Декабрь

• 

Вещий сон Йозефа К.

Вещий сон Йозефа К. 
«Процесс» Кафки в Театре–студии п/р О. Табакова

Роман этот с трудом поддается инсценировке — а как еще можно объяснить малое количество постановок? Но филолог по первому образованию, Богомолов обошел все подводные камни и явил на сцене «Табакерки» историю холодную и твердую, как металл органных труб — недаром органная музыка звучит основной темой на протяжении всего спектакля.

Недавний выпускник Школы–студии МХАТ Игорь Хрипунов прекрасен в роли Йозефа К. : ни одной реплики он не произносит «в проброс», все время пытается понять, оценить, вырваться из абсурдистского морока процесса. Безусловное ощущение покорности судьбе, тяжелое, как запах склепа, преследует неотступно. И остальные герои погружены в эти обстоятельства целиком, бездумно. Больше всего персонажи «Процесса» напоминают зомби: даже небрежно зашитые иглой прозектора швы у каждого на спине присутствуют. Художник спектакля Лариса Ломакина смогла создать в камерном пространстве площадки обстоятельства кошмарного сна: тут и скрипучие двери, и разбитые стекла окон, и непонятно откуда взявшийся гроб на тележке, и чернокрылый ангел, которого играет Игорь Верник. Он, кстати, как и многие, исполняет сразу несколько ролей: судью и художника суда. И оба они — и Люцифер, и его приспешник — страшные до тошноты, с омерзительными мертвецкими улыбками: странным образом героическая «голливудская» внешность Верника вдруг преобразуется в «квазимодовы» гримасы.

Великолепная Яна Сексте едина в трех лицах. Она играет распутную прачку-уборщицу, которая занимается сексом прямо в зале суда — издавая сладострастные постанывания, но сохраняя ясный взгляд. Она же — Лени, возлюбленная Йозефа К. , экономка адвоката с приятным слуху акцентом — циничная и красивая управительница бесчестного дома. И она же — модель художника, блаженная горбунья, уродливая, будто только что сошла с брейгелевского полотна: беспечно хихикая, она лижет леденец на палочке.

Борис Плотников играет не только трепетного дядю Йозефа К. , который ходит с огромной корзиной красных, спелых, душистых яблок, от свежести которых еще больше чувствуется безысходность ситуации. Он же — тюремный капеллан, последний человек на жизненном пути Йозефа. Во время длиннейшего монолога Плотникова зал сидит оцепеневший: притча капеллана о непререкаемой и истинной правде закона звучит как сказка на ночь для внучатого племянника, а не исповедание осужденного.

Ужасающие монстры ходят по сцене, и никак невозможно сопереживать никому из героев, даже Йозефу К. — эта ледяная отстраненность делает спектакль никак не притчей, а абсолютно реалистичной историей, происходящей здесь и сейчас, и лихорадочное отделение зрителя от действия — ура, это не со мной, это не я! — только подтверждает сказанное.

Впрочем, одно существенное проявление уважения к главному герою у мизантропа Богомолова в спектакле есть. Он не допустил непристойно обыденной и оттого еще более ужасной кафкианской гибели героя: Йозефа К. не станут суетливо бить ножом в сердце на темной аллее. Он погибнет трагически и величественно: в грудь с размаху войдет труба церковного органа, а руки осужденного судорожно дернутся, будто пытаясь и на последнем вздохе доказать абсурдность предъявленных обвинений. 

Анастасия Томская, журнал «Театрал»

Художественный руководитель МХТ им. Чехова Олег Табаков: «За те слезы, которые были пролиты на нашей земле, Богу было угодно повысить цену за баррель нефти до 95 долларов»

Художественный руководитель МХТ им. Чехова Олег Табаков: «За те слезы, которые были пролиты на нашей земле, Богу было угодно повысить цену за баррель нефти до 95 долларов»

Новогодние интервью Олега Табакова стали для нашей газеты доброй традицией. Табаков ведь из тех людей, кто любит подводить промежуточные итоги. Наверное, потому что они у него есть. И средняя зарплата в Художественном театре за декабрь — 99 тысяч рублей, и готовое здание Школы для одаренных детей при «Табакерке», и вновь ожидающееся пополнение в разветвленном табаковском клане — все это предметы законной гордости. Вместе с Олегом Павловичем окинула взглядом уходящий год обозреватель «Известий» Елена Ямпольская.

«Идею «грабь награбленное» я считаю безусловно скотской»

— Олег Павлович, ваш «подвальный» театр, он же «Табакерка», недавно вернулся из Чехии. Хотя, по вашим же словам, сейчас гораздо выгоднее ездить на Восток, чем на Запад. Гастроли в Сургуте или Ханты-Мансийске дают затем возможность поставить два-три новых спектакля…

— Да, в западном направлении мы в последние годы практически не движемся, не видим в этом смысла. Чехия — исключение из правила, обусловленное моим личным отношением к этой стране. Чехословакия была первой моей «заграницей», здесь меня встретили чрезвычайно ласково, были ко мне добры… Наш нынешний визит оплатил Первый чешско-российский банк, мы играли в Братиславе и в Праге. Не «чес по синагогам», не антреприза с двумя стульями и фикусом, а полноценный репертуар, отражающий реальное сегодняшнее лицо нашего театра. Таким образом я сказал чешскому зрителю «спасибо» за любовь.

— Когда эта романтическая история началась?

— В 1961 году я приехал на «Фестиваль фильмов трудящихся». Нас возили по стране, кормили, поили, дарили всякие необходимые в хозяйстве и труднодоступные на тот момент вещи: пледы, постельное белье, зажигалки… Это был другой мир. Среди стран соцлагеря Чехословакия выделялась довольно высоким жизненным уровнем. Возили меня на «Татре», закрепленной за министром культуры. Бедный министр, видимо, пешком в это время передвигался… У «Татры» был откидной верх. Однажды я дремал, как обычно, на заднем сиденье после вечерней закуски, проснулся, посмотрел наверх и увидел над собой гроздья черешни. Я попросил водителя остановиться. «Можно ее съесть?» Мне сказали: «Ешь!»

