«Процесс» не пошел

«Процесс» не пошел

Константин Богомолов поставил в «Табакерке» одно из главных произведений ХХ века — «Процесс» Франца Кафки. Просмотр спектакля 2 декабря, в день очередного торжества народного волеизъявления, с неизбежностью обнаружил в культовом романе те общественно-политическое обертоны, которыми его обогатила новейшая история и которые постановщик пытался старательно заглушить.

Чего в спектакле Богомолова нет напрочь, так это социальных аллюзий. Что в сущности верно. Роман Кафки был начат задолго до политического гиньоля разных оттенков и мастей, на который так богат окажется ХХ век. Аутичный еврей из города Праги, обремененный кучей комплексов, страдавший от деспотизма отца, неудачливый в отношениях с женщинами, менее всего стремился обличать какой бы то ни было общественный строй. В своем «Процессе» он выяснял отношения с самим процессом существования, который виделся ему чередой душевных и физических испытаний. Человек рождается на свет вопреки своей воле и обречен прожить жизнь до самой смерти — вот он абсурд, от которого не найти панацеи. Молодой постановщик, за которым уже прочно закрепился эпитет «интеллектуальный», попытался расслышать в Кафке именно эту центральную тему.

Речь в спектакле идет не о жизни в тоталитарном государстве, и даже не о жизни в бюрократической системе, и вообще не о жизни в социуме. Речь идет о жизни как таковой. Судебная канцелярия в интерпретации Богомолова — это небесная канцелярия. Весь антураж спектакля, не говоря уже о костюмах персонажей, намекает на это с навязчивой недвусмысленностью. Действие романа помещено в пространство, отдаленно напоминающее готический собор (художник Лариса Ломакина), каким его мог бы, наверное, построить Норманн Фостер. Тонированное стекло и несущие конструкции из металла увенчаны трубами органа, только направлены они тут не вверх, а на зрителей и больше похожи на какие-то ядерные боеголовки. Без устали звучащая музыка Баха настраивает на мистериальный лад. Некоторые из действующих лиц для вящей убедительности даже носят черные крылья. Все — кроме подсудимого Йозефа К. (Иван Шибанов) — костюмы с разрезом на спине, схваченным суровой ниткой. Проще говоря, костюмы покойников. Тут смерть предъявляет счет жизни. Всякая нечисть и нежить, взявшись за руки с ангелами смерти, водит хоровод вокруг человека. Правильнее было бы написать, вокруг Всякого Человека, ибо сюжет Кафки напоминает у Богомолова не только мистерию, но и моралите, а скромный Йозеф К. — того самого Everyman (Всякого Человека), которого рано или поздно призовут-таки на Божий суд.

Тщательно сторонясь намеков на политический гиньоль, Богомолов явно расположен к гиньолю театральному. Скитания главного героя по закоулкам небесной канцелярии решены в откровенно фарсовом ключе, что в случае с выбранной им средневековой эстетикой выглядит вполне уместно. Некоторые из артистов — например, хлопочущая лицом Евдокия Германова — работают тут с явным перебором. Некоторые — молодая Яна Сексте, или обладающий безупречной актерской органикой Сергей Угрюмов, или Евгений Миллер, играющий адвоката Гульда с каким-то явно набоковским прищуром — воплощают фарсовую струю дельно и умело. Но сама по себе попытка ернической метафизики к концу третьего часа несколько утомляет. И дело не только в отдельных театральных просчетах режиссера (у кого ж их нет), а, как ни парадоксально, в самом авторе. Мало того, что после событий ХХ века и совсем недавней истории Кафкой уже никого не напугаешь и не удивишь («и ви нам будете г'ассказывать», как говорят в Одессе). Дело еще и в том, что Кафка, как никакой другой автор, растворился в мировой культуре. Где он только не переночевал и где только не наследил. Какие только Макдонахи с ним не ручкались. Какой Дэвид Линч не был с ним на дружеской ноге. Кафка так растиражирован, так зацитирован, так творчески переосмыслен талантливыми последователями и так заштампован бездарными, что обращение сейчас к нему как таковому неизбежно разочаровывает. Это, увы, судьба многих стяжавших мировую славу модернистов и авангардистов. Они, в отличие от художников классического толка, часто выглядят эпигонами своих последователей. Помню, как в 16 лет я, приехав в Москву, увидела на Мясницкой дом Центросоюза великого Ле Корбюзье. Он показался не самостоятельным произведением, а цитатником современной архитектуры. Так и великий Кафка спустя почти сто лет после начала работы над незаконченным романом кажется цитатником из произведений авторов, имя которым легион. Запущенный им процесс зашел так далеко, что даже завел в тупик. Какую книжку ни возьми, какую передачу ни посмотри, в какую политическую акцию ни вляпайся, куда ни плюнь, куда ни дунь — всюду Кафка, господа!

Марина Давыдова, газета «Известия»