Процесс
-
-
Процесс
Олег Табаков пригласил в свой подвал на Чаплыгина очередного молодого
режиссера — это Константин Богомолов, ни к какой труппе
не приписанный, действительно молодой, но уже довольно известный
в театре режиссер. На его счету — около десяти спектаклей
в Москве, среди его авторов — Еврипид, Брехт, Шекспир, Ионеско.
Минувшей весной он поставил спектакль в жанре physical theatre
в Самаре, и высокопарное его название («Palimpseston, или Одно
вращение спектакля вокруг своей оси») — вкупе с именами тех, кого
Богомолов ставил в Москве, — должно сообщать о режиссере, что
он как минимум человек фундаментального образования, а может быть,
и умен. Не могу утверждать последнее (поживем — увидим),
но с образованием у режиссера все в порядке: до ГИТИСа
он закончил филфак МГУ. Даже в антрепризе Богомолов ставит
не каких-нибудь итальянцев-драмоделов, а Макиавелли. Дебютируя
на сцене статусной «Табакерки» с «Процессом» Кафки, режиссер еще
глубже утверждается на позициях интеллектуала.
Впрочем, каким бы ни вышел «Процесс» на сцене, режиссер все
равно прослывет за умного. Кто только не толковал «Процесс» —
никто содержания не исчерпал, но и дураком никто
не прослыл. Эстетическая позиция режиссера тоже может быть какой угодно.
Ценитель абсурдизма? Пожалуйста, ведь Кафка даже более последовательный
абсурдист, чем какой-нибудь Ионеско. Кондовый натуралист? Извольте: абсурд
человеческого существования выведен у Кафки во всех натуралистических
подробностях. Символист? Да ради бога: работая с Кафкой, можно
и вовсе отказаться от правдоподобия, превратив все в притчу,
иносказание. Или в готический детектив. В психологическую
параболу. В социальную критику.
«Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К. , потому что, не сделав
ничего дурного, он попал под арест», — так этот роман начинается.
В финале двое людей ведут Йозефа куда-то за город, укладывают
на плаху и вонзают нож в сердце. Последние слова умирающего
героя: «Как собака». Между этими точками Йозеф К. исправно
по выходным ходит на допросы, в будние дни работает
в банке, между делом затевает интрижки с различными женщинами.
Но процесс над ним, цели которого он не понимает, захватывает
его все больше. Со временем он ни о чем уже думать
не может: он строчит оправдательные речи, он ходит
по чиновничьим инстанциям, он составляет ходатайство, посещает
адвоката. В трудную минуту этот здравомыслящий человек тридцати лет
призывает на помощь логику; роман переполнен этими логическими выкладками,
но они только оттеняют абсурдность происходящего.
Социальная критика — самый очевидный способ трактовать роман. В самой
первой сцене спектакля Йозеф К. заявляет своим надсмотрщикам, что он-де
живет в правовом государстве, и раз они пришли за ним —
значит, произошла какая-то чудовищная ошибка. На что один
из надсмотрщиков говорит ему: «Тут ошибок не бывает. Наше ведомство?
само среди населения виновных не ищет: вина, как сказано в законе,
сама притягивает к себе правосудие». Публику, которая купится на эти
заявления в надежде услышать еще что-нибудь острое о времени
и системе, ждет разочарование. Социальность — это то, чего
Богомолов в театре больше всего не любит. Он вынимает
из романа другое: театральность тех подмен и превращений,
к которым Йозеф К. относится как к естественным вещам. Жилая
комната у Кафки оборачивается полицейским участком, густонаселенный
дом — судейским участком, настоятель храма — церковным капелланом
и т.д. Герой не фиксируется на этих вещах, не анализирует
их - но подсознание его работает в правильном
направлении. В самом финале, когда двое приходят за Йозефом
К. , он принимает их за вышедших в тираж актеров:
«В каком театре вы играете?»
Режиссер живо хватается за театральность кафкианского мира: он множит
превращения, отдавая каждому из актеров по несколько ролей, все
женские роли делит между сухопарой, закованной в платье Евдокией
Германовой и Яной Сексте, у которой как следует прикрыта только
поясница. Он одни символы объясняет через другие, театральные.
С самого начала он врубает Баха, герой уже в первом действии
спит на тележке, напоминающей гроб на колесиках, следователь носит
черные крылья за спиной. Художник Титорелли, у которого Йозеф
К. придет искать покровительства, будет совать ему в руки пейзажи,
составленные из могильных крестов. В финале священника выходит играть
громогласный, мечущий молнии из глаз мхатовец Борис Плотников. В этот
момент орган гремит во всю мощь, Йозефа К. укладывают на гроб,
и внезапно органная труба пикирует из-под колосников, втыкаясь ему прямо
в грудь.
Как вы понимаете, речь в новом спектакле «Табакерки» идет
ни много ни мало — о человеческом уделе.
Но отчего же эта речь не слишком впечатляет? Может, дело
в том, что Кафка балансирует между абсурдным и логичным, естественным
и фантастическим, будничным и трагичным, а спектакль
по Кафке — только между шутовским и серьезным. На премьере
главного героя играл Игорь Хрипунов, играл отлично: всерьез, сосредоточенно,
противопоставляя свою стертую индивидуальность и свое сдержанное
недоумение скачущим вокруг паяцам (Сергей Угрюмов, Игорь Верник, Евгений Миллер
тоже исправно делают свое дело). Но сказать, чтоб история Йозефа
К. пронзала так же, как пронзают его самого, — не скажешь. Ведь
это лишь театр — уверяли нас битых три часа, — не более того.
Елена Ковальская, журнал «Афиша»
