Обманутые и соблазненные
-
-
Обманутые
и соблазненные
Гоголь и Достоевский знали про современного человека если
не всё, то многое — об этом свидетельствуют две столичные
премьеры
Классика — фетиш, классика — неоткрытая планета, классика —
вечный соблазн. На то она и классика, что мы в ней уже
учтены и взвешены, предсказаны и поняты, надо только суметь различить
буквы. Дешифровка — дело таланта и слуха на время. Персонажи двух
столичных премьер — по Гоголю и Достоевскому — одеты
в шинели не потому, что спектакли оформил один сценограф…
Мальчики вышли в игроки
«Увы, растаяла свеча молодчиков каленых, что хаживали вполплеча
в камзольчиках зеленых…» — преждевременно обмолвился Мандельштам.
Никогда она не растает, эта свеча. Вот она горит — на каждом
столике, перед каждым из девяти сидящих к нам спиной «молодчиков»
в спектакле Сергея Женовача «Игроки».
Мистический зальчик с колоннами, в котором вот-вот что-то
произойдет, — площадка замысла. Художник Александр Боровский одел всех
в черные пальто шинельного образца. Посадил за персональные столики,
затянутые зеленым сукном — у каждого своя «делянка». Те, кто
определен в «игроки», скоро повернутся, обменяются репликами, вступят
в заговор, начнут играть, закусывать, лгать, разыгрывать… Студенчески
голодные, азартные, слитые во всех своих проявлениях — неуловимо
и внятно схожие, как члены клана, выходцы из одной
организации. Одинаковость, типажность — ключ
к решению. Воспитанники Женовача, которые вчера точно и страстно
вели тему в спектакле по мотивам «Братьев Карамазовых»,
так же безошибочно, без срывов в премьерной постановке ведут
мотив незавершенной пьесы Гоголя.
«Мальчики» стали «Игроками». Это на редкость внятная иллюстрация старого
диагноза Антонена Арто: на смену борьбы идей приходит борьба
вожделений.
Уже пришла. В вечную одежду гоголевского сюжета нарядилась злоба дня:
в персонажах спектакля — единство идеологии, нацеленность
на игру стаей, дележку. В конечном итоге даже и не важно,
что Ихарев (Андрей Шебаршин) надут (кинут) новыми друзьями. Их ансамбль
(бригада) артистически разобран по ролям: чего стоят
хотя бы партии ранимого, ласкового взяточника Псоя Замухрышкина
(Сергей Аброскин), безбашенного Глова-младшего (Сергей Пирняк), виртуоза
Швохнева (Александр Обласов). Это, в общем, не про шулеров, хотя все
тут каталы и кидалы. Пространство лохотрона, возникающее на наших
глазах, универсально и самоценно. Игроки Женовача — из новых
поколений «надувательной страны» — тех, кто стремится присвоить,
подобрать, раздербанить, распилить все, что попадается на пути;
по залу сквозняк идет от их жадной, неизбывной энергии, питающей
неизбывную же надувательность почвы, с каждым новым слоем
игроков заново отвердевающей в закон национальной жизни.
Все происходит «в присутствии» Гоголя: его бюст всегда на сцене;
на него повесят пальто, наденут шляпу, он будет казаться великаном
с карликовым телом, а в финале повернется спиной, и эта его
уходящая, осуждающая спина станет одним из самых остроумно простых
и забавных ходов режиссера. «Эх, рассказать бы Гоголю про нашу
жизнь убогую…» — как пелось в известной песне, кажется, только вчера.
А сегодня ясно: Гоголь и так все знает…
Дети райка
Говорят, вручая текст Александру Галибину, Олег Табаков фирменным голосом
Матроскина сказал:
— Смотри! Интере-е-е-сная пьеска, но — можем провалиться…
Не провалились.
…В фойе «Табакерки» бывалая билетерша выкликает: «А вот покупаем
программки самые дешевые! А заходим в буфет — дверь открыта!
А мобильнички выключаем, артистам работать даем!» — и ярмарочные
эти интонации попутно, ненароком служат прологом к представлению.
