга в руках, тебе больше ничего и не надо.
У меня так сложилось. А Гончаров нас еще все время мучил,
что бы мы ни делали — Достоевского ли, Островского
ли, — вопросом: «Где современные пьесы?» Я, кстати, очень люблю
современную литературу и драматургию. Я опечален, что Мухина,
в силу каких-то житейских причин, не пишет. Это просто
преступление. У нее такое перо ясное, не чернушное,
не гадкое, она — поэт в драматургии. Почему никого
в этой стране не волнует, что она не пишет. Я когда-то
старался ей помочь, как мог, но я же не миллионер. Мне
кажется, что ей надо взять и создать такие условия, чтобы она писала
на благо русского театра. В моем понимании, она — явление.
— Какая из полученных наград стала для вас самой важной?
— Знаете, я человек сентиментальный. И для меня стало
откровением присутствие на открытии нового здания Мастерской Фоменко, 13
января, — одно из самых сильных моих театральных
впечатлений. «Фоменки» вообще тяжело рождают капустники. Это вообще
не капустники, а что-то другое. Два раза у меня просто
навернулась слеза. Поставили трибуну, вышел Фоменко и начал читать
какую-то публицистическую статью. Все между собой: «Луначарский?
Не Луначарский?» А он прочитал статью Блока
о государственных театрах 1918 года. Фоменко ведь — великий актер, он это
так прочитал! И это задало какой-то мощный фон этому вечеру,
на котором были представлены все жанры. Это был вечер, который
запоминается очень надолго. И дает толчок к дальнейшему развитию
театра. И я возгордился, что имею к этому какое-то отношение.
Ежегодно 13 января в театре собираются «фоменки», которые работают
в мастерской и в других театрах, приходят «женовачи»,
а теперь вот пришел еще и мой курс с Дмитрием Крымовым.
Собираются, на мой взгляд, мощнейшие творческие силы. Поэтому разговоров о кризисе
театра я не понимаю. Например, я очень жду, что вытворит группа
щукинцев, которая осталась с Рощиным, А. Р. Т. О.
— Вы научаетесь чему-то у молодого поколения режиссеров?
— Я на любом спектакле чему-то учусь. Вот Валерию Шадрину
за Лепажа на чеховском фестивале надо поставить памятник. Я своим
абитуриентам тогда сказал: «Кто не попадет на Лепажа — даже
не приходите на конкурс». Все попали.
— Может ли режиссер сознательно повлиять на собственный
почерк? Чтобы не повторяться?
— Знаете, почему я так боюсь «Улисса»? Потому что понимаю, что уже
многое сделал, и приходится бить себя по рукам, чтобы
не повторять какие-то ходы. Почему я так люблю Мухину? Потому что
Мухина не поддается анализу нормальному. Это — поэзия, она
не раскладывается. Знаете, как тяжело и мучительно рождалась «Таня,
Таня» — пока не пришел Фоменко и во всем этом
не разобрался. Здесь проверенные ходы не работают. Вот
мы сделали «Страх и трепет» на новом курсе Женовача: зрители
крутятся на своих стульях, а действие идет по стенам,
по потолкам (оригинальное название пьесы — «Летит»). А Саша
Боровский пришел и предложил другое решение. Хотя мне казалось, что
другого не может быть. И теперь я бы страшно хотел
проверить его ход.
Вообще, по моему глубокому убеждению, все самое интересное в Москве
происходит сегодня на третьем этаже ГИТИСа.
Светлана Полякова, газета «Культура»
Куда смотрит школа?
Куда смотрит школа?
В кинотеатрах — обновленный
«Розыгрыш»
Справедливо заметив, что в эпоху «Одноклассников» у нас нет
ни одного фильма про школу, Павел Лунгин задумал переснять советский
«Розыгрыш». Благо сценарий к знаменитому фильму, прославившему режиссера
Владимира Меньшова и актеров Дмитрия Харатьяна и Евдокию Германову,
писал отец продюсера, Семен Лунгин. Да, да, на съемках нового
«Розыгрыша» автор «Олигарха» и «Бедных родственников» отвечал лишь
за финансовую составляющую, а творческим процессом руководил молодой
белорусский режиссер Андрей Кудиненко, который честно признается, что авторское
кино (такое, как «Оккупация: Мистерии») снимает на родине,
а в Россию ездит зарабатывать деньги.
Расклад в обновленном «Розыгрыше» такой же, как и в старом:
лидер класса Олег, влюбленная в него отличница Тая и нахальный
новичок Игорь, намеревающийся отнять у героя и статус,
и девушку. Есть еще одна проблема: учительница английского языка,
принципиально не желающая считаться с Олеговым привилегированным
положением.
Однако времена изменились. Теперь молодежь поет рэп: «Твой бой против папы и мамы
закончится офисным креслом, мигающим синим экраном и нудным трудом
бесполезным». Подлости совершаются с помощью мобильной связи.
А в московских школах, если верить авторам фильма, берут взятки все
кому не лень: директор — компьютерами, ну в крайнем случае
хомячками, учитель физкультуры — подержанными иномарками.
