Из зала — сюда

Из зала — сюда
«Процесс» Франца Кафки. «Табакерка»

Кажется, что поставить нынче роман Франца Кафки «Процесс» — это все равно что сыграть сонату Моцарта во всей ее классической стройности. Хотя стройности–то как раз у Кафки никогда не было. Его герой, он же alter ego автора, хронически не уживался не только с окружающим миром, но и с самим собой. А вот уж этот предмет есть буквально соль современного искусства, более того, его самое что ни на есть общее место, воплощаемое зачастую в туманных знаках. Но спектакль Константина Богомолова между тем вполне конкретен, предметно ясен и, что даже несколько изумляет, психологически убедителен. Впрочем, чему удивляться? На русской театральной почве и классический европейский абсурд, и экзистенциальная драма не в первый раз звучат как сами собой разумеющиеся обстоятельства обыденной жизни. Ибо наша жизнь будет почище абсурда, и это тоже уже трюизм, тоже общее место.

На маленькой сцене «Табакерки» что следователь, что студент, что квартирная хозяйка, что сам без вины виноватый и подсудимый Йозеф К. существуют совершенно искренне, говорят невероятные, в сущности, вещи абсолютно убедительно. Абсурд происходящего проживается с честной верой в то, что так и должно быть, так оно, по обыкновению, и происходит. Это ощущение передается зрителю и почти не вызывает у него ни ужаса, ни горечи. Скорее — печаль узнавания и меланхолию констатации. 

Один из своих первых спектаклей молодой режиссер Константин Богомолов поставил примерно в том же духе и на сходном материале — это была пьеса Э. Ионеско «Бескорыстный убийца», идущая на Малой сцене РАМТа. Спектакль был замечен, одобрен, но не без упрека в том, что западный абсурд лишен у режиссера жесткого остранения, слишком растворен в русской психологии жизни. Нынче, повзрослев и поставив только в прошлом сезоне два острых, ироничных спектакля (один — по Булгакову, другой — по Шекспиру), Богомолов снова представил российский вариант абсурда. Но, разумеется, с другой степенью мастерства. К тому же сам — автор инсценировки.

Сюжет про банковского служащего, который попал под суд непонятно за что, пытался было сопротивляться, но осознал полную тщету усилий и сам себя отдал в руки неких, весьма странных вершителей правосудия, играется в «Табакерке» как правдивая история. Правда, в готическом стиле и с легким привкусом Брехта.

Дело происходит в черном зеркальном пространстве (художник Лариса Ломакина), которое намекает и на чердак (помнится, у Кафки суды непостижимым образом гнездились под крышами обычных домов), и на собор (то и дело звучит органный Бах, строгий и печально отрешенный), и на ритуальный зал. По планшету сцены возят странную тачку с дверцей, напоминающую и шкаф, и гроб. У господина Инспектора (Игорь Верник) из фрака растут черные демонические крылышки. Адвокат Гульд (Евгений Миллер), человек болезненный и непредсказуемый, носит женские туфли на высоких каблуках. А еще у всех без исключения персонажей-мужчин на задней части верхнего платья зияют странные прорехи: то ли все неладно сшито, то ли каждый уязвим и подспудно ждет своего ножа в незащищенную спину. Актеры к тому же играют по нескольку ролей. Тот же Верник, вслед за Инспектором, предстает художником Титорелли, имеющим невероятно театральный, барочный вид, но вместе с тем местечковый одесский акцент.

Этот персонаж с иронической итальянской, художественной фамилией — иностранец и явно находится под особым прицелом у вездесущей власти. Или вот Борис Плотников, который, прежде чем выйти к нам тюремным капелланом и поведать безысходную притчу о вратах закона, появляется провинциальным дядюшкой Йозефа К. , жутко назойливым и властным. (Тут знающим творчество Кафки с ходу вспомнится отец писателя, всю жизнь ломавший волю сына.) Яна Сексте играет и шлюху-прачку, по неведомым причинам обитающую в суде, и девушку Лени, сподвижницу адвоката, а по сути — ту же шлюху (и тут тем же, знающим Кафку, как не вспомнить о безнадежных отношениях писателя с женщинами.)

Попеременно жертвой (подсудимый Блок) и представителем власти (экзекутор) появляется и Сергей Угрюмов. В этой перемене личин — не только игра, ибо в какой-то момент зритель вместе с главным героем окончательно теряет ориентацию в действующих лицах, в пропорциях добра и зла, правды и лжи, реальности и абсурда. Иными словами, вполне естественно обретает экзистенциальное самочувствие. 

Общие условия игры, которую К. Богомолов предложил артистам, таковы: чем более правдиво, по-человечески мотивированно будут произноситься реплики, тем более в конечном счете все скатится к абсурду. Каждый, право же, так мил, убедителен и ясен. А частенько — и узнаваем. Пожалуй, лишь Евдокия Германова выбивается из ансамбля, играет квартирную хозяйку фрау Грубах в брехтовском ключе, притом делает это блистательно. Ее уверения в преданности Йозефу К. предельно экзальтированны, за столь форсированным участием ясно маячит зловещая подмена, и в этой почти масочной заостренности приема мгновенно вспыхивает тема вездесущего соглядатая, невидимого «колпака», под который попал несчастный банковский клерк Йозеф К. Впрочем, режиссер предлагает ей и вторую, на этот раз самую настоящую маску. В крошечном эпизоде у адвоката она играет некоего директора канцелярии, который предстает в обличье… Адольфа Гитлера. И на мой взгляд, ничего существенного к сказанному прежде эта знакомая физиономия не добавляет. О том, что вся история процесса над Йозефом К. есть предчувствие грядущего фашизма, да и о том, что подобное вновь разлито в нынешнем воздухе, куда более тонко, без прямой плакатной указки, говорит вся затеянная Богомоловым театральная игра. Тем более что Игорь Хрипунов играет этого самого К. не столько клерком, сколько интеллигентом новейшего образца. Тем самым образованным всезнайкой, чьи знания и убеждения давно уже никому не нужны. Чего стоит одна только сцена в суде: наш субтильный герой произносит пламенную речь о правах человека, витийствует о какой-то несовершенной Системе или Организации, а у него за спиной в это время деловито сливаются в половом акте прачка и студент.

Пройдя все круги абсурда, в котором социум поимел нашего умника по полной программе, Йозеф К. закончит жизнь не в каменоломне и не под ударом ножа, как это было у Кафки. Конец наступит в строгом готическом стиле — в грудь героя упрется спустившаяся с «неба» органная труба, и маленькое острие, подобное кончику автоматического карандаша, пронзит ему сердце. Так что, считайте, этот К. ушел из жизни при участии И. С. Баха, что оптимизма, конечно, не добавляет, но хотя бы щекочет эстетическое чувство.

Константин Богомолов — режиссер, несомненно, социально ориентированный. Но при этом чуждый абстракции, приблизительности знака, потоку неоформленного сознания. Он мыслит современно, но наследует традицию психологического театра предыдущей эпохи, театра, в котором большая тема неизменно прорастала в сознательной точности актерского проживания. Впрочем, нынче главное, что он вообще мыслит. Ощущает к этому процессу и вкус, и некий неоплаченный долг молодого российского интеллигента.

Наталия Каминская, газета «Культура»