Жанр его — раёк. Валерий Семеновский совершил то, что в позапрошлом
веке могли бы счесть поступком дерзновенным, — написал пьесу
по мотивам «Бедных людей» Достоевского. Впрочем, инсценировки
по великой прозе сегодня в театре дело обычное: от старых
мхатовских «Карамазовых» до недавней додинской постановки «Жизни
и судьбы» Гроссмана. Спектакль поставлен Галибиным и назван
«Ловелас». В нём пять действующих лиц: Варя Доброселова, Макар Девушкин,
Он, Она, и Некто.
«Табакерка», как известно, маленькая. Шаг из глубины сцены —
и актер рядом со зрителями.
— Свет дайте! — говорит Некто, и луч, падающий на лицо,
выводит его из времени действия — к нам, в настоящее время.
И зал сразу вовлечен в знаменитую переписку, составившую сюжет.
— «Милейший», — обращается Некто к девице из второго
ряда, — вы это можете произнести? Положим, ну а… «границ добра
не знающий»? А вы, молодой человек, могли б обратиться
к спутнице «милостивая государыня»? Ну-ка! А «жизнёночек»?! Зал
отзывается — легче, охотней. В спектакле появится персонаж, любящий
Пушкина, — возлюбленный героини, умерший от чахотки.
— Ну?! — с оттенком жалостливого пренебрежения входит Некто
в вираж диалога. — Кто сегодня читает Пушкина?
— Читаем! Читаем! — откликается зал.
— Да неужели?! — взлетают с недоверием брови. — Хоть
что-нибудь прочтите!
Из зала, с двух-трех мест звучат волшебные строфы.
— Бедные люди! Вот только кто и читает сегодня Пушкина! —
победно резюмирует актер. Хохот. Позже Некто быстро и грамотно организует
лес: кто-то в зале кукует (кукушечка!), кто-то стучит (дятел!), кто-то
насвистывает (пташки!) — под этот аккомпанемент у героев
романтическая прогулка на взморье…
Так возникает рамка, театр в театре, по-нынешнему — интерактивный
контекст. Апарты — способ интерпретации, язык, на котором авторы
объясняются с залом. Режиссерский ход обыгрывает и плебейский скепсис
по поводу тягомотины, именуемой классикой, и хрестоматийные штампы,
и сквозные мотивы, доплеснувшиеся до нас из XIX столетия
(«Любите ли вы театр?..») Он дает нерв, и без пафоса,
играючи стирает границу между театром и жизнью: герои Достоевского
словно бы выходят из зрителей, а зрители на правах
участников входят в повествование, где ирония и драма неразъединимы.
Раёк — не только галерка, не только потешное ярмарочное
увеселение, это ещё и ящик с круглыми отверстиями, заглядывая
в которые можно видеть картинки через увеличительное стекло. Так
происходит и укрупнение смыслов.
Герои спектакля — дети райка. За занавеской, сшитой полосами
из ситцев, тюля, бархата (Боровский-младший, художник спектакля, пародийно
цитирует знаменитый, надвигающийся на героев отцовский занавес
из «Гамлета») разворачивается сюжет тонких отношений: Макар Девушкин
(Денис Никифоров) здесь влюбленный растяпа: молод, порывист, безгранично
самоотвержен, несколько растрепан душой — и Варя (Ольга
Красько) — и романтична, и внезапно практична,
и на свою беду жертвенна. Их диалог течет от соседской благодарности
к сокрушению о родной душе. Есть еще второстепенные персонажи
(Маргарита Горюнова и Аркадий Киселев). Но главный здесь —
Некто. С лица Сергея Угрюмова смотрят глаза-амбразуры: холодные, циничные.
Вершитель злого карнавала, он резко меняет обличья: и служанка Марфа,
и бродячий кукольник, и студент, и бездарный сочинитель,
и обманщик Быков. Некто — соблазнитель душ, совратитель умов, пошлый
бес, что толкает бедную героиню к браку по расчету, бедного героя —
к открытому окну. Ловелас, одним словом.
Александр Галибин ставит Достоевского жестко, с мотивами балагана,
агрессивно отвоевывая возможность диалога с тем зрителем, который пожирает
рекламу, пользуется презервативами и давно не понимает, что