Июль
-
-
Затоваренная бочкотара
Эта повесть Василия Аксёнова вышла в журнале «Юность» в 1968 году, а спустя 20 лет, уже после перестройки, была впервые поставлена в «Табакерке». И вот спустя ещё 18 лет возник римейк этого спектакля, играет в котором уже совсем новое поколение театра, и для него события повести – абсолютная фантастика. Ещё бы: сей утопический сюжет рисует некое дурацкое и совершенно бесполезное путешествие по российской глубинке на грузовике, перевозящем, видите ли, из одного райцентра в другой «бочкотару». Зачем – неважно! Важно то, что примостилось в кузове на халяву рядом с этим бесценным грузом целое русское общество, едущее по своим делам и являющее собой выразительный групповой портрет советского народа. Моряк (Александр Фисенко), учительница географии (Алёна Лаптева), консультант по зарубежной жизни (Евгений Миллер), инспектор по насекомым (Дмитрий Бродецкий), лаборант (Ангелина Миримская), пилот сельхозавиации (Александр Скотников) и просто некий колхозник (тот же Александр Скотников), а во главе, конечно, бывалый шофёр (Аркадий Киселёв). Они колесят себе не торопясь, плутая по русскому бездорожью, то опрокидываясь в кювет, то заезжая совсем не в ту степь, то попадая за драку в милицию – естественно, останавливаясь по пути на ночёвки и перекусы, заводя бурные романы, выясняя отношения и, само собой, видя сны. Обступает же их «застойная» советская Россия, со всеми приметами, вкусами, понятиями, бытом, идеологией, песнями и плясками тех лет – словом, весь легендарный русский «совок». Возведённый в отчаянный шарж на всю застойную советскую эпоху. Эта сатира на былую советскую действительность и есть тема спектакля.
«Затоваренная бочкотара» – это «роман-путешествие», участникам которого конечный пункт совсем не важен. Дорога как самоценный процесс, как вечное движение и длящийся путь с ландшафтом идей, лиц, нравов и заблуждений, рисующих целый пласт истории прошлого века, – вот цель этого предприятия. Картины русской жизни 60-х, примитивные и нелепые, абсурдные и комичные, стали теперь для всех нас далёкой и утопической стариной. Особенно для молодёжи, давно вступившей в век новых компьютерных технологий и изображающей на сцене всех этих совдеповских чудиков, для которых культ положительного героя был базой всей жизненной идеологии. Да, картины прошлого им смешны – и в спектакле действительно море веселья. Проникнутого, однако, нежной теплотой к той ушедшей жизни – пусть убогой и жалкой, но наивной, самоотверженной и чистой.
Ольга Игнатюк, "Театральная афиша"
Похождение господина Чичикова
Похождение господина
Чичикова
Русь — птица-тройка. Дай ответ. Почему ты не мчишься
в неведомую даль, а мирно стоишь в хлеву на сцене театра
в Камергерском?
Такой вопрос неизбежно возникает после просмотра спектакля «Похождение,
составленное по поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души». Режиссер
Миндаугас Карбаускис вновь обратился к многогранной, всеобъемлющей
гоголевской поэтике, неисчерпаемому богатству художественной палитры «самых
разнообразных характеров», сюрреалистических подтекстов и метафорических
планов.
Спектакль Театра п/р Олега Табакова «Похождение» перенесен на большую
сцену МХТ им А. П. Чехова, где и идет со дня премьеры.
При входе в зрительный зал, мы обращаем внимание на огромную,
обшарпанную стену с дверью посередине. Справа от двери висит афиша
спектакля. Уровнем ниже: по авансцене идет широкая дорога
с настоящей, глубокой, вязкой грязью. Вдоль нее в ряд выставлены
войлочные чуни. В дальнейшем все участники спектакля будут в них,
выходя на дорогу, с громким чавканьем передвигать ноги.