То есть все началось с каких-то волшебных, райских ощущений, а впоследствии усугубилось дружбой с драматургом Павлом Когоутом, с Эвальдом Шормом, который вызвал к жизни целое поколение мировых режиссеров, включая Милоша Формана. У Шорма был такой фильм — «Отвага на каждый день». Первое сомнение в истинности социалистических идеалов. Там главную роль играл Ян Качер, с которым мы потом объединились в работе над «Ревизором».

— Над тем «Ревизором», где вы играли Хлестакова всего месяц, а легенды про этот спектакль ходят до сих пор.

— Начало всей истории особых легенд не обещало, напротив, было сугубо прагматическим. Я приехал в Прагу читать лекции и прогулял суточные, которые были отложены на приобретение джинсов для всей семьи. Вернуться в те поры, в 1960-е годы, домой без джинсов — это было все равно что родину предать. На мое сиротское счастье обнаружилось, что в Чехословакии платят за интервью. И я стал давать интервью направо и налево. В одну газету дал интервью о Гоголе в целом, в другую — отдельно про «Ревизора», в третью — про Хлестакова, что я о нем думаю… Заработал денег, купил джинсу, вернулся домой, и спустя месяца полтора пришел мне по почте огромный конверт из пражского театра «Чиногерны клуб», которым руководил тогда Ярослав Вострый. С приглашением ввестись в спектакль Яна Качера «Ревизор». У них случилось ЧП - предыдущий исполнитель, не профессиональный актер, медик, кажется, после гастролей в Англии решил назад не возвращаться. Требовалось срочно заткнуть брешь. Видимо, кому-то на глаза попались мои многочисленные интервью, и выбор пал на меня… Человек я легкомысленный, тем более что на дворе стоял 1968 год, инфаркт еще был впереди…

— Как же впереди, когда позади?

— Конечно. Глупости говорю. Инфаркт уже был. Но это не важно — впереди, позади, главное — выжил. В общем, они дали мне шесть дней, и за эти шесть дней я подготовил роль Хлестакова, хотя ни разу ее до этого не играл. Но вроде бы все получилось, с большим энтузиазмом публика чешская меня встретила, мы играли с аншлагами, и уже какой-то немецкий продюсер составил план мирового турне — Новая Зеландия, Южная Америка, Япония... Ну а потом грянул август 1968-го с танками, и все закончилось. Но и сейчас, спустя сорок лет, меня в Праге возле театра ждут молодые люди и говорят, что их родители видели меня в роли Хлестакова.

— Вы, когда бываете в Восточной Европе, у бывших наших братьев по строю, уютно себя чувствуете?

— Вполне. Ты знаешь, в Чехословакии, Венгрии, ГДР, даже в Финляндии все эти искремасы, мальчики, рубившие мебель, «Чистое небо», «Люди на мосту», позже — «Полеты во сне и наяву», «Неоконченная пьеса для механического пианино» — странным образом поднялись над укреплением дружбы народов и проведением дней культуры Советского Союза…

— Мы спасли страны Восточной Европы от фашизма, но привили им социализм с не очень человеческим лицом. То есть, на ваш взгляд, сделали им больше хорошего или дурного?

— Лен, мы самим себе сделали столько дурного… 72 года лжи и разрушения.

— Ну, подождите, Олег Павлович, неужели за 72 года не было ничего созидательного? И совсем не было правды? Ведь это не так.

— Когда я говорю «ложь», я имею в виду глобальные, основополагающие вещи. Для меня, например, Великая французская революция — ложь. И идею «грабь награбленное», в каком бы виде она ни преподносилась, я считаю безусловно скотской. Наверное, тут сказывается мое социальное происхождение. По папе оно пролетарское, мастеровое, но по маминой линии я из очень состоятельной семьи, которой принадлежало огромное имение в Одесской губернии. Дед производил невиданное количество зерна. Он умер спустя два года и два месяца после Октябрьского переворота — на своем диване, в своей библиотеке, в своем господском доме, что означало для меня, знавшего об этом из рассказов бабушки, что «угнетаемые» и «эксплуатируемые» дедушкой крестьяне два года защищали всю его семью от красных, белых, немцев, гетманов, бандитов, а потом провожали деда на кладбище… Я про все это узнал, когда мне было лет 8–9. И дальше жил по двойной или тройной бухгалтерии, сопоставляя ту информацию с двумя арестами, которые произошли в нашем доме… Ну да ладно. «Не в этом дело, Барон», — как говорит Сатин в пьесе «На дне». Я не идиот и не ханжа, и, конечно, целую эпоху черной краской мазать не собираюсь, но мне диктатура рабочих и крестьян глубоко не симпатична.

«Лелик, я буду секретарем по идеологии, а ты — министром культуры»

— Да вам, наверное, только творческая диктатура может быть симпатична. Но, насколько я понимаю, при всех ваших прогрессивных взглядах вы не из тех, кто живет с головой, постоянно повернутой в сторону Запада.

