Гитлер стал женщиной
-
-
Гитлер стал женщиной
Роль фюрера сыграла Евдокия
Германова
От сумы и тюрьмы не зарекайся. Народное предупреждение получило
сценическое воплощение в Табакерке. Подвал на Чаплыгина оказался
наиболее подходящим местом для мрачного произведения г–на Кафки, сочиненного
им в 1925 году. Но актуальное, особенно теперь.
«Кто–то, по–видимому, оклеветал Йозефа К. , потому что, не сделав
ничего дурного, он попал под арест.» Режиссер Константин Богомолов,
вступивший не так давно на театральный рынок, кажется, демонстративно
отказывается ставить на сцене облегченный продукт. Его так и тянет в некоммерческое
предприятие, где сложный текст, где не похохочешь, где надо слушать
и думать. В стране, подсаженной на ржачку, стеб
и гламур, — это если не подвиг, то геройство.
Но что-то героическое в этом точно есть.
Особенно теперь, когда проблемы в судах невероятные, а человек, туда
попавший, имеет много шансов быть похожим на Йозефа
К. Как же Константин Богомолов представляет нам горестную
философию Кафки? В гротесковой манере, соответствующей первоисточнику.
На сцену являются два держиморды с намерением арестовать
ни в чем не повинного человека, а заодно поживиться его
имуществом. У шинелей оторваны рукава, а за плечами
у третьего — черные крылья. «Крылатый» с недовольным лицом
мерзко ковыряет в зубах.
Дальше — больше: визуальные символы абсурда происходящего будут появляться
чаще. Самый неожиданный — актриса Евдокия Германова, загримированная под
Гитлера. Ее усатую фигурку, сгорбленно сидящую в глубине сцены,
режиссер покажет, как черта из табакерки: раз — и нет.
От мгновения демонстрации сильнее впечатление, но и сожаление,
что процесс перевоплощения для актрисы, лучше других работающей в этом
жанре, оказался столь краток. Так же как и ее другая
роль — квартирной хозяйки.
Богомолов инсценировал «Процесс» как массовый (в первом акте)
и индивидуальный (во втором). Во всяком случае, каждый
из участников массовых сцен получает свой законный монолог ближе
к финалу. Но монологи настолько длинны, а зрители —
утомлены предыдущим, не очень-то энергичным процессом, что важная суть
трех монологов второго акта теряется. Остается скорее впечатление:
от первого (в исполнении Игоря Верника) — энергично–эмоциональное,
от третьего (Бориса Плотникова) — глубоко психологическое.
От второго, прочитанного Евгением Миллером, — поверхностно-пафосное.
Верник, приглашенный в подвал из МХАТа, надо сказать, лишен
в «Процессе» своего очаровательного смайла. Один его персонаж, тот самый,
что с черными крыльями, отталкивающе неприятен, другой — эпатажен,
как Дали: даром что представляется художником. Но, во всяком случае, среди
актерских работ его — наиболее интересная.
То же можно сказать и о роли Сергея Угрюмова, эпизод
которого во втором акте оставляет очень яркое впечатление. И, конечно
же, Яна Сексте, великолепно представившая сразу три женских образа: уборщицу,
прислугу адвоката и модель–горбунью.
Вот только одна вещь смущает в этом «Процессе» — сам главный герой,
которого за другими не очень–то видно.
Скорее слышно: г–н банковский прокурист в исполнении Игоря Хрипунова
частенько переходил на крик. Он ли сам или с помощью
режиссера производил впечатление человека, убежденного, что сила мысли крепчает
от силы голоса.
Марина Райкина, газета «Московский Комсомолец»
