Олег Табаков: «Больше всего на свете люблю играть»

Олег Табаков: «Больше всего на свете люблю играть»

Вчера состоялась встреча с Олегом Палычем Табаковым. Небольшой зал в гостинице «Ридзене» к моменту его появления на пресс-конференции был забит до отказа. Ждали… В воздухе, казалось, вот-вот начнет проскакивать электричество.

В Риге проходят гастроли Московского театра–студии Олега Табакова. Москвичи привезли спектакли «Последние» М. Горького, «Признания авантюриста Феликса Круля» по Т. Манну

«Будем играть настолько хорошо, насколько сможем»

Вошел. Фотокоры тут же начали не переставая щелкать затворами. Табаков слегка опешил: «Ну, ребята, не знаю, достоин или нет?» И рассказал, что Зиновий Гердт объяснял своей жене неуклонный интерес к нему прессы тем, что он для нее «уходящая натура».

Человек-театр купался в любви и уважении. Публика его зажигает, особенно благодарная, он сразу начинает фонтанировать обаянием и покоряет всех.

 — На вашем спектакле будет присутствовать президент Затлерс. Будете ли играть с особым подъемом?

 — Скажу прямо: без особого. Но настолько хорошо, насколько можем. Хотя очень рады, что президент Латвии решил посмотреть наши спектакли. Знаете, когда и наш президент приходит, я не слишком волнуюсь. Думаю, самое главное — наличие несомненного интереса к нам.

Эти оба спектакля — долгожители. Могу сказать одно: это не стриптиз и не охаживание друг друга бычьими пузырями, наполненными горохом, чем баловались актеры лет этак 200-300 тому назад. Судите сами: Мольер, Шекспир, Горький, Томас Манн (авторы пьес) — это все-таки свидетельство зрительской потребности в таком репертуаре.

 — Был период, когда о Горьком все дружно забыли. Вы решили поставить его (режиссер — экс-рижанин Адольф Шапиро), пойдя против течения?

 — Спектаклю уже 14 лет. Он актуален и сегодня. Думаю, между поколениями образовался даже не провал, а трудно преодолимая пропасть. Мне кажется, наш спектакль в значительной степени об этом — о разрыве между людьми, даже в цивильной семье. Так что я иду не против течения, а следуя за достоинствами таланта этого драматурга.

А не пригласить ли нам Паулса?

 — Что нового и интересного в МХТ и «Табакерке»?

 — Эти два года складывались довольно трудно. Почти три года назад президент России внес неожиданный и бесценный вклад в дело, выделив более 50 миллионов долларов на техническое перевооружение МХТ. Ни государь Николай Александрович, ни помощник присяжного поверенного, ни великий вождь и друг всех народов, в том числе и латвийского, ни последующие его наследники как–то не удосужились озаботиться проблемами МХТ. И вот за два года театр стал едва ли не единственным драматическим театром в Москве, оснащенным современными технологиями.

За этим последовало нарушение нашего нормального графика работы. Мы выпускали за сезон до 14 спектаклей. А эти два года мы из 20 рабочих месяцев десять с половиной отдали на ремонт. Надо возвращаться к прежнему ритму. Запущена «Крейцерова соната», «Трехгрошовая опера», затем последует «Иванов», «Метель» Александра Сергеича Пушкина в замечательном, нежном переложении Сигарева.

Дальше снова будет Горький. «Синяя птица». Очень хочется сделать спектакль «Царь Федор Иоаннович», которым открылся Московский художественный театр. Это план работы на ближайшие полтора года.

Что касается подвального театра («Табакерки»), то инсценировку тургеневских «Отцов и детей» сделал очень интересный режиссер Костя Богомолов. Затем будет «Старший сын», за которым последуют либо «Женитьба Фигаро», либо… Я тут посмотрел в Русском драмтеатре спектакль по «Одесским рассказам» Бабеля с прелестной музыкой Раймонда Паулса. И подумал, что было бы уместно вернуть Раймонду возможность встречи с большой аудиторией. Я уже беседовал с ним, он обрадован этим. Тут ведь прелесть еще и в том, что сам Маэстро сидит на сцене и играет свою музыку.

 — Чем вам сегодня интересен Островский? (22–23 апреля Табаков привозит в Ригу «На всякого мудреца довольно простоты». — Прим. авт.)

 — Во-первых, это спектакль 12–летней давности. Я бы с печалью констатировал, что Островский современен по-прежнему. И смена социально-экономической формации, воспоследовавшая в моей стране 18 лет назад, не слишком изменила нравы.

Человек вообще от Рождества Христова, если вы заметили по литературе, меняется мало. Но время от времени ему об этом надо напоминать.

От чего засыпает Табаков

 — Планы в области кино?

 — Нет у меня времени на кино. Я беру работу в Европе или у американцев, зарабатываю себе сразу прожиточный минимум на год и дальше работаю в театре. Нет, в этом году будут возможности — Иштван Сабо начинает новую картину, Алла Сурикова собирается снимать следующую часть бессмертного произведения «Человек с бульвара Капуцинов».

Ну, и еще одна работа, сулящая много денег и мало смысла — франко-румынская. Они снимают про нас — либо пьяных, либо дерущихся, либо глупых… У меня много недостатков, но глупым все-таки я себя не назову. Поэтому Господь с их деньгами, я заработаю, если уж нужда придет.

 — Вы на первое место ставите актера.

