Виталий Егоров: «Актер должен уметь играть все!»
-
-
Виталий Егоров: «Актер должен уметь играть все!»
Виталий Егоров, заслуженный артист РФ, актер театра п/р Олега Табакова давно
известен театральной общественности столицы своими разноплановыми ролями
в таких спектаклях, как «Идиот», «Воскресение. Супер», «Бег», «Под
небом голубым», «Страсти по Бумбарашу», «Старый квартал» и др. Наш
разговор, приуроченный к юбилею театра Табакова, получился не только
о театре.
— Виталий, мы беседуем с тобой в канун 20-летия театра.
В жизни человека это возраст интересный, неоднозначный. Как живет театр
в этот непростой период? Или «Табакерка» — это уже взрослый,
сформировавшийся организм?
— Еще Станиславский говорил, что театру дано существовать 10 лет,
а потом он начинает умирать. А тут уже 20! И то — это
официально. А на самом деле, до этого еще была студия несколько
лет. Но, благодаря Олегу Павловичу и некоторой нашей помощи,
мы сломали это правило, не придуманное, а вычисленное. Я,
наверно, с собой сравню. Меня часто спрашивают про кризис среднего
возраста, на что я отвечаю: «Вы знаете, мне 38,
но я пока этого не ощущаю». У каждого организма своя дата
кризиса. В театре мы этого не ощущаем.
— Расскажи, пожалуйста, как ты поступал к Табакову.
— Я навсегда запомнил эту свою самую первую встречу с Олегом
Павловичем. На вступительных нужно читать басню, стихи. Уже
на третьей строчке басни стал врать, и Олег Павлович
(это же ходячая энциклопедия!) продолжил за меня. Он сидел в такой
джинсовой рубашке, и глаза у него — такого васильково-небесного
цвета. Он мне показался ангелом: домашний, «пушистый».
Я ж в первый раз его видел в жизни и так близко.
Он спросил меня, почему я басню плохо знаю, а я их,
признаюсь честно, просто не люблю. Помню, читал из «Пиковой дамы» про
три карты, Блока. Романс пел. Любовь к романсам появилась в армии,
а служил я в театре Советской Армии. Сашка Домогаров,
который раньше служил в этом театре и потом остался играть
в нем, увлекался романсами. А мне в тот период нравился минор
по утраченному юношескому романтизму (Виталий произносит это
с голосом трагика). Когда учился в Днепропетровске, то часто пел
«Глядя на луч изумрудного заката» (улыбается). На второй год службы
играл Гюстава, друга Армана, которого играл Домогаров, в «Кортике» Шуру
Огурцова, в спектакле «Макбет» у меня была роль со словами.
А в основном, в тот год призывали служить из регионов, так
я и оказался в Москве. Служил вместе с Олегом Дмитриевым
(актер МДТ), Павлом Капитоновым (Ленком), Романом Самгиным (Ленком). Вот
мы все вместе бегали в массовке, я был сержантом (улыбается).
Однажды я узнал, что курс набирает Табаков. Вот так все и получилось.
— Многие актеры рано или поздно начинают задумываться о режиссерском
поприще. Тебя такая мысль посещала?
— Посещала, и еще как. Мне страшно. Иногда хочется, но страшно.
Мне как-то предложили преподавать в Школе-студии. И Лобанов
предлагал, и Олег Павлович. Мы долго говорили на эту тему.
Я что-то могу делать на сцене, другим судить — плохо это или
хорошо. Но придти к детям, которые поступили не куда-нибудь,
а в Школу-студию МХАТ… Ты ведь приходишь, и эти желторотые
дети смотрят на тебя и понимают, что ты их чему-то научишь.
И эти дети — не бесталанны, их отбирали, они прошли большой
конкурс, и заслуживают того, чтоб их чему-то научили. И я, может
быть, и мог бы чему-то их научить, а как? Если делать какие-то
с ними отрывки, есть опасение не того, что ты не сможешь это
сделать, а вот этого «как?». И ты должен делать это
своевременно, а не просто: «Ладно, что-нибудь попробую».
У детей же время уходит. То же самое
и с режиссурой. Здесь меньше опасности, потому что
ты за себя отвечаешь, а со студентами, которые в этой
профессии не то, чтобы «на Вы», а три раза «на Вы»,
присутствует большая ответственность. Если ставить спектакль завтра, то,
конечно же, не с собой в главной роли. Потому что на этот
процесс нужно смотреть со стороны. Мне кажется, это не совсем
правильно, когда ты и режиссер, и актер в своем спектакле.