Сценограф Сергей Бархин предложил крайне лаконичное решение сценического
пространства. Унылые полупустые комнаты каждого из помещиков, символически
напоминают ту знаменитую шкатулку с двойным дном и раздвижными
перегородками, которую носил с собой в течение всех похождений
гоголевский Чичиков. Сцена освещена тусклым, почти «лампадным» светом. Слышен
протяжный свист. Из правой кулисы выходят родители с маленьким
мальчиком. Идут по грязи медленно, сосредоточенно. Отец в руках
держит кожаный коричневый портфель. Проводы в школу маленького
Павлика Чичикова. Родители отпускают Павлушу в большую, взрослую жизнь
набираться ума (в буквальном смысле выбиться «из грязи в князи»).
Обернулся Павлик, посмотрел на родителей совсем еще наивным взглядом
и пошел понуро, опустив нос своего картуза. Мгновение —
и на сцене появляется повзрослевший Чичиков (С. Безруков),
путешествующий в сопровождении не «по-гоголевски» великорослого
Селифана (В. Панков) и щуплого Петрушки (А. Фомин). Чичиков,
вихляя всем телом, осматривает афишу, срывает ее и деловито скатывает
в трубочку. Он теперь точно знает цель своих похождений
и сценарий, по которому будет двигаться, приобретая мертвые души.
Вдруг, из правой кулисы по грязному месиву важным шагом идет
Губернаторша, за ней торопливыми шажками семенит дочка. Чичиков вожделенно
бросается за ними с сентенцией про молоденькую: «Хорошо, что
в ней нет ничего бабьего… может быть чудна, а может быть
и дрянь».
Далее, подобно мерзкому Кречинскому из трилогии Сухово-Кобылина,
рассуждает о деньгах, обсуждает приданное губернаторской дочки.
Сценические 10 минут прошли, две дамочки возвращаются обратно. Чичиков все
той же смазливой улыбочкой и похотливыми глазками провожает взглядом
девчушку, как вдруг замечает, что у нее выпал кошелек. Быстренько его
подхватывает и превращает в приманку для надменного служителя закона.
Проходит Секретарь опекунского совета (Е. Миллер). В этот момент
Чичиков явно демонстрирует свою ничтожную, подхалимскую натуру: словно гончая
шавка, которую бьют палкой за непослушание хозяину, принесла впервые
за все время, не потеряв по дороге, кость. Чичиков показывает
ему бумагу с поручением в опекунский совет по делу
о заложении несколько сот крестьян. Чтобы «расположить» Секретаря, Чичиков
«впаривает» ему взятку и объясняет, что половина крестьян умерло.
И с этого момента начинается основная история
произведения. Секретарь наводит его на коварную во всех
отношениях, преступную мысль: «покойников купить и заложить» (примечание
М. А. Булгакова к тексту инсценировки МХАТ, 1932г.).
Чичиков зачерпывает руками грязь, произнося при этом: «Боже мой, как страшно,
не влезть бы в какую-нибудь историю». Грязные руки
Чичикова — одна из метафор Карбаускиса. Руки Чичиков быстро отмоет,
но задуманное дельце будет отдавать грязнотцой. В каждой встрече
с помещиками Чичиков ищет выгоду из сделки, и во всех
случаях достаточно конфузливо и осторожно объясняет им о своем
намерении купить мертвые души. Он даже не кажется наступательно
инициативным человеком. Сами помещики словно мотыльки летят на его
провокации.
Чичиков в спектакле Карбаускиса — некий законченный тип, соединивший
равнодушие и наивность Хлестакова, наглость и расчетливость
Кречинского, авантюризм и лицедейство Остапа Бендера. Безруков, играя эту
роль, соединяет будто несоединимое: он то мягкий и податливый
как пластилин, то гротескно-шарнирный, крутящийся вокруг своей оси. Играет
взглядом, голосом, словами. Чичиков у Безрукова — суетливый,
чирикающий, почти птичий. Чичиков отодвигает в левую сторону
перегородку, и перед нашим взором комната в
доме помещика Манилова. Все, как на ладони. Манилов (А. Усольцев)
с порога встречает его и, прежде чем пожать руку Чичикову, упивается
в долгом, сладострастном поцелуе со своей дорогой супруженькой
(Я. Сексте). Без особого труда Чичиков «окручивает» Манилова, а тот,
как восторженный дурак-простофиля несмотря ни на что подписывает
купчую.