— Я человек безнадежно русский. Это моя земля, я нигде не чувствую себя так, как в России, и все радости мои связаны с этой землей. Я испытываю радость от того, что потихоньку бедность сокращается. От того, что президент Чувашии Николай Федоров во всех школах установил интернет. Повернутость на Запад, она ведь сама по себе не добавляет людям ни образованности, ни ума, ни хотя бы умения правильно держать лицо. Я только что вернулся с коллегии Министерства культуры, где обсуждались планы по празднованию 150-летия Антона Павловича Чехова в 2010 году. И почти случайно прозвучала сумма, которую выделила нынешняя украинская власть на спасение Дома-музея Чехова в Ялте, — 15 тысяч долларов. Я громко засмеялся и попросил слова. Заметил, что дискутировать о законности владения Украиной нашим Крымом я не стану, но констатирую вопиющее равнодушие незалежно-цветных руководителей. Чтобы не сказать «свинство». Ладно, бог с ними, темные они люди, несмотря на кембриджи и оксфорды. Но у нас в России, наверное, едва ли не все драматические театры имеют в репертуаре пьесы Чехова. Мое предложение: пусть каждый театр, сыграв спектакль — а в афише МХТ на сегодня две чеховские пьесы, значит, с нас два спектакля, — перечислит сборы на специальный счет, который мы откроем в Сбербанке и который будет абсолютно прозрачным. Я думаю, что мои личные хорошие отношения с Германом Грефом тут тоже помогут. В конце концов, Антон Павлович — это человек, до сих пор дающий кусок хлеба мне и моим товарищам. Мне дом в Ялте дорог, я там снимался. Гиляровского играл, заклеенный со всех сторон пластикой и шерстью…

— Что побудило вас принять участие в предвыборной кампании «Единой России»?

— Мое участие выразилось в том, что ко мне приехали, задали мне ряд вопросов, я на них ответил, а потом из этого интервью был сделан ролик. Причина моего на то согласия проста и очевидна: последние семь лет я помимо театра, который мною был зачат и взращен, должен был заниматься и делами другого театрального организма — более крупного и гораздо более трудного. К этому организму — Московскому Художественному театру — участия со стороны власть имущих не наблюдалось очень давно. Я не развращение подачками имею в виду, не спецпайки и возможность поехать за границу… Из всех правителей российских, при которых существовал МХТ, включая государя Николая Александровича, только подполковник Владимир Путин по-человечески участливо и внимательно решился оказать театру помощь. Для меня это важно — я ведь учился в Школе Художественного театра, мне там дали ремесло в руки, и я таким вот образом, при помощи Владимира Путина, смог выразить свою благодарность. Низко поклониться. Видишь ли, у меня четверо детей, четверо внуков и еще внук или внучка на подходе…

— От кого?

— От Антона… Учитывая данный серьезный факт, я понимаю, что должен еще многое сделать, чтобы покинуть этот мир с чистой совестью.

— На выборах 2 декабря вы голосовали за «единороссов»?

— Конечно. Я голосовал за Путина.

— Только из чувства благодарности?

— Нет. Я не вижу альтернативы. Одним из очень больших разочарований стала для меня разобщенность либеральных экономистов. Там ведь есть люди с хорошими мозгами, которые можно было бы на службу отечеству поставить. Когда я вижу, что междоусобица разрушает конструктивную оппозицию, я думаю: ребята, что же вы сами топчете собственные всходы.

— По-моему, мы все, кто проголосовал за «Единую Россию», сделали это в значительной степени авансом. Ожидая определенных действий. Чего ждете лично вы?

— Могу сказать. Я надеюсь на повышение квалификации людей, входящих в правительство России. Господу Богу за те слезы, которые были пролиты на этой земле, было угодно повысить цену на баррель нефти до 95 долларов. Я не уверен, что это достойная плата, но тем не менее было бы совсем грешно и бездарно не распорядиться предлагаемыми обстоятельствами для улучшения жизни людей. Вот, как говорит Шуйский в пьесе «Царь Федор Иоаннович», «на это дело крепко надеюсь я».

— Кстати, по поводу правительства. Если бы вам предложили…

— Нет.

— Почему? Из вас бы хороший министр культуры получился — грамотный, деловой, с живыми глазами. И главное — авторитетный.

— Наверное.

— …скромно сказал Табаков.

— У нас с Олегом Николаевичем Ефремовым бывали полосы отчуждения, но бывали и периоды большой симпатии. В такие времена он говорил, приняв необходимое на грудь: «Лелик, я буду секретарем по идеологии, а ты — министром культуры». Тандем получился бы будь здоров. Наворочали бы… Нет, я хорош в том, чем я занимаюсь. Перемены в высшем руководстве — это еще не все. Должно вырасти непоротое поколение, как говорил армянин граф Лорис-Меликов, осаживая всеобщую эйфорию по поводу отмены крепостного права. Я каждый год принимаю участие в наборе в Школу-студию МХАТ. Я смотрю на сына своего Павла и его приятелей. Мне кажется, сегодняшние 12-летние вырастут и вспомнят вирши: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы…»

— Серьезно? Вы так думаете?

— Я — да. В моем решении открыть при Театре Табакова школу для одаренных детей именно эта вера сказывается.

— Насколько я знаю, здание для школы уже готово.

— Да, на углу улиц Чаплыгина и Макаренко, где стояла когда-то наша общага.

— Это замыслено как интернат?

— Пансионат. Некая версификация Императорского Тенишевского училища. Пока там будет преподаваться только актерское мастерство. Если затея окажется жизнеспособной, добавим другие варианты обучения. Как только решатся все юридические вопросы, я собираюсь отправиться в путешествие. Потрачу на это месяц своего отпуска — проеду от Владивостока до Смоленска. С остановками в Иркутске или Красноярске, в Екатеринбурге или в Нижнем Новгороде, затем — Саратов, Калининград, Смоленск. Смоленск — чтобы руку запустить еще и на Украину и в Белоруссию. Во время этого вояжа надо отобрать 120 человек, привезти их в Москву и уже из этого числа оставить пятую часть. То есть 24 человека. Обучение рассчитано на три года. Три последних класса — девятый, десятый, одиннадцатый. Лучшие из выпускников получат право поступить без экзаменов в Школу-студию. Таким образом я рассчитываю дважды снять сливки с молока.

