«Старший сын» в «Табакерке»

«Старший сын» в «Табакерке»
Пьеса Александра Вампилова так увлекла мастера постмодернистских пародий Константина Богомолова, что он решил не придумывать для нее никакой концепции

На сцене «Табакерки» — провинциальный социалистический уют конца шестидесятых. Справа — гостиная, она же кухня, с лакированным сервантом, желтым абажуром и электроплиткой с вечно бурлящей на ней кастрюлей. Слева — лестничная клетка с подоконником, на котором курят, сплевывая из окна во двор, или, прицелившись, метят на целый пролет вверх (можно только удивляться, как Ларисе Ломакиной удалось вписать все это в пространство маленькой сцены «Табакерки»). В прологе над этим знакомым мирком плывет уютный, еще не старческий, а вполне обаятельный голос Брежнева, отвечающего на вопросы французского корреспондента. «Бываю ли я в театре? Иностранные делегации надо водить в Большой театр — поэтому десять раз в году я смотрю «Лебединое озеро»… Внуков двое: старшему 14, младшему 10. Самые лучшие внуки — мои, так ведь все говорят?..»

Если вы думаете, что режиссер решил поглумиться над «бровеносцем», то ошибаетесь. Лихой насмешник и мастер постмодернистких пародий — взять хотя бы его «Отцов и детей», где Базаров стал неформалом в растянутом свитере, «отцы» — обитателями советских номенклатурных дач, а русские крестьяне — ряжеными из ансамбля Моисеева, — Богомолов в «Старшем сыне» добровольно отказался от ернического намерения «вбросить» действие пьесы Вампилова в чужую эпоху. В подъезде дома, где живут Сарафановы, красуется афиша «Я шагаю по Москве» (на то она и провинция, чтобы время останавливалось), запись Брежнева сменяется чтением прозы писателей–деревенщиков, затем бравурной «Avanti Popula» и «Белла, чао». А лейтмотивом метаний героя, осознавшего, что циничный розыгрыш перевернул всю его жизнь, становится трагическая музыка Майкла Наймана.

Слегка размытое время и вполне узнаваемое пространство советского «многокамерного» жилья, служит лишь фоном для создания характеров. Пожилой несчастливый мечтатель Сарафанов (Сергей Сосновский) возвращается домой крадучись — дома он врет, что служит в оркестре, а сам давно уже играет на танцах и похоронах. Уставшая от его вранья дочь (Яна Сексте) ставит перед ним тарелку и уходит спать. Сын–подросток (Андрей Фомин) собирается бежать из дому, оттого что влюблен в гулящую соседку (Светлана Колпакова). Сам Сарафанов, едва дети уходят, достает из тайника водку и льет в борщ. А где–то там, на верхней площадке, бродит странного вида сосед (Алексей Усольцев), не от хорошей, видно, жизни коротающий время на лестнице.

Если быт ушедшего времени Богомолов воссоздает с усердием историка, то ключевое для пьесы преображение «старшего сына» Бусыгина, он исследует с завороженностью биолога. Решив выместить на незнакомом старике свой комплекс безотцовщины (так играет эту роль Чурсин), Бусыгин сам попал в сети — испытал жгучее сыновнее чувство к непутевому, надоевшему собственным детям Сарафанову. Чурсин блестяще отыгрывает все перемены своего героя. Его острые, угловатые, взрывные движения становятся все более мягкими и нерешительными, взгляд — менее колючими, но более беспокойным. Трудно забыть и помертвевшие глаза Сарафанова–Сосновского, когда, загнанный детьми в угол, он признается: «Великого музыканта из меня не получилось». Или реплику Бусыгина «Папа, я тебе не сын!». Юрий Чурсин произносит ее так быстро и с размаху, как кидаются в омут.

У Богомолова вообще все хорошо играют. Однако у каждого в этом спектакле есть моменты странной несделанности — будто художник оставил на картине белые пятна, чтобы немного затуманить смысл своего высказывания. Будто он убоялся сыпавшихся на него прежде упреков в лобовой концепции его постмодернистких экзерсисов и решил отказаться от концепций вообще. В итоге от увлекательно сыгранного спектакля остается ощущение, словно, рассматривая старое семейное фото, ты вдруг обнаруживаешь, что оно на самом деле коллаж.

Алла Шендерова, интернет–портал OpenSpace.Ru