Напрашивается вопрос: зачем Олегу, идущему на золотую медаль, давать
учителям «на лапу», если одиннадцатиклассника-отличника и без этого
вся школа носит на руках и изо всех сил тянет к заветному
краснокожему аттестату? Так надо. Потому что авторам «Розыгрыша» нужны
не только молодые герои, но и старшее поколение: ухоженный,
уверенный в себе, спортивный, властный отец Олега (Дмитрий Харатьян)
и забитая, больная, капризная мама Таи (Евдокия Германова).
Именно против них, а не против, например, социального неравенства
предстоит взбунтоваться главным героям. А все потому, что независимость,
в первую очередь финансовая, превыше всего. Лучше вообще не поступать
в вуз, чем жить, как «мажор» Олег. «Что меня ждет? Элитный институт,
практика за границей, роскошные тачки, женщины… А вас,
ребята?» — в глубокой задумчивости и даже тоске вопрошает
он зрителей. А мы, пожалуй, промолчим. Рэпер Noise MC,
написавший музыку к новому «Розыгрышу», за нас уже все ответил.
Анна Федина, газета «Известия»
Евдокия Германова: «Меня одиночество уже скорее лечит, чем мучает»
Евдокия Германова: «Меня одиночество уже скорее лечит,
чем мучает»
Почему согласилась участвовать в «Розыгрыше» Кудиненко
«Главным обстоятельством, повлиявшим на мое решение сниматься в новом «Розыгрыше», стало мое абсолютное, безоговорочное доверие к профессиональному чутью продюсера фильма Павла Семеновича Лунгина. Хотя во время съемок у меня был скепсис по отношению к этому римейку. Но после премьеры я испытала облегчение. Когда поняла, что это вполне самостоятельный фильм с похожим сюжетом — современный и живой. Во многом это случилось потому, что главные роли исполнили молодые ребята, а в молодости нет шлейфа жизненного и профессионального опыта, который иногда сильно мешает».
О жестокости розыгрышей героев ленты
«Что же, у каждого поколения — свои розыгрыши, свои приколы. Действительно у молодежи в новом фильме и мера жестокости, и мера цинизма, и мера хамства, и мера пофигизма — другие. Это поколение, у которого больше возможностей, в том числе и технических. Они больше знают, больше умеют. Если бы у нас были их возможности, то и старый «Розыгрыш» не был бы таким наивным в изощренности мести. Меня, безусловно, пугает отсутствие духовности в этих детях. Новый «Розыгрыш» по стилистике ближе к «Дорогой Елене Сергеевне», нежели к своему 30-летнему тезке».
Не страшно ли отпускать в школу сына Колю?
«Страшно. Но с этим же ничего не поделаешь. Я могу научить его не делать того-то и того-то. Но в школе он попадает в иную среду, где я при всем желании не могу за ним уследить. Пока он только в третьем классе. Но дети неизбежно становятся старше. И появляются опасения: а вдруг наркотики, а вдруг еще что-то. И прочие родительские страхи».
Называют ли ее по имени и отчеству?
«Мои студенты.
Но для меня это до сих пор очень непривычно. Если вы сейчас
скажете мне «Евдокия Алексеевна», я автоматически начну оглядываться,
думая, что кроме нас с вами здесь еще кто-то есть. Просто к официозу
мне привыкнуть пока все еще сложно. А Дуся — это тепло, мягко
и по-домашнему доверительно».
Легко ли перешла к возрастным ролям?
«В отличие
от многих молодящихся примадонн я в абсолютном ладу
со своим лицом, независимо от того, что с ним творит возраст.
Внутренний мир все равно остается таким же, каким и был, его-то никуда
не денешь. Глупо лакировать свое лицо, свою судьбу. Считается, что только для
актера-мужчины комплимент: «Ты удачно постарел». Пусть я буду первой
женщиной-актрисой, для которой это тоже станет комплиментом».
О сравнениях с Джульеттой Мазиной
«Я предпочла бы быть русской Эдит Пиаф в сочетании с Чарли Чаплиным. Они мне по характеру ближе. Мазина — это не мой темперамент, не моя взрывоопасная манера существования. Долгое время сравнения с Мазиной казались мне странными и беспочвенными. Дело в том, что до 26 лет я только слышала это имя, но не была знакома с ее работами. А когда увидела ее впервые в кино, возникло даже ощущение раздавленности от непонимания, за что мне такая внешняя схожесть с этой актрисой. Потом я поняла, что журналистам и критикам просто нужны эти сравнения, чтобы продемонстрировать интеллект и образованность. Вообще это навешивание ярлыков подсиропливает и подгаживает. И не столько самим актерам, сколько зрителям. Сразу возникает коммерческая спекуляция на нездоровом любопытстве зрителей — публика пойдет посмотреть на «русскую Джульетту Мазину». Хотя в театр под руководством Олега Табакова зрители давно уже ходят смотреть на Германову как на самостоятельную творческую единицу. А однажды меня с Клаудией Кардинале сравнили. Мы с Олегом Павловичем тогда посмеялись: наконец-то во мне разглядели женщину, женское обаяние и очарование».