— Кто в этой школе будет преподавать?

— Ведущие артисты нашего театра.

— А у них по времени получится? Они же ведущие, то есть нарасхват…

— Получится-не получится — это всегда вопрос очень практический и сиюминутный.

— Тогда поставлю вопрос по-другому: а хотят ли они этим заниматься?

— Хотят. В них самих было вложено когда-то столько любви, что они помнят об этом и готовы передавать эту любовь дальше.

— За чей счет будет вестись обучение?

— За счет государства. Кроме того, мы создадим попечительский совет, будем привлекать деньги бизнеса, чтобы достойно платить педагогам, чтобы дети нормально питались… Будет штат так называемых дядек, призванных следить за дисциплиной, безопасностью. 24 человека — это первый набор. Вообще пансионат рассчитан на 60 учащихся. Наверняка среди них будут и москвичи.

«Девушка Маша недюжинные физические возможности демонстрирует»

— Реконструкцию МХТ уже можно считать завершенной?

— Нет еще. Мы должны обеспечить доступ в театр людям с ограниченными физическими возможностями, для чего будут построены два специальных лифта.

— Какой же вы молодец…

— Из глобальных вещей — есть идея снести производственные мастерские МХТ, которые 60 с лишним лет не ремонтировались. Это руинное здание, чуть меньше 4000 квадратных метров, где любая вилка, вставленная в любую розетку, вызывает как минимум короткое замыкание, а как максимум — пожар. Среди моих друзей есть люди, которые готовы на этом месте без единого бюджетного рубля поставить новое современное здание площадью 20 000 метров. Из них 40 процентов, то есть 8000 метров, будет принадлежать театру. Там мы сможем, в частности, создать модуль, точно воспроизводящий нашу Основную сцену. Сейчас ради выпуска любой премьеры мы закрываем сцену на 6-8 дней, что наносит ущерб примерно в 5 миллионов рублей. А так, собрав в точном аналоге сцены декорацию, подогнав ее и даже частично разметив свет, мы сократим простой сцены до полутора-двух дней. Кроме того, ведется речь о строительстве филиала Художественного театра — пока на задах Театра-студии киноактера. Правда, окончательное решение еще не принято, но все равно география — где-то в пределах Садового кольца.

— Зачем при наличии трех сцен Художественному театру понадобился еще и филиал?

— Чтобы молодые имели возможность много работать и быстрее взрослеть. Особенность нашего ремесла заключается в том, что оно передается только из рук в руки. Молодой актер растет только выходя на сцену рядом с мастерами. В филиале будут и зал на 700 мест, и сцена-трансформер 400-местная, и кинозал, где можно посмотреть записи спектаклей, и библиотека, куда любой человек сможет прийти…

— Часто говорят, что Табаков слишком увлекся стройками — у вас ведь и новое здание «Табакерки» возводится…

— Да. Сейчас идет бетонирование второго уровня.

— А творческие дела — как опять же говорят — у вас теперь на заднем плане.

— Мало ли чего болтают. Меня это не волнует.

— Но ведь минувший сезон в МХТ был очень неудачным.

— Неудачным — это еще мягко сказано. Но, с другой стороны, мы по причине реконструкции вынесли десять месяцев бомжевания, кочевали по Москве. Хотел бы я посмотреть на театр, который сохранит высокий уровень при таких условиях.

— На Основной сцене первую премьеру текущего сезона выпустят не раньше марта. Это будет «Конек-Горбунок» с вами в роли царя…

— На Основной — да. Но до этого будут на Малой сцене американская грустная комедия «Белый кролик» с Андреем Мягковым в постановке Евгения Каменьковича, «Сенная лихорадка» Ноэля Коуарда с Ольгой Яковлевой, «Сорок первый» по Борису Лавреневу. А на Основной сцене Адольф Шапиро будет делать «Обрыв», и, может быть, Кирилл Серебренников до конца сезона начнет «Трехгрошовую оперу».

— Как вы собираетесь отмечать 110-летие Художественного театра в будущем году?

— Никак не собираемся. Надо просто работать и делать хорошие спектакли. Не фанфары нужны сегодня театру, а прирастание возможностей. А то отмечаем, отмечаем, отмечательские мозоли уже набили… Слишком много еще надо сделать до 2010 года, когда мой контракт в МХТ закончится.

— Операция «Преемник» уже началась?

— Она началась давно, но это очень непросто, и я постараюсь принимать в ней минимальное участие. Не мне принимать решение, кто возглавит Художественный театр после 2010-го.

— Однако «курс Табакова» необходимо продолжить. Особенно в области социальной политики…

— Я не говорю, что в МХТ все идеально. Но у нас женщины получают по 6000 рублей в месяц на каждого ребенка. Человек, прослуживший в театре 25 лет, вне зависимости от того, выходит он на сцену или нет, получает свои 25 000 в месяц. Зарплаты молодых никак не меньше 15-18 тысяч. И вообще ни уборщицы, ни вахтеры не получают у нас меньше 10 000 рублей. Это реальность. У меня очень конкретная цель — чтобы работа в театре обеспечивала людям достойную жизнь.

— Сколько МХТ сегодня зарабатывает сам?

— От 12 до 17 миллионов рублей в месяц.

— В объемах от госдотации это какая доля?

— Процентов сорок пять.

— Есть еще одна распространенная претензия к Табакову — он делает ставку на звезд.

— Во-первых, большинство этих звезд — мои ученики. Я их для себя воспитывал. Во-вторых, я не скрываю, что именно звезды на сцене обеспечивают нормальную жизнь театру. Поэтому, когда я думаю о «Крейцеровой сонате», я думаю о Михаиле Пореченкове. В связи с «Трехгрошовой оперой» — о Косте Хабенском. Планируем в «подвале» «Одесские рассказы» по Бабелю — держу в голове Сережу Безрукова.

