Встретились сплошные одиночества

Встретились сплошные одиночества
«Старший сын» в «Табакерке»

«Старшая сестра» Александра Володина, «Старший сын» Александра Вампилова — одна за другой в московских театрах поставлены пьесы из золотого фонда отечественных 60–х годов, и рифмуются в них отнюдь не только определения «старший». Вспыхнувший интерес современного театра к Володину, Вампилову, Шукшину — свершившийся факт. Объяснить его желанием рассказать мощные человеческие истории — будет маловато. Конечно, этот материал — и талантливая литература, и возможность дать актерам сыграть яркие характеры. Но, что, наверное, самое главное — способ услышать время, его еще не ушедшие в небытие звуки и запахи. Игра со временем — самое, пожалуй, заманчивое и популярное сейчас театральное занятие. При этом есть любители растянуть его на десятилетия, смешав разные приметы в причудливый коктейль. Есть те, кто намеренно устанавливает дистанцию между «сегодня» и «тогда», открывая нынешней оптикой новые объемы ушедшего. Есть и третий, самый традиционный способ, — воскресить «как было», и даже у этого способа случаются театральные удачи.

«Старший сын» так и не исчезал на протяжении десятилетий из сценического обихода — эта пьеса в России ставилась регулярно. Однако, по большому счету, конкурентом каждой новой постановки все равно оставалось кино с Евгением Леоновым – Сарафановым и Николаем Караченцовым – Бусыгиным. Повторить его хоть в одной детали, либо в одном акценте — для самолюбивого постановщика равносильно провалу.

Константин Богомолов, поставивший спектакль в «Табакерке», выдерживает текст пьесы в каноническом варианте до самого финала. Но финал–то и обрывает. И вместо заключительного аккорда лирической комедии, где все хорошие персонажи собираются вместе, а псевдосын Бусыгин, в очередной раз опоздав на электричку, остается в семье, у Богомолова возникает некое многоточие. Сарафанов просит Бусыгина остаться… Тот, надо думать, останется… Только радости нет. Есть какая–то неопределенная, недооформленная надежда. Правда, трагедии тоже нет (а пьесу не раз ставили именно в этом ключе). Открытый финал богомоловского спектакля явно отсекает все старомодные попытки хеппи–энда.

Молодой, весьма способный режиссер, уверенно завоевывающий свое место в современном театре, поставил в прошлом сезоне в «Табакерке» «Отцов и детей» Тургенева, и его «Старший сын» явно продолжает тему. Не только потому, что вампиловская история тематически связана с тургеневской. Скорее — потому, как сам режиссер последовательно разбирается с отцами, с детьми и с самим отцовским временем, которое у Богомолова и в случае с Тургеневым приходилось на ту же брежневскую эпоху, что вампиловский сюжет. То есть братья Кирсановы и Сарафанов — считай, современники.

Советский быт и советский звуковой фон в его спектакле занимают важное место. Режиссер делал это и раньше (вообще, легче назвать тех, кто этого нынче не делает), только никогда еще молодой человек, успевший поставить Брехта, Ионеско и Кафку, не осваивал его так сочно, подробно и с таким знанием дела. Песни Пахмутовой, радиоинтервью Брежнева, облупленный кафель, голые лестничные клетки, эмалированные кастрюли с супом, водка, спрятанная в укромном месте (художник Лариса Ломакина), — все работает в этот раз напрямую, без метафор. И отличные, метко выбранные артисты «Табакерки» играют в подробном бытовом духе — так, как, казалось бы, играли эту историю и десять, и двадцать лет назад. Вот только история получилась очень жесткая — с постоянным сквозняком, будто продувающим старое жилье, и с неизбывным одиночеством практически каждого из героев. Сарафанов, сильно сыгранный Сергеем Сосновским, — антипод леоновскому добряку и рохле. Этот, кажется, весь соткан из амбиций по поводу своей несостоявшейся музыкальной карьеры. Когда факт, что он играет не на сцене филармонии, а на похоронах, выплывает наружу, этот Сарафанов устраивает не сообразную масштабам случившегося истерику, и никакие попытки утешения здесь не властны. Папа–лузер с ходу верит в то, что Бусыгин — его старший сын и в простодушном эгоизме готов перевалить на него ответственность за все домашние проблемы. Бусыгина играет один из самых острых и ярких молодых артистов Юрий Чурсин. И не трудно догадаться, что его «старший сын» тоже совершенно не похож на доброго шалопая Караченцова. Тут с первых же сцен — такая внутренняя ломка, такой неоплаченный счет ко всем отцам вместе взятым, что только держись! Чурсин скован и натянут, как струна, которая вот–вот лопнет. Говорит тихо, едва слышно. А вместе с тем кажется, что его герою чуть ли не с первых часов самозванного появления в доме Сарафанова отчаянно хочется здесь остаться. Но не столько от нахлынувших «семейных» чувств и даже не столько от влюбленности в свою «сестру» Нину, сколько от неизбывного душевного неуюта. Встретились два одиночества, то есть три — потому что и Нина – Яна Сексте жестка и несчастлива. А точнее — четыре, так как младший брат Васенька – Андрей Фомин и вовсе влюблен без взаимности в соседку Макарскую (Светлана Колпакова). Тут можно было бы приплюсовать и этих двух вспомогательных героев — соседку и бусыгинского друга Сильву, которого здорово играет Евгений Миллер. Ведь в вампиловском финале циника Сильву гонят прочь за отсутствием совести и душевных качеств, а вот соседка остается. И ей вместе с безнадежно влюбленным в нее Васенькой подарена своя маленькая история. Васенька в приступе ревности и отчаяния пытается поджечь соседкину квартиру и тем самым вызывает у одинокой, несчастливой женщины нечто вроде уважения и даже признательности — вот, мол, на какие подвиги ради любви к ней способно молодое поколение! Счастье, или хотя бы его проект, маячит в финале пьесы. Однако финал богомоловского спектакля бесконечно далек от такой развязки. Пожар, как стихия выплеснувшегося отчаяния и одиночества, едва не пожирает здесь обе квартиры. Старые семейные фотографии проецируются на боковую стену, и в каждой, подобно фантому, появляется взрослый Бусыгин: вот он рядом с малышкой–Ниной, вот — около молодого папы Сарафанова. Он так хотел быть здесь запечатлен в свое время и на своем месте! Но вышел только монтаж, глюк одиночества.

Можно, конечно, и так. Не в почтении к оригиналу ведь дело. Дело в сути самой истории и в ее родовых жанровых признаках. Будь она поставлена как жесткая беспощадная парафраза или как некая экзистенциальная вещица, все было бы на месте. Но спектакль погружает нас в быт и атмосферу 60–х годов без всякой рефлексии и без всякого отсранения. И получается, что среди облупленных кастрюль, под откровения Леонида Ильича, да под песни Муслима Магомаева жили–были люди, обреченные на холод одиночества. А на самом–то деле и тогда, как и сейчас, люди равно то находили свое счастье, то не обретали его. Одни лелеяли свое «эго», другие стремились в доброте душевной к ближнему. Открываешь пьесу — и видишь в ней такую бездну трезвого человеколюбия! Тогда становится жаль той истории, где и тонкий артист Чурсин, и не менее тонкий, искренний Сосновский, и чуткая к едва уловимым душевным поворотам Яна Сексте могли бы сыграть пьесу, куда более богатую, чем сюжет про то, как холодно и неуютно жилось под брежневские песнопения несостоявшимся отцам и дедам.

Наталия Каминская, газета «Культура»