О работе с Вячеславом Полуниным
«Поработав с Вячеславом Полуниным, я поняла, что внутренняя
раскрепощенность, граничащая с детством, очень помогает в жизни.
Нельзя быть постоянно серьезным. Когда на душе весна и хочется петь,
можно забыть о том, что ты взрослый солидный человек. И петь.
И хулиганить. Почему в советское время на официальных приемах
Табаков облизывал тарелки? Должны быть те, кто способен расшевелить толпу
людей, считающих себя круче всех остальных. Считайте это клоунадой. Клоуны
и клоунессы — это особый мир. Я это поняла, когда
попробовала сама в театре у Полунина. Поняла, что к жизни нужно
относиться мудрее и проще одновременно. В клоунаде есть
подвиг. Ведь что делает клоун? Он говорит: да, вы все крутые,
а я дурак, смотрите. И в этом он выше всех крутых
вместе взятых».
Как складываются отношения с сыном?
«Не так безоблачно, как раньше. Сейчас все гораздо
сложнее. Впрочем, мы находим общий язык с сыном».
Коля знает, что он приемный ребенок?
«Да, мы поговорили, и он все понял. Может быть, я и не пошла бы на это. Но поскольку являюсь персоной публичной, то люди, которые открыли бы ему глаза на его происхождение, нашлись бы в любом случае. И я решила сделать это сама».
Понимает ли сын, что
его мать — известная актриса?
«Он даже научился этим пользоваться. Мне уже не раз говорили, что
слышали от него: «Вот придет мама и с вами разберется».
Я со своей стороны лишь смогла объяснить ему, что все, чего
я добилась в жизни, стоило труда, и ему доверие окружающих людей
придется заслужить самостоятельно».
Как справляется с депрессией?
«А у меня ее давно уже не наблюдается. Знаете, несколько лет назад я задала ваш вопрос Вячеславу Полунину, он искренне удивился: «А что такое депрессия?» Что касается меня, то в какой-то момент я поняла, что мои депрессии возникали оттого, что я боялась поступков. И я просто решила перестать бояться. Процесс облечения чувств в мысли, а мыслей в подвиги стал для меня отважным и прекрасным. Сегодня существую сама по себе и делаю, что хочу. По этому поводу Армен Борисович Джигарханян недавно хорошо сказал: «Смерть слишком близко, чтобы бояться жить». Хотя были дни, когда казалось, что жизнь фактически кончилась, опускались руки, ничего не хотелось делать. И это теперь я понимаю, что Бог давал мне все тогда, когда я готова была это принять. И тогда, когда я шесть раз поступала в театральный и уже было отчаялась поступить. И тогда, когда Табаков отлучил меня от театра».
Об одиночестве
«Сейчас меня одиночество уже скорее лечит, чем мучает. Я даже стремлюсь порой остаться одна. Мне так комфортнее».
газета «МК-бульвар»
ВЦИОМ: 67% россиян затрудняются назвать свой любимый театр
ВЦИОМ: 67% россиян затрудняются назвать свой любимый
театр
В рейтинге «любимый современный театр» первые места заняли театры Москвы:
Большой театр, МХАТ им. Горького, «Современник» (по 6%), Ленком (4%), Малый
театр, театр им. Вахтангова, театр на Таганке (по 2%), МХТ
им. Чехова, «Табакерка», театр Маяковского, Театр сатиры, «Сатирикон» (по
1%). Из немосковских театров чаще всего назывались Русский большой
драматический театр им. Качалова в Казани, Театр оперы и балета
в Воронеже (по 2%), БДТ им. Товстоногова и Мариинский театр
в Санкт-Петербурге, Волковский театр в Ярославле, Белгородский
академический драматический театр им. Щепкина (по 1%). Затруднились
назвать свой любимый театр 67% опрошенных россиян.
Такие данные публикует Всероссийский центр изучения общественного мнения
(ВЦИОМ) на основании результатов опроса, проведенного
в 46 регионах России 10–11 мая 2008 года.
Самые любимые современные театральные актёры — Сергей Безруков (его
назвали 5% опрошенных), Евгений Миронов, Олег Табаков (по 3%)
и Николай Караченцев (2%). 70% опрошенных не назвали
ни одного театрального актера.
Только 16% опрошенных россиян смогли назвать хотя бы одну
запомнившуюся им театральную постановку, 84% затруднились ответить на этот
вопрос. Из ответивших большинство отметило классические постановки —
«Вишнёвый сад», «Женитьба», «Лебединое озеро», «Щелкунчик» и «Ромео
и Джульетта», — а также рок-оперу «Юнона и Авось» (каждую
из них назвали по 1% опрошенных).
Список любимых современных театральных режиссёров возглавляют Марк Захаров
(5%), Галина Волчек (3%), Юрий Любимов, Олег Табаков (по 2%, еще
2% назвали кинорежиссера Никиту Михалкова). Затруднились назвать
хотя бы одного режиссера 84% опрошенных.