— При этом, когда Пореченков, Хабенский, Безруков, вообще любой из подведомственных вам артистов отбывает на съемки, вы берете с продюсеров компенсацию в фонд театра… Считаете это справедливым?

— Абсолютно.

— Но ведь кино и телевидение, грубо говоря, «раскручивают» ваших учеников. Благодаря этому в зал приходят все новые и новые зрители — посмотреть на своих сериальных кумиров…

— Существуют законные взаимоотношения между театром, человеком, подписавшим контракт на сезон, и его «левыми» работодателями. Мы взимаем со съемочной группы только государственную стоимость рабочего дня того или иного актера, а она составляет максимум две тысячи рублей.

— Если вы уйдете из Художественного театра после 2010-го, то руководителем «подвала» все равно останетесь?

— Да. «ЕБЖ», как говорил Лев Николаевич. Если буду жив. Это мои дети, и я к ним вернусь уже окончательно.

— Что там обещает зрителю нынешний сезон?

— Ближайшая работа — «Отцы и дети» в постановке Константина Богомолова. Затем «Серена и Виктория» Александра Галина, «Старший сын» Александра Вампилова, «Идеальный муж» Оскара Уайльда. У нас есть договоренность с Алексеем Ивановым на инсценировку Галиным его романа «Блудо и мудо». Кроме того, надеемся получить от Иванова и оригинальную пьесу, специально для нас написанную.

— Такой человек, как Вова Машков, который после долгой голливудской паузы вновь востребован нашим кинематографом, для Театра Табакова — человек потерянный?

— Нет, отчего же? Он думает, соображает, звонит мне регулярно. Ищет для себя работу, которая ему самому объяснила бы, почему он возвращается именно с ней. Вернуться он может только по любви. Никто никому ничего не должен — ни он театру, ни театр ему. А для любви надо, чтобы звезды сошлись соответствующим образом…

— Кстати, о сделанном по любви. Как ваши ребята — Маша, Павлик?

— Спасибо, слава Богу. Павел приносит из школы в основном положительные оценки, а девушка Маша недюжинные физические возможности демонстрирует. Встает утром и целый день движется, движется, движется…

— На кого похожа?

— Размером щек — на меня. И нравом тоже — она активно вступает в контакт с окружающим миром. Как князь Святослав: «Иду на вы!»

— Отношения у старшего с младшей сложились? Ревности нет?

— Они внятно выраженные нежные чувства испытывают друг к другу. Десять лет — это, видимо, та разница в возрасте, когда он для нее — защита, а она для него — объект для покровительства. Он все время ее таскает на руках, а ее уже таскать довольно трудно, так что он к себе ее прижимает и откидывается, чтобы как-то сбалансировать вес…

— Ну, так вы остановились в личном приращении клана Табаковых? О внуках я не говорю…

— Точно сказать не могу, но, надеюсь, Бог милует…

Елена Ямпольская, газета «Известия»

Русские взяли Прагу обаянием

Русские взяли Прагу обаянием
«Табакерка» с триумфом выступила в чешской и словацкой столицах

Олег Табаков, едва ли не самый успешный российский театральный руководитель, давно почивающий на лаврах всенародной славы, возглавляющий главный по вложениям и выпуску новой продукции драматический театр страны, а заодно с ним — и маленькую, но золотую «Табакерку», давно бы мог забыть о привязанностях своей юности.

Но он не забыл. И вот уже второй год подряд вывозит «Табакерку» в Чехию — любимую страну своей театральной молодости. Он открыл ее для себя в драматическом и страшном для Чехословакии 1968 году, впервые выехав за границу и влюбившись в Прагу и ее актеров. До сих пор старые пражане с восторгом вспоминают его Хлестакова, которого он сыграл вместе с легендарным Павлом Ландовским (Городничий) в постановке режиссера Яна Качера в пражском театре «Чиногерный клуб». С тех пор Табаков несет в себе память и боль советской оккупации в августе 1968 года: «Я чувствую вину за то, что советские танки вошли в Прагу, и прошу за это прощения», — сказал он очень серьезно на первой встрече с чешскими журналистами.

Он давно мечтал вывезти своих учеников в город своей молодости. Это стало возможным в прошлом году. Сначала в МХТ им. Чехова побывал на гастролях один из самых актуальных и ярких чешских театров — «Дэйвицке дивадло», а в декабре прошлого года пять спектаклей «Табакерки» были с триумфом сыграны на сцене «Швандова театра» на Смихове. Тогда, открывая эти гастроли, Табаков признался журналистам: «Чехословакия была и остается моей первой любовью». Именно поэтому Табаков и Первый Русско-Чешский банк, с чьей помощью гастроли стали возможны, решили начать их в Братиславе.

Там в прекрасном здании Словацкого оперного театра табаковцы сыграли «На всякого мудреца довольно простоты» и «Обыкновенную историю», представив публике все поколения и главных протагонистов своей сцены — самого Табакова (когда-то игравшего в знаменитой «Обыкновенной истории» Сашеньку Адуева, теперь он играет его опытного и циничного дядюшку), Евгения Миронова, сменившего его в роли юного и наивного племянника, и Сергея Безрукова (Глумов в пьесе Островского).

Зал был заполнен до отказа — половину его явно составляли русские, в огромном количестве живущие теперь в Словакии, половину — словаки. Причем не только те, кто помнит Олега Табакова по советским временам, но и совсем молодые, двадцатилетние. Для них с недавних пор кумиром стал Евгений Миронов: скачанный в Интернете сериал Бортко «Идиот» ходит по рукам и с восторгом принимается юными братиславцами.