Одно дело, когда в кино снимаешься в главной роли и сам это все
организуешь, придумываешь всю историю и понимаешь, как должно быть.
А в театре это все намного сложнее. Жизнь покажет (улыбается).
— Пьеро и Арлекин, Счастливцев и Несчастливцев, Рыжий клоун,
Белый… Существует ли на, твой взгляд, в актерской реальности эта
вечная оппозиция или это просто театральная мифология? И, если
все же существует, то, несмотря на «Смертельный номер», какой
парик — твой, Рыжий или Белый?
— Белый, конечно же, ближе. И тогда Машков не просто угадал
в выборе меня на эту роль — он просто знал.
А мифология ли это? Это просто придуманная история,
в которую все верят. Хотя, это все можно и опровергнуть.
Тот же Белый… Ведь в определенных ситуациях
в том же «Смертельном номере» он может быть таким гавнюком,
грубо говоря, а при этом, естество, основная оболочка — другая.
— Виталий, а что ты думаешь по поводу того, что художник
(музыкант, актер) для того, чтобы творить, должен быть немножко несчастен.
Насколько справедливо это утверждение?
— Здесь можно рассматривать с двух позиций — в смысле
голодного желудка и в смысле того, что все вроде бы есть.
Что касается первого, то я всегда говорю, что голодным
я не могу играть спектакль. Мне не хватает дыхания, мне нечем
говорить, я не могу двигаться. Я за час до спектакля
должен обязательно поесть. В том смысле, что артист должен быть
голодным — это вранье! Артист не должен думать о том,
где бы ему заработать, на что снять квартиру, как прокормить
детей. Если он не будет об этом думать, то он будет
заниматься тем, чем должен заниматься. В этом смысле он должен быть
сытым. А вдохновение, страдания и какие-то движения души — это
должно быть! Это всегда провоцирует на какие-то вещи, которые потом
сидящим в зале интересно наблюдать.
— Известно, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.
А о чем мечтает хороший актер?
— Точно — не стать художественным руководителем театра
(смеется)! О чем мечтаю? Наверное, стать еще лучшим артистом.
Ты чем-то располагаешь, учишься новому, и, безусловно, есть куда расти.
Очень хочется, чтоб возникли какие-то работы в том, что еще никогда
не играл. Вот это, наверное, самое главное.
— А что для тебя успех? Ты тяжело переживаешь какие-то
творческие неудачи, если они случаются?
— Неудачи случаются, конечно. Не знаю, насколько часто. Я-то для
себя могу определить, а со стороны это может выглядеть по-другому.
Неудачи должны быть, но нужно разумно к ним относиться, делать
какие-то выводы. В какой-то момент они подхлестывают! Это абсолютно
нормально. А если ты понимаешь, что что-то ты сделал действительно
хорошо, то возникает какая-то внутренняя гордость, что ты как-то не
зря этим всем занимаешься, что ты действительно что-то можешь. И этот
внутренний бальзамчик, который никто не замечает, он есть. Иногда
думаешь: «О-о-о! Хо-ро-шо!»
— Иногда актерам, особенно молодым, предлагают роли, в которых
им приходится, что называется, играть себя. Есть ли среди твоих
ролей такая, работая над которой тебе практически не приходилось
лицедействовать?
— Да мы в любой роли лицедействуем! Выходим на сцену,
«Ах, перестаньте представляться!», но все равно ведь лицедействуем!
Мы же играем. Где меньше всего? Даже не знаю. Конечно, должно
в роль ложиться то, что ты имеешь в себе. Ты Виталий Егоров,
и у тебя есть определенные данные. Есть мука, масло и яйца,
и тесто может разным получиться. А что вначале положить — муку,
масло или яйца, и как это взбить, перетереть или заморозить? Способ
приготовления другой, поэтому получается определенный продукт. А основа
одна и та же.
— Насколько сегодня важно для артиста быть светским человеком? Насколько
для тебя необходимо, что называется, быть на виду?
— Сейчас я абсолютно нормально к этому отношусь. Это
немаловажно, но я спокойно без этого обхожусь. Абсолютно! Нужных
людей, в хорошем смысле этого слова, я сам могу найти и, слава Богу,
они встречаются и так. Я безумно благодарен судьбе, что они возникают
в моей жизни, и мне не приходится ходить на тусовки. Это
не из моей песочницы. Хотя многие «успешно тусуются»,
и в этом нет ничего зазорного. Если людям не хватает этого
«светиться», то могу посоветовать чаще есть рыбу, в ней есть фосфор
(смеется). Что касается экрана, то очень много приглашений участвовать
в программах на телевидении в качестве ведущего. Особенно
в утренние программы. Недавно в какое-то шоу приглашали ведущим
в паре с Ириной Апексимовой. Я не пошел. Мне это
неинтересно. Я, что называется, без удовольствия отказываюсь. В качестве
участника был недавно на программе «Закрытого показа» фильма «Многоточие».