В опросе приняли участие 1600 человек. Статистическая погрешность
не превышает 3,4%.
www.regnum.ru
Слеза комсомолки
Слеза комсомолки
Фестиваль «Твой навеки, шанс», ставший теперь международным, вероятно, стоит
переименовать в «Наш шанс». Во всяком случае, в ближайшие дни
нам представится возможность увидеть, чему и как учат в европейских
театральных школах. На этой неделе Театральная академия Рима сыграет
«Страхи концлагеря» в постановке Фабио Омодеи. К слову, работали над
спектаклем студенты и режиссер примерно так же, как Лев Додин и его
«МДТ – Театр Европы» над постановкой «Жизни и судьбы»: ездили
по концлагерям и гетто, сидели в архивах, встречались
с бывшими узниками. Однако в отличие от постановки Додина,
основу которой составил текст романа Василия Гросмана, «страхи концлагеря»
осмысляют кошмары ХХ века не через слово, а через пластику. Так
что никакого языкового барьера на спектакле не возникает.
Не менее необычной по форме окажется и постановка Ули Екле
в Бернском университете искусств «Гримм — маленький брат, маленькая
сестра и другие превращения». На почти пустой сцене студенты
разыгрывают этюды о том, что на самом деле происходило с героями
знаменитых сказок братьев Гримм. К примеру, какой голодной
и сексуально неудовлетворенной очнулась от своего столетнего сна
Спящая красавица. Ну, словом, вы уже поняли: детей на этот гротесковый
спектакль приводить не стоит.
А вот постановка Ивана Станева в Болгарской академии театра и кино
основана на тексте «Котлована» Андрея Платонова. Болгарские студенты
играют прозу того самого писателя, который долгие годы находился у нас под
запретом: во–первых, по политическим причинам, а во–вторых, потому,
что разобраться в его полной самых невероятный метафор, шершавой, будто
вывернутой наизнанку, прозе дано не всякому.
Платоновский сюжет о том, как комсомольцы 20–х в надежде построить дом для
всего человечества прорыли тоннель через всю планету и очутились
на Манхэттене, где подобные небоскребы уже давно построены, Иван Стенев
превратил в фарсовый, эпатажный спектакль. Действие то и дело
переносится со сцены на экран (туда и проецируется чудо–башня),
а суперсовременные костюмы тонко стилизуют прозодежду 20–х. Спектакль,
который многие заранее называют лидером фестиваля, играют на болгарском,
но перевод, разумеется, будет.
«Котлован» — явление не случайное. Книги Платонова столь долго были
под запретом, что театральный бум на них начинается только сейчас. Год
назад умный, тонкий Миндаугас Карбаускис поставил в «Табакерке»
сценическую версию повести Платонова «Счастливая Москва». Спектакль называется
«Рассказ о счастливой Москве», а комсомолку Москву Честнову с ее разбитыми
в прах иллюзиями играет Ирина Пегова. И даже если вы уже
пытались, но не смогли освоить тексты Платонова, все равно
отправляетесь на этот спектакль. Не было еще зрителя, которого
он оставил бы равнодушным.
В «Современнике» Михаил Ефремов ставит платоновскую пьесу «Шарманка».
Ее и читали–то единицы — сборник пьес Платонова впервые
выпустили два года назад, а уж в столичных театрах она точно еще
не шла. Так что в ближайшие дни нас ожидает яркий и опять–таки
гротесковый спектакль о том, как жители одного колхоза не захотели
продать свои души мировым империалистам.
Алла Шендерова, журнал «Ваш досуг»
Режиссер-пограничник
Режиссер-пограничник
Константин Богомолов — об «Отцах и детях», которых
он знает лучше любого театрального критика
Константин Богомолов — из тех молодых, на которых «ставят».
В течение полугода он выпустил две премьеры в Театре Олега
Табакова — «Процесс» по роману Кафки и совсем недавно —
«Отцы и дети» по Тургеневу. Был номинантом «Золотой маски»
за прошлогоднюю премьеру «Много шума из ничего» в Театре
на Малой Бронной, хотя некоторые считали, что не менее того
заслуживала его работа над «Театральным романом» Булгакова в Театре имени
Гоголя.
— Константин, вышел спектакль «Отцы и дети», и даже те, кто
оценили его положительно, ставят вопрос о концепции: почему так?
— Я примерно предполагал, что реакция будет разнополярной, резкой
в оценке концепции. Разговоры о том, что это Тургенев или
не Тургенев, я не принимаю. Один известный литературовед,
достаточно академичный, сказал, что спектакль эстетически принять не может,
потому что он не имеет никакого просвета, но это абсолютный
Тургенев. В спектакле приписано Тургеневу несколько мелких
реприз. Все остальное — тургеневское.
— Где же границы? Мы естественно воспринимаем внедрение
в Шекспира — даже когда, например, делается свежий перевод,
но когда происходит такой же «перевод» Тургенева, это вызывает
сопротивление. ..