В расчете на отзывчивость и традиционную любовь словаков к России Табаков и решился привезти сюда две свои режиссерские работы, которые в разное время («Обыкновенной истории» уже около десяти лет) были жестко приняты московской критикой. В Братиславе, кажется, «На всякого мудреца» обрел новое дыхание, а Сергей Безруков, хоть и работал в свойственной ему самодовольной манере, покорил зал энергией, воодушевлением и харизмой.

Эти гастроли вызвали огромный интерес и в среде профессионалов — театральных критиков, историков театра и актеров. Тоска по русской культуре здесь день ото дня сильнее: так, в дни табаковских гастролей, в рамках Фестиваля фестивалей, в Братиславе с огромным интересом смотрели фильм Андрея Звягинцева «Изгнание».

Пользуясь этим ностальгическим чувством, ушлые дельцы умудряются хорошо нагреть руки, выдавая, например, непрофессиональный сброд за хор донских казаков. Что же касается театра, то за последние 10 лет здесь не побывало ни одного серьезного коллектива из России. 

И все же, несмотря на горячий прием Братиславы, пражская публика оказалась полна еще большего энтузиазма. Прага встретила «Табакерку» суетой рождественских базаров, тревожным любопытством к итогам российских выборов, афишами группы «Любэ», развешанными по всему метро, и премьерой пьесы Евгения Гришковца «Зима» в постановке какого-то русского режиссера. К показанным в Братиславе здесь присоединился еще и спектакль Миндаугаса Карбаускиса «Похождение» по «Мертвым душам» с Сергеем Безруковым в главной роли. Несмотря на цены — до ста долларов, — все билеты были давно распроданы. В кафе рядом с шикарным зданием «Театра на Виноградах», только что отметившим свое столетие, разодетая русская дама возбужденно говорила своей подруге: «Ты не поверишь: иду на Табакова, на лучшие места в партере!»

Все эти дни огромный старинный зал с ложами и впрямь был забит до отказа. Сотни наших соотечественников, чей стиль одежды явно говорил об их сегодняшнем процветании, горячо приветствовали друг друга в фойе и партере. На каждом спектакле выдавали не больше восьмидесяти наушников — все остальные с наслаждением слушали родной язык.

Среди зрителей были и сотрудники всех шести русских газет, издающихся сегодня в Праге. В этой плотной, хорошо знакомой друг с другом общине мы заметили и нашего колумниста Петра Вайля, который пришел на «Обыкновенную историю» с женой и друзьями, чтобы посмотреть на Евгения Миронова и Олега Табакова, и на мой удивленный вопрос о количестве русских в Праге спокойно ответил: «А чем здесь не жизнь? И от дома близко, и тепло, и приятно».

В Праге и впрямь было на удивление тепло, точно ранняя весна неожиданно заблудилась в ее улочках и площадях накануне Рождества.

Алена Карась, газета «Российская газета»

«Процесс» пошел

«Процесс» пошел
«Табакерка» сделала Кафку

Вдоль рампы шлялся довольно нелепый человечек: из-под брюк клерка–переростка торчали грязные белые носки. Он походил на фюрера в начале карьеры, на чаплинских бедолаг, на Грегора Замзу и его автора — на любую, впрочем, мелкую сошку в сизых сумерках смутных полуголодных времен. Он наблюдал за залом. И шмыгал носом. На лацкане куцего черного пиджачка блестел мишенью значок: «Хочешь умереть? Спроси меня, как».

«Призрачно–бедственная, стесняющая дыхание мрачная атмосфера романов Кафки» (Макс Брод) передана черно–зеркальным стеклом декораций, блеском серебряного кофейника в пансионе фрау Грубах (Евдокия Германова) за последним мирным завтраком Йозефа К. , сюром клиновидных прорех на сюртуках, адвокатских шлафроках и шинелях стражи. Спинки всех одежд сметаны кое-как (в таких, как известно, в гроб кладут). Йозеф К. — последний живой. И то ненадолго.

Молодой актер Иван Шибанов на редкость органично играет людей с хорошими манерами. Его Йозеф К. принадлежит миру, где тарелки и манжеты по определению чисты, судьба человека определена его деятельностью, банковские сделки законны,
а закон всесилен.

Единственное, чего не понимает тридцатилетний финансист, — как хрупка эта коробочка бристольского картона, домик из визитных карточек.

А вокруг, как известно из сюжета Кафки, склубился — незаметно для Йозефа К. , крайне занятого по службе, — мир припадочных, бесстыжих, раболепных, чердачных и подвальных, нечистых на руку (в смысле прямом и переносном), со смешком и подсюсюком меняющих условия игры с полпинка.

И оттого в их игру без правил выиграть абсолютно невозможно.

Контраст между обвиняемым и свистопляской правежа, между персонажем Шибанова — и гулящей Горбуньей (Яна Сексте), Экзекутором в бараньей папахе (Евгений Миллер), процветающим судебным художником Титорелли (Игорь Верник), парочкой воровато-добродушных вертухаев и проч., и проч. — так резок, так знаком по текстам 1930–х (русским ли, немецким — неважно; «Процесс», написанный в 1925-м, предсказал оба извода), так понятен по страшным снам. В нем — сила спектакля Константина Богомолова и сценографа Ларисы Ломакиной. Благо мы и сами идем по канату меж этими мирами.

И кабы «Процесс» «Табакерки» был лаконичнее, кабы театр не уступил желанию рассказать своей чистой публике поучительную му–у–уви со всеми ее поворотами, — спектакль был бы сильнее. И не напоминал бы в затянутых сценах аудиокнигу.

Об актуальности истории Йозефа К.? Ну ее, право. И думать тошно.