 — Меня так учили… Театр — замечательное занятие. Больше всего люблю играть на сцене. Хотя мама, она у меня врач была, хотела, чтобы я стал гинекологом. Тогда гинекологи очень хорошо зарабатывали… Мой вклад в советскую медицину состоит в том, что я не стал гинекологом.

А во МХТе я, знаете, кризисный управляющий, я генерал из ведомства Сергея Шойгу. Хотя по званию рядовой, необученный. Поэтому там никакой иной веры, как завещанной «отцами-основателями», быть не может. Это театр, в котором главным выразителем смысла и разнообразия художественного формотворчества является актер.

Не знаю, как в Латвии, но в России ходят на актеров. Я вывел такой термин — «собираемость зрительного зала». Есть ситуации, когда вы читаете на афише фамилии, и вам хочется увидеть этих людей вживую.

А концептуальная режиссура меня интересует значительно меньше. Я скучнею и на десятой минуте начинаю засыпать. У меня такая здоровая реакция организма. Как только ко мне поступает информация — я не сплю. Как перестает поступать — я засыпаю.

Особенно часто засыпаю в Германии. Как только они начинают раздевать на сцене женщину после 55 и она начинает мылом обрабатывать некие поверхности, я тоскую…

 — То есть вы смотрите и чужие спектакли?

 — А-а как же! Я вообще любопытствующий. Завтра буду встречаться с вашим режиссером Херманисом. Хочу его соединить с подвальным театром. В котором ваш сосед литовец Миндаугас Карбаускис за восемь лет сделал, наверно, самую впечатляющую театральную карьеру на просторах бывшего Советского Союза. У меня есть способность удивляться чужим талантам. Этим я и интересен.

 — И делиться тоже! Ваш Серей Безруков все время снимается в кино.

 — Знаете, снимается–снимается и приходит в театр с глазами неласковой собаки и говорит: ну, что дальше? Кино — это же все-таки мясорубка. Это занятие в большой степени безнравственное и в худшем смысле капиталистическое.

Но он человек талантливый, и ему тоска по труду и по лучшей жизни свойственна. Сережа — он театральный ребенок. И он в кино играет, зарабатывает, зарабатывает, зарабатывает, а потом — в теа-а-атр. Сколько мы с ним играем «Амадея»? Лет уже восемь… больше.

Театр — это занятие по любви

 — Помимо театра у вас что-то есть в жизни?

 — У меня дети есть. Внуки. Младшей дочери моей два года. Младшей внучке три месяца. Другая внучка ровесница своей тете. Так что я достаточно серьезно участвую в решении демографической проблемы у меня в стране.

 — Вы любите называть себя собирателем. Умение собирать не перессорило вас с коллегами, которые лишаются кадров? Потому что они уходят к вам.

 — Ну чего мы будем считаться–то? Сочтемся славою. Нам общим памятником будет построенный в боях капитализм… Я, например, пригласил в театр исполнителя роли Треплева в давнем спектакле Петера Штайна. А заодно забрал оттуда сына приятеля моей юности, министра культуры Новосибирской области Миллера. Я вообще собираю! Но они же идут РАБОТАТЬ. Артист готов работать даже не за большие деньги. Если вы дадите серьезную, интересную программу жизни, да пойдут… в даль светлую.

Театр — это занятие по любви. Я сам актер, я больше всего на свете люблю играть. Если бы мне было кому передать эти «вериги» (должность директора), да ну их... я бы играл, а с утра бы с Машкой гулял.

 — Ваше кредо: чтобы зал был полон — это же капиталистический подход, который вы ругаете?

 — Ну зачем вы так? Никаких тут капиталистических или социалистических подходов нет. А есть подход деловой — живой! Театр — это театрально–зрелищное предприятие. Оно предполагает, что вы будете сеять разумное, доброе, вечное — в худо–о–ожественной форме. А если вы будете сеять в форме скучной или банальной, не скажу уж пошлой, то тогда вы не годитесь. Ну и так далее.


Театр — это очень живой обмен встречной информацией. Кажется, в 1956 году мы, студенты, сломали дверь в Малом театре, чтобы посмотреть спектакль «Гамлет» Питера Брука. Длинный, нескладный сэр Пол Сколфилд со странными, в пол-лица, глазами бродил, метался, пытался соединить веков связующую нить. И я, может быть, впервые подумал: «Это про меня». Вот когда «про меня» — это живой театр…

Еще хочу напомнить, что театр до той поры имеет право на жизнь, пока он рассказывает о времени, в котором он живет. В этом его смысл, так, во всяком случае, завещали «отцы-основатели». И иногда добивались больших успехов на этом пути. Чего и вам желаю.

 — Какова разница между российским и европейским театром?

 — Это разные театры. Европейский — остросоциален, бывает прямолинеен, назойлив, стремится иногда демонстрировать… Знаете, в России ходят в театр по другой причине.

На этой земле столько пролито слез за те 72 года бессмысленного и паскудного эксперимента, я имею в виду октябрьский переворот 1917 года, да и впоследствии не всегда было очевидным поступательное движение. Я не ставлю знака равенства между церковью и театром, но в России ходят в театр сравнивать свой жизненный и эмоциональный опыт с опытом сцены. Точнее по сверхзадаче, чем Александр Сергеевич Пушкин, не скажешь: над вымыслом слезами обольюсь.

Театр — это душевная потребность.

Сергей Николаев, газета «Час» (Латвия)