— Где, кто является критерием? Я обладаю достаточным образованием,
знанием и общаюсь с романом не несколько дней, как рецензент,
а как минимум три месяца репетиций, а вернее — несколько лет
готовлюсь к постановке, я про Тургенева, про этот роман знаю
значительно больше, как мне кажется, чем те, кто всуе описывает этот спектакль.
У нас, к сожалению, в России в театр ходят подтверждать или
не подтверждать свое ожидание. Зритель у нас, особенно
рецензент, как правило, не собеседник, а идеолог. А прошибить
идеолога практически невозможно. Поэтому границу устанавливает
постановщик. Это его закон.
— Перенос во времени — зачем? Сейчас это стало общим местом…
— Я очень уважаю систему игры. Для меня все равно основополагающее,
чтобы у артиста в голове была четкая картинка стиля. Перенос «Много
шума из ничего» в некое пространство 30-х годов да еще
в условиях тоталитарного государства задает для артиста необходимые
средства выразительности, стиль. Сколько раз мы сталкивались
с ситуацией, когда произносится текст Шекспира абстрактно, потому что
не найдена система игры. Поэтому любое приближение, а перенос —
как правило, приближение во времени, связано исключительно с тем,
чтобы было удобно разговаривать на этом языке со зрителем. Ситуация
с Тургеневым: претензии, которые предъявляются к спектаклю, находятся
на уровне мифов. Да, была русская интеллигенция и дворянство,
кто же спорит, но почему у нас миф, что они были какими-то
другими, особенными? С портретов писателей XIX века смотрят такие рубленые
лица, тяжелые, мужицкие. .. И я начинаю представлять, а как
они разговаривали, как ходили, ели, как общались. Почему берется представление,
что мотивации, способ обращения были принципиально другими? У меня
глубокое убеждение — не было. Почему мы считаем, что если
Аркадий говорит так, а Николай Петрович вот так, это — высокий полет,
а не плохое владение родным языком, которое демонстрировала
интеллигенция почти на протяжении всего XIX века? Говорили-то
по-французски, и русский разговорный язык не был в ходу. Русская
крестьянская культура радикально уступает крестьянской западной культуре…
Я не русофоб, просто предлагаю спокойно посмотреть на историю
страны. Конечно, и там есть жлобы, и все-таки западный человек
на генетическом уровне — другой продукт.
— А вы пытаетесь из себя изжить филолога, когда работаете
в театре?
— Мне кажется, мне не надо изживать из себя филолога.
И застольный период — это не филологическая вещь, это предельно
необходимое. И в Тургеневе роман разобран до косточек. Меня
упрекают в излишней зрелищности в ущерб такому сосредоточенному
вниманию к деталям, к диалогам. Я помню заветы Гончарова —
любой жанр, кроме скучного. Я действительно полагаю, что театр это
зрелище. Театр не должен быть скучным. Я не люблю
культур-мультур, когда делается о высоком и скучном.
— Я позволил в «Станиславском» пошутить: многие знают Юрия
Богомолова, известного критика… Насколько для тебя был в этом смысле
интересен сюжет отцов и детей?
— У меня с родителями никогда конфликтов идеологических
не было. Я предпочитаю с близкими людьми на идеологические
темы не общаться. Я агрессивный человек в каких-то вещах.
Естественно, есть какие-то расхождения, поэтому я стараюсь
не задевать этих тем, да и родители всегда уважительно
относились к моим взглядам, к моему пониманию. Вообще чужое
мнение порой подтверждает твое, от которого ты сам иногда пытаешься
убежать. Я всегда сам прекрасно вижу, что получилось, что
не получилось.
— Понимаю, дистанция от номинанта «Золотой маски» до лауреата
может быть бесконечно долгой… Ты переживал?
— Я не рассчитывал на номинацию, так же как
и на получение «Золотой маски». Я воспринимал это как поощрение
или, если совсем откровенно, как некую игру вокруг спектакля. Тем более что
ни одна премия до сих пор не уберегает от обвинения
в некоем давлении на жюри, на экспертный совет и т.д.,
то же и с «Золотой маской». Дают — бери, бьют —
беги.
— Ты ведь и дальше собираешься работать с классическими
текстами?
— Да, сейчас это — «Фигаро», он, как и «Похождение. ..»,
будет спектаклем Табакерки на большой сцене…
— Идешь практически по пути Карбаускиса…
— Меня это не обижает, я иду по своему пути. Я вошел
в штат театра.
— Что это дает?
— В случае «Фигаро» — театру нужен большой спектакль.
— Нет, я про штатную работу, зарплату…
— У меня нет никаких проблем с финансами. (Смеется.) Что дает
штат? Какое-то спокойствие и уверенность, с одной стороны,
и у меня есть ощущение приятности места, куда я попал, —
в отношении и административном, и творческом, тут
уж и отношение руководства театра и труппы. Мне хочется
продолжить здесь работать, и, насколько я понял, и театр захотел,
чтобы я здесь работал. Некоторая амбиция, мне кажется, что не только
театр может мне что-то дать, но и я театру. «Фигаро» станет
большой работой на большой сцене. Скорее всего это будет в конце
января.