Елена Дьякова, газета «Новая газета»

«Процесс» не пошел

«Процесс» не пошел

Константин Богомолов поставил в «Табакерке» одно из главных произведений ХХ века — «Процесс» Франца Кафки. Просмотр спектакля 2 декабря, в день очередного торжества народного волеизъявления, с неизбежностью обнаружил в культовом романе те общественно-политическое обертоны, которыми его обогатила новейшая история и которые постановщик пытался старательно заглушить.

Чего в спектакле Богомолова нет напрочь, так это социальных аллюзий. Что в сущности верно. Роман Кафки был начат задолго до политического гиньоля разных оттенков и мастей, на который так богат окажется ХХ век. Аутичный еврей из города Праги, обремененный кучей комплексов, страдавший от деспотизма отца, неудачливый в отношениях с женщинами, менее всего стремился обличать какой бы то ни было общественный строй. В своем «Процессе» он выяснял отношения с самим процессом существования, который виделся ему чередой душевных и физических испытаний. Человек рождается на свет вопреки своей воле и обречен прожить жизнь до самой смерти — вот он абсурд, от которого не найти панацеи. Молодой постановщик, за которым уже прочно закрепился эпитет «интеллектуальный», попытался расслышать в Кафке именно эту центральную тему.

Речь в спектакле идет не о жизни в тоталитарном государстве, и даже не о жизни в бюрократической системе, и вообще не о жизни в социуме. Речь идет о жизни как таковой. Судебная канцелярия в интерпретации Богомолова — это небесная канцелярия. Весь антураж спектакля, не говоря уже о костюмах персонажей, намекает на это с навязчивой недвусмысленностью. Действие романа помещено в пространство, отдаленно напоминающее готический собор (художник Лариса Ломакина), каким его мог бы, наверное, построить Норманн Фостер. Тонированное стекло и несущие конструкции из металла увенчаны трубами органа, только направлены они тут не вверх, а на зрителей и больше похожи на какие-то ядерные боеголовки. Без устали звучащая музыка Баха настраивает на мистериальный лад. Некоторые из действующих лиц для вящей убедительности даже носят черные крылья. Все — кроме подсудимого Йозефа К. (Иван Шибанов) — костюмы с разрезом на спине, схваченным суровой ниткой. Проще говоря, костюмы покойников. Тут смерть предъявляет счет жизни. Всякая нечисть и нежить, взявшись за руки с ангелами смерти, водит хоровод вокруг человека. Правильнее было бы написать, вокруг Всякого Человека, ибо сюжет Кафки напоминает у Богомолова не только мистерию, но и моралите, а скромный Йозеф К. — того самого Everyman (Всякого Человека), которого рано или поздно призовут-таки на Божий суд.

Тщательно сторонясь намеков на политический гиньоль, Богомолов явно расположен к гиньолю театральному. Скитания главного героя по закоулкам небесной канцелярии решены в откровенно фарсовом ключе, что в случае с выбранной им средневековой эстетикой выглядит вполне уместно. Некоторые из артистов — например, хлопочущая лицом Евдокия Германова — работают тут с явным перебором. Некоторые — молодая Яна Сексте, или обладающий безупречной актерской органикой Сергей Угрюмов, или Евгений Миллер, играющий адвоката Гульда с каким-то явно набоковским прищуром — воплощают фарсовую струю дельно и умело. Но сама по себе попытка ернической метафизики к концу третьего часа несколько утомляет. И дело не только в отдельных театральных просчетах режиссера (у кого ж их нет), а, как ни парадоксально, в самом авторе. Мало того, что после событий ХХ века и совсем недавней истории Кафкой уже никого не напугаешь и не удивишь («и ви нам будете г'ассказывать», как говорят в Одессе). Дело еще и в том, что Кафка, как никакой другой автор, растворился в мировой культуре. Где он только не переночевал и где только не наследил. Какие только Макдонахи с ним не ручкались. Какой Дэвид Линч не был с ним на дружеской ноге. Кафка так растиражирован, так зацитирован, так творчески переосмыслен талантливыми последователями и так заштампован бездарными, что обращение сейчас к нему как таковому неизбежно разочаровывает. Это, увы, судьба многих стяжавших мировую славу модернистов и авангардистов. Они, в отличие от художников классического толка, часто выглядят эпигонами своих последователей. Помню, как в 16 лет я, приехав в Москву, увидела на Мясницкой дом Центросоюза великого Ле Корбюзье. Он показался не самостоятельным произведением, а цитатником современной архитектуры. Так и великий Кафка спустя почти сто лет после начала работы над незаконченным романом кажется цитатником из произведений авторов, имя которым легион. Запущенный им процесс зашел так далеко, что даже завел в тупик. Какую книжку ни возьми, какую передачу ни посмотри, в какую политическую акцию ни вляпайся, куда ни плюнь, куда ни дунь — всюду Кафка, господа!

Марина Давыдова, газета «Известия»

В «Табакерке» прошел «Процесс»

В «Табакерке» прошел «Процесс»

За весь «Процесс» арестованный прокурист не сможет не только доказать свою невиновность, но даже понять, в чем его обвиняют

Проснувшись однажды утром, прокурист крупного банка Иозеф К. (Игорь Хрипунов) увидел около своей постели двух молодцов сомнительной наружности (Евгений Миллер и Андрей Фомин). Из–под обрезанных рукавов торчат бицепсы, на спинах — прорехи, схваченные на живую нитку, на лицах — помесь холуйства со вседозволенностью.

За весь «Процесс» арестованный прокурист не сможет не только доказать свою невиновность, но даже понять, в чем его обвиняют. Слова «прокурист» нет ни в одном словаре. Однако любой мало-мальски успешный зритель из среднего класса почувствует легкий холодок от знакомой ситуации: невозможности сохранить свое достоинство, когда на тебя наезжает машина власти.
Впрочем, режиссер Константин Богомолов выкладывает почти сразу и вторую, козырную карту. Так, судейский инспектор (Игорь Верник) носит на сюртуке (тоже порванном сзади) черные крылышки. Другой персонаж Верника — художник по фамилии Титорелли (он пишет портреты обвиняемых и наслаждается жизнью, вином, виноградом и знанием жизни с истинно кавказским размахом) — торгует «степными пейзажами» (кладбища), а портрет Йозефа чертит крестообразным взмахом руки.