Шоу на «Новом канале» в Киеве уже завершено. Вот такая история.
— Легко ты сходишься с новыми людьми? Поклонники
не одолевают?
— Да, я даже иногда в метро знакомлюсь. Подходят, спрашивают:
«Это вы?». «Да, — отвечаю. — Это я!». Бывает очень забавно
(улыбается). Все думают, что я их тоже знаю. Иногда это сильно
раздражает, а иногда… Это же часть профессии. Человек тебя
знает по театру, по экрану. Он-то меня видит все время, и ему
кажется, что и я его вижу все время, и что я его знаю
в лицо, и мы знакомы. Я вижу людей, которые неоднократно
приходят на мои спектакли, и я понимаю, что есть люди, которые
ходят не на все спектакли. Потому что был такой период, когда
я видел одних и тех же людей в зале, когда
мы играли здесь, в «подвале», и во МХАТе. Сейчас
их стало меньше. Но есть люди, которые всегда дарят цветы или после
спектакля просят автографы, и я отношусь к ним с трепетом.
Когда говорят, что от этого устают, не верьте! Приятно, и тем
более приятно, когда это один и тот же человек. Понимаешь, что
человек наблюдает за спектаклем, что этот спектакль он смотрит
не в первый раз, и ты думаешь: «А сегодня было хуже
или лучше чем в прошлый раз? Ему или ей больше понравилось или нет,
чем в прошлый раз?» Понимаешь, что твоя работа не безразлична.
И когда к тебе подходят люди и говорят «спасибо
за спектакль», и это люди, неравнодушные к тому, чем
ты занимаешься, это всегда очень приятно! Не верьте, когда говорят: «
Как это все ужасно, как это надоело». Актеру всегда приятно, когда ему говорят
«спасибо», тем более, когда «спасибо» — в хорошем смысле. Потому что
можно сказать: «Спасибо вам, конечно, за спектакль сегодняшний, дерьмо
полное!». А когда говорят искренне, ты это всегда чувствуешь,
и всегда понимаешь. И это вызывает ответную благодарность этим людям.
— Есть ли у тебя «запретные» темы? Роль, за которую
никогда бы не взялся, что-то, что ни при каких условиях
не стал бы делать на сцене, в кадре?
— Наверное, я не смогу сыграть серьезную женскую роль
(смеется). Хотя, если это сделать красиво и постановка того требует, как
например, «Двенадцатая ночь» Доннеллана,
то почему бы и нет? Если в рамках предложенной роли
я понимаю, что я смогу это играть, и знаю, как это сделать,
то буду играть все. Если материал позволяет, то можно и Гитлера
интересно сыграть. Мне кажется, если актеры говорят, что они не будут
что-то играть, то это артисты с ограниченными способностями (улыбается).
Актер должен уметь играть все.
— Насколько важно понимать своего героя, в чем-то совпадать
с ним внутренне, чувствовать его?
— Важно понимать, что представляет собой твой герой.
А совпадает — не совпадает… Все равно, героя сначала наделяешь
чертами своего характера, и затем в процессе работы над ролью что-то
уже отбрасывается, постоянно что-то шлифуется, оттачивается. И, приступая
к роли, я даже не знаю, каким получится мой герой в итоге.
Так было у меня с Городулиным. Ну, настолько не мое,
я считал. И на репетициях долго притирался к этому образу.
Были даже какие-то трения по этому поводу. А потом нашлись какие-то
ключики к этому герою. И сегодня, играя этот спектакль, получаю такой
кайф! То есть, поначалу думаешь, что это не твое, а в итоге
интересно сделать героя таким, чтоб и самому игралось
в удовольствие.
— С годами меняется отношение к профессии? Открываются какие-то
новые грани, возможности?
— Всему свое время. Что-то случается очень вовремя, что-то —
не всегда. Но сидеть и жалеть о том, что
я не сыграл что-то, было бы неправильным. Нужно пройти
определенные этапы в профессии, в жизни. Не знаю, но мне
грех жаловаться, пока я ощущаю себя абсолютно счастливым в том, какую
профессию я выбрал.
Зарема Касандеева, онлайн-газета «ПиRамида»