— Бомарше не так давно уже перенесли в наше время…
— Здесь этого не произойдет. Я к этой пьесе отношусь как
к пьесе, которой противопоказаны со стороны навязанные
концепции. Нужно будет попытаться как-то изнутри в нее проникнуть.
Переносов во времени и актуализации не будет. Я собираюсь
сохранить бережно текст и перевод Николая Любимова и сделать хороший
спектакль. Просто хороший спектакль без попыток высказываний. Потому что
«Отцы и дети» — это попытка какого-то высказывания социального. Здесь
будут просто человеческие взаимоотношения.
— А как же политические монологи?
— Я не отношусь к этим монологам как монологам, обладающим
какой-то разрушительной социальной остротой. Монологи остроумные, искрометные,
забавные, иногда актуальные, но они не требуют того, чтобы
из них делать политическую сатиру. Там главное — внутренняя вязь
отношений. Вот и все. А дальше, если Бог даст, и будет все
нормально, придет черед «События».
Григорий Заславский, газета «Независимая газета»
Жизнь прошла
Жизнь прошла
«Отцы и дети», реж. Константин Богомолов, театр п/р Табакова
Время (дело известное)
летит иногда птицей, иногда
ползет червяком; но человеку
бывает особенно хорошо тогда,
когда он даже не замечает —
скоро ли, тихо ли оно проходит.
Тургенев, «Отцы и дети»
В недавней премьере своей в Табакерке постановщик Константин
Богомолов перебросил время действия «Отцов и детей» на сто лет
вперед, сообщив о том сходу, по радио. Начало, как
и следует по Тургеневу, являет нам отца Кирсанова-отца, ожидающего
прибытия сына. Пока Аркадий с товарищем Базаровым не прибудут
на сцену, из радио, самого по себе анахронизма, раздаются
позывные московского времени, вслед за ними гимн «Боже, царя храни»,
интеллигентный голос диктора (им, кстати, весь спектакль проработает Богомолов)
попросит отключить мобильные телефоны. Оттуда же, что прозвучит как откровенное
ерничество, когда долгожданные гости заявятся, потечет величавая «С чего
начинается родина». Эта трансляция в «Отцах и детях» составит
иронический радиоспектакль режиссера в спектакле. Одними из самых
забавных станут выступления Анны Сергеевны Одинцовой, «народной артистки»
и солистки оперы.
Почему? Спросит умный зритель. А умный спросит не о том, отчего классический материал модернизирован, ибо этому вопросу тоже не менее ста лет, а почему шестидесятнический роман Тургенева из XIX-го века передвинут в советские шестидесятые? Еще и проверим, то ли выбрано десятилетие.
А в чем вообще смысл осовременивания, чем от перемещения
во времени выигрывают режиссеры? А тем, что все идеи
и перестановки сюжета, даже самые хрестоматийные, затертые школьной
программой до глянца, смотрятся как в первый раз.
И помнят ли все тургеневский конфликт «отцов и детей»?
Режиссеры-интерпретаторы уверяют, что из пришедших в театр источник
помнят единицы. В лучшем случае смутное: лишний человек ли,
не лишний, дворянство и разночинство, славянофильство
и западничество. О нигилизме вспомнят, о цитате « друг мой,
Аркадий Николаич! — воскликнул Базаров. — об одном прошу тебя:
не говори красиво» и так далее. А можем ли сказать,
что у Тургенева все в романе однозначно? Положа руку
на сердце — не можем. Многое не проговорено, дано
пунктирно, разбираться сложно. Притом стиль повествования автора довольно сух,
нельзя сказать, что к кому-то из героев комплиментарный.
Итак, Богомолов переносил уж в наши дни Булгакова, Шекспира —
в Италию эпохи Муссолини. Дело даже не в том, что здесь выбрана
эпоха первой «оттепели», важно то, что в эти года имелись два основных
характера советской интеллигенции. Первые это, конечно, те, которые вышли
из вчерашних «победителей» — потомки дореволюционных рабочих
и крестьян, получивших образование после революции. Но, как
ни парадоксально казалось то в обществе, возникшем
на обломках дворянства, одновременно возрождались и традиции тех,
кого оно уничтожило. Другие возводили в абсолют стиль семейной жизни
дворянской интеллигенции, весь, от православия, домашнего воспитания детей
до замкнутости своего круга, доходящей до социофобии.
Впрочем, социофобия, с резко снобистским оттенком характеризовала
и круги советской номенклатуры. Бывшие зажиточными, эти семьи хорошо
обеспечивали детей, учили языкам, отдавали в престижные
ВУЗы. Неудивительно, что многие из них получились высокообразованные
личности. Что еще можем вспомнить о той интеллигенции? Что, проживая
за железным занавесом, испытывала жгучий интерес к западному образу
жизни. Хотя немало было разговоров и о самобытности, почти былинности
русского характера.