С деланным простодушием режиссер расставляет сразу все точки над «i». Вот вам злободневность с абсурдом государственного судопроизводства — унизительными порками, «Плейбоем» вместо следственных документов, усложненной бессмыслицей. А вот вам и метафизика жизни, процесс которой неумолимо заканчивается приговором — внезапным, необъяснимым и не подлежащим обжалованию. На этих полюсах держится концепция, но есть в нем и то, что, в отличие от концепции, невозможно украсть. Интонация. Ирония, от которой впору расплакаться, хоть на спектакле охотно и заслуженно смеются. Не страх смерти, не отвращение к ней и не ее культ — саднящая печаль. Она подмешивается постепенно, с мерной поступью баховских гармоний, к саркастическому взгляду на «правовое государство» и вкусной игре актеров, доказавших, что Кафка и витальная энергия очень даже совместимы.

Не то чтобы перед нами «весь Кафка», но отголоски других его новелл слышны то тут, то там. В интонациях деревенщины дяди Йозефа (Борис Плотников) сквозят озабоченность на грани брезгливости и страх за репутацию семьи, заставляя вспомнить «Превращение», где предательство родных вытекает из инстинкта самосохранения. Прорехи на спинах всех, кроме Йозефа, отсылают к другому рассказу Кафки — «В поселении осужденных». Там приговоренным разрезали одежду, чтобы легче срывалась перед экзекуцией в машине, накалывающей на телах жертв тексты приговоров.

Но, ставя Кафку, Константин Богомолов вовсе не стремился смаковать кафкианские ужасы бытия. И потому едва ли не ключевой фигурой становится священник Бориса Плотникова — этот Харон человеческих душ, примиряющий человека со смертью. И потому в финале Йозеф К. не шепчет «как собака», умирая под ножами палачей — свидетелей его агонии, а едва ли не сам ложится под удар. Странный гибрид органной трубы и адской машины избавляет его от необходимости защищаться и унижаться — от жизни. Ведь вынесенный приговор снимает обвинение. 

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Процесс пошел

Процесс пошел
В «Табакерке» поставили «Процесс» Франца Кафки

В разряд модных «Процесс» вряд ли попадет. Теперь не в ходу простые спектакли, где есть сюжет и какое–никакое действие. Все это требует серьезных усилий и профессиональных навыков, одной лишь произвольно бурлящей фантазией тут вряд ли обойдешься. Наверное, потому многим нынешним режиссерам заморочка эта кажется откровенно скучной, устаревшей и неактуальной. То, что они делают, принято называть спасительным словом «проект». Очень удобная вещь, знаете ли, когда приходится защищаться от зрительского (или критического) неприятия: вы, мол, граждане, попросту не в ту дверь заглянули, тут привычное для вас кушанье не подают, здесь вперед бегут, за прогрессом в области высоких технологий. Удивительное дело, но режиссер Константин Богомолов, пока еще к разряду молодых причисляемый, вперед к прогрессу не побежал и поставил именно что спектакль, а не проект. И только за это ему надо сказать отдельное спасибо. За то, что не стремился быть как все, модой не соблазнился. За несуетность и серьезный подход к материалу, который очень ведь непрост, с лету его за хвост не ухватишь.

Еще одна трудность заключена в мифах, творчество Кафки сопровождающих. Читают его мало, зато все знают, что книги его мрачны и сюрреалистичны. В них видится нечто гофмановское, мистическое. Но Богомолов, похоже, перечел «Процесс» и ахнул — как все знакомо. И в самом деле знакомо. Кафке и не снилось, как может читаться его причудливое сочинение в стране некогда победившего социализма. Что уж такого необычного случилось с героем романа, и не такое, как говорится, видали. Ну да, в одно прекрасное утро тридцатилетнего банковского служащего Йозефа К. (Игорь Хрипунов) пришли арестовывать. За что, никто не знает, зато процесс пошел, на допросы вызывают, беседуют. Потом выясняется, что он не один такой, там многие под следствием, если не все. Привыкли, ничему не удивляются, в процессе активно участвуют, со следствием, так сказать, сотрудничают. Абсурд принимают как данность. Словом, картинка до слез родная, близкая.

Стражники, пришедшие арестовывать героя, и деньги вымогают, и украсть кое–что пытаются, жалуясь при этом: «Знаешь, как мало нам платят». Публика понимающе смеется. И над следователем (Евгений Миллер), который не знает, в чем вина арестованного, смеется. Не страшно ей, хотя сюжет–то жуткий. Там ведь в конце даже священник (Борис Плотников) тюремным капелланом оказывается, Йозефа К. на смерть поведет.

Режиссер в какой-то момент спохватился, понял, что на одной только реальности в Кафку не въедешь. И стиль спектакля шатать начало, от забавной игры с узнаваемостью к философии и метафизике, которую публика глотала уже не столь охотно, переключаться–то трудно. Нелегко и режиссеру гармонию найти, с обилием слов справиться. При том, что большинство актеров отлично играют (сразу несколько ролей) — Евгений Миллер, Яна Сексте, Сергей Угрюмов, Борис Плотников. И совсем еще молодой Игорь Хрипунов, героя играющий, вполне хорош.

Да и спектакль уважение вызывает. Только вот он, что называется, не крупный. Ни жути, ни трепета не испытываешь. А жаль.

Марина Зайонц, журнал «Итоги»