Движение перегородки и Чичиков уже в доме у Собакевича.
Поднимается на ступеньку выше, — восходит на вершину мошенничества.
Истощенный Собакевич (Б. Плотников) монументально расположился
на стуле: своего не упустит, заламывает цену, перечисляя все
достоинства умерших крестьян. Чичиков отчаянно торгуется и выигрывает
сделку.
Преодолев еще одну ступень «грязных» делишек, Чичиков стучится в дверное
оконце к Плюшкину (О. Табаков). Тот, совладев с некоторыми
нападками меланхолии и флегматизма, все же решается впустить
нежданного гостя. Плюшкин делится с Чичиковым мыслями по поводу своего
накопленного хозяйства, что «последние три года проклятая горячка выморила
здоровый куш мужиков». Чичикову это на руку! В отголосках
сентиментальных реминисценций Плюшкина об уехавшей дочери
и ее малютках слышится не то нотка добродушного юмора,
проникнутого острым чувством, поистине отцовской, родительской грусти,
одиночества, бессмысленного существования. И скряга Плюшкин скорее
не по натуре, а по обстоятельствам. Такого Плюшкина
мы себе представить не могли. Но и простодушного Плюшкина
обвел Чичиков вокруг пальцев. Взял расписку и — к следующим
на очереди.
Ноздрев (Д. Куличков), «вдребезги пьяный», опохмеляется в кадке
с водой. Ноздрев хоть и не трезв, зато толк в капитале
знает! Именно он видит истинный, незамаскированный облик Чичикова и,
называя его большим мошенником и подлецом, окунает в кадку
с водой. После потасовок, препирательств, взаимных упреков, жульнической
игры, Ноздрев так и не отдает Чичикову мертвых душ.
В следующем эпизоде Чичиков просыпается, протирает глаза в доме Коробочки
(О. Блок-Миримской). Она предстает перед нами любвеобильной, любопытной,
комической бабой из сентиментальных водевилей. Знакомясь с Чичиковым
и произнеся: «Тих-тих-тих-тех-тех-тех-ай-ай-ай-ох-ох-ох-тай соловэйко
щэбэтав», — Коробочка хряпнула рюмку «фруктовой» не закусив. Чичиков
«умаслил» Коробочку на подписку купчей и с довольной душой,
счастливым сердцем покинул ее дом. Однако Коробочка уже и не так
весела, и настроение переменилось: «Батюшки, 15 ассигнаций, в город
надо ехать, в город». Мираж «a-la Чичиков» посетил Коробочку. Она
быстренько направляется в город, узнать — а почем нынче продают
мертвых крестьян?
Распряжена тройка. Подуставший от хлопот Чичиков отдыхает, похрустывая
красным яблочком. Недоев, передает огрызок Селифану, а тот скармливает его
лошади, которая поглощает его с равнодушным спокойствием. Чичиков —
один из «сыновей Отечества», тех «огрызков» России, которых она
проглатывает и не давится.
Может быть, есть надежда, что Чичиковы исчезнут.
Быстро мчится к своему финалу спектакль: слухи о мертвых душах
вызывают не только мистический трепет, но и вполне реальную
смерть Прокурора (А. Золотницкий) — тело распростерто в кресле.
Минута — и все герои заснут мертвецким сном под дьявольский визг,
вырывающийся из чрева Чичикова.
«Шутник-сатана» (по М. А. Булгакову), сидящий «в брюхе» (по
Н. В. Гоголю) не дремлет.
Последняя мизансцена кажется важной в смысловом контексте спектакля.
Маленький Павлуша буднично проходит мимо спящих, бросает надоевший портфель,
отпивает остывший чай и удобно устраивается на руках
у родителей.
Умиротворенность финала будто отменяет Чичиковское «путешествие», превращая его
в очередной, но, кажется, не последний российский мираж.
Дарья Яковлева, www.kino-teatr.ru