А вот теперь посмотрим, что от соединения двух, отстоящих друг
от друга на сто лет эпох, у Богомолова получилось.
Итак, отец Николая Петровича и дед Аркадия Кирсановых генерал. Семейство
Кирсановых проживает в хоромах сталинской дачи, с прислугой,
с фамильными сервизами в столовой. Аркаше, хотя и неловко перед
товарищем под ее хрустальной люстрой, но в родном доме его
опекают и балуют. По приезде он выбрасывает из своей комнаты
детские игрушки — крашенную деревянную лошадку-качалку, нечто чудовищное
из пластмассы, реагируя на все причитания-протесты отца возмущенным
«Кому это может пригодиться?!»
Сожительница Кирсанова-отца Фенечка, получается, практически домработница. В кругу,
из которого вышли Кирсановы, постыдный мезальянс, Николай Петрович
и смущается. Сыну его, Аркадию, оно кажется дремучим предрассудком, что
уж говорить о Базарове, который в женщинах ценит лишь
домовитость и плодовитость (последнее точно по Тургеневу).
Заметили, за весь спектакль в Табакерке, на сцене то и дело, что обедают. Хороший обед — в советскую эпоху — очень даже ценился всеми, от высшей элиты до фрондерствующей интеллигенции. Тогда как в столовых (не о ресторанах речь, что для обычных граждан было дорого) в преимуществе своем варили «суп из топора», в полуфабрикаты клали оскорбляющие желудок продукты, а очереди в продуктовых магазинах выстраивались и за таким товаром, как «Кости», приезд на дачу тем и кончался, что бесконечным времяпровождением в еде. Остальное — посвящалось умным разговорам.
Когда у Кирсанова вызывают досаду базаровские нелепицы о Пушкине, меж
приятелями возникает словесная перепалка, как раз вызвавшая досадливый возглас
Базарова «Не говори красиво». А как тут не вспомнить знаменитые
споры 60-х между «физиками и лириками», нечто подобное выпускник
естествоиспытатель мог сказать в те годы гуманитарию, ну,
не о Пушкине, положим, о властвовавшем его думами поэте
с вечеров в Политехническом. «Пошлость, пошлость!» скандировали
на одном из первых вечеров Окуджавы. Интеллигенция настолько была
нацелена на скорую практику с целью улучшения общества, что всякие
лирические излияния вызывали в ней раздражение.
Кстати, многие усмотрели в финале богомоловских «Отцов и детей» некое
«торжество мещанства», ну, этим уж сами шестидесятые переплюнули,
в которые «мещанство» и «пошлость» были главными ругательствами.
В то время и такие поколенческие конфликты шли на сцене,
когда юные герои дедовской шашкой родительскую мебель рубили. Нынешний руководитель
театра, где идет постановка Богомолова, лично и крушил. Вслед
за Тургеневым, Богомолов рисует, прежде всего, историю семьи, взгляд
на персонажа определяется его судьбой. Главное и неоспоримое
достоинство новой интерпретации, что Богомолов в отличие от школьной
программы, никому из зрителей не навязывает своей точки зрения,
расставляете точки над «i» вы сами (за одним только исключением,
в случае с Одинцовой, как мне показалось, вызывающей явную антипатию
инсценировщика).
Да, в силу природной насмешливости, Богомолов выплескивает на сцену
целую гамму «холодных наблюдений». Да, это беспощадный взгляд детей,
а не отцов. Но, передвинув во времени и обновив конфликт
романа Тургенева, он заполняет лакуну новой отечественной драматургии,
не желающей осмысливать наше недавнее прошлое, и сопутствующие тому
социологические процессы. В этом смысле работу нового молодого режиссера
«Табакерки» можно только приветствовать.
С другой стороны, когда вместо дворянской аристократии действуют персонажи недавнего советского прошлого, их заземление неизбежно. Вовсе гротескной на этом фоне выглядит дом Одинцовых. Где взять в «советах» светскую львицу? Вот и происходит превращение Анны Сергеевны в приму оперы (ирония режиссера и в том, что с влюбленностью в нее Богомолов сближает Базарова с создателем его, Тургеневым, тоже, как известно, любившим оперную диву). Когда речь о подражателях, исчезает момент ностальгии по исчезнувшему дворянству, но удивительное дело, сожаление об «уходящей российской натуре» в работе Богомолова остается, более того, умножается на двое.
Евгений Миллер, необыкновенно удачное приобретение театра, в роли Базарова обаятелен до магнетизма. Облаченный в свитер, из-за ввязанной в черную шерсть белой нитки как бы присыпанный пеплом, молодой человек этот кажется сошедшим с экрана черно-белого кинематографа шестидесятых. Не перебирайте в памяти — «Мне 20 лет»? «Я шагаю по Москве»? «Июльский дождь»? — эффект ложный, дежа вю. Разночинец-нигилист Базаров у Миллера запросто становится олицетворением интеллигенции во втором поколении. Воплощением тех шестидесятников, колких молодых трудоголиков и агностиков, что в годы оттепели уверовали в единственное — скорые социальные преобразования к лучшему. Оттого, прежде чем перейти к главному врагу Базарова, дяде Аркадия, Павлу Кирсанову, нельзя не упомянуть Базарова-отца, блестяще сыгранного Александром Воробьевым.
Любя талантливого сына до восхищенного обожания, Базаров-отец плоть
от плоти общества, которым он порожден, которое он защищал.
В системе ценностей, задействованных Богомоловым, он, конечно же,
фронтовик. Богомолов не отказывает себе в удовольствии
не раз подкорректировать текст Тургенева на сцене Табакерки. Так,
Василий Иванович сообщает Аркадию, что служил полковым врачом под началом генерала
Кирсанова: «А дедушка ваш очень почтенный был человек, настоящий военный».
«Сознайся, ты всегда мне говорил, дубина он была порядочная», - молвит
Базаров. Однако пойти против системы, роптать на нее отец его решительно
не способен.
Смертельно заразившись, Базаров прощается с ним словами
«Я не ожидал, что так скоро умру? Вы оба с матерью должны
теперь воспользоваться тем, что в вас религия сильна; вот вам случай
поставить ее на пробу». Затем Василий Иванович механически ест
за обедом, без малейшего выражения отвечает на реплики, но это
его оцепенение, превращение в бесчувственный винтик неумолимой общей
машины пугает больше, чем если бы он орал от боли.
Наконец, третий грандиозный актерский опус, Андрей Смоляков в роли базаровского антагониста Павла Кирсанова. Именно он, сухой, замкнутый, олицетворяет тот тип советского интеллигента, который возвращал в жизнь идеалы дворянской интеллигенции. Этим объяснимо, оттого все и остается при Павле Петровиче — вера в духовность как в необходимый атрибут цивилизации, строгое следование принципам чести, англоманство и любовь к русскому народу. А что ж, уместно спросить, в «советских базаровых» ее не было? Тяжело разделить одним движением руки одних от других, но во многих, как в Базарове, и не было. Как это ни умалчивалось официальной идеологией, протрубившей о «стирании граней между интеллигенцией и народом», была если не пропасть, то обоюдные упреки. Одна сторона роптала о бездельниках, ни за что получающих высокую зарплату в стенах исследовательских институтов, в ответ неслась презрительная критика пьянства и нежелания совместно двигать систему к общей же пользе.
Кирсанов ненавидит в приятеле племянника то, что, по его мнению, идет на смену его идеалам. Когда глухо, еле слышно Кирсанов-Смоляков произносит, не сводя глаз с Базарова «Вы страшный человек», за тем стоит достойная уважения сила его личности. Впрочем, пока не состоится дуэль, а состоится она не из-за одних взглядов (однако не пересказывать же автора), тут и окажется, что урок благородства не проходит даром, а разница между противниками несущественная.
Основная мысль, которая не покидает во время предпринятого сопоставления времен — в России никогда ничего не меняется. Противоречия возможно лишь обозначить, но не разрешить. Константин Богомолов, как уже говорилось, следовал в первую очередь линии судеб, живописуя историю семейств. Смех, который не смолкает по ходу спектакля, явление крайне положительное. Чувство юмора необходимо таланту. Внутри же множества любовных треугольников романа, Богомолов резкий психоаналитик, оставляющий осадок горечи. Актеры следуют его рисунку безукоризненно. В его «Отцах и детях» слиты воедино три анализа — исторический, социологический, литературно-бытовой. Сложносочиненная, но легкая для просмотра режиссерская работа. В ней немало скрытых киноцитат. Притом приемы психологического театра, он неожиданно перемежает условными. Так, ребенка, прижитого от Николая Кирсанова, Фенечка достает из-под семейного обеденного стола. Он оказывается большим пупсом, которого, стоит только Базарову ее похвалить, Фенечка (Яна Сексте) хватает за ногу, размахивая им в воздухе, тут же превращаясь из мамы в смешную симпатичную девчонку.
Как точно, вслед за смертью Базарова, решение ехать из России, прощание Павла Петровича с любовью, с надеждами молодости наложено Богомоловым на финальную сцену и титры «Смерти в Венеции», кадры фильма Висконти по новелле Томаса Манна, по праву считающиеся в истории кино пронзительными. Год выхода фильма 1971-й. Шестидесятые кончились.
Раз и навсегда, вслед за оттепелью, затухли, растаяли ее дети, интеллигенты-шестидесятники. Справедливости ради отметим, характер, близкий возрожденному дворянскому, оказался более живуч. Не раз прокатятся еще волны эмиграции — как вынужденной одиночной, так массовой послеперестроечной, засим оскудело российское западничество. Настоящее смутно…
Две радостные пары под белым снегом — Аркадий и Катя Одинцова, и его моложавый отец с молодой женой, — остаются кружить на сцене-катке, как в «Покровских воротах»… Под новогодний бой курантов уходит эпоха, еще ранее ушли ее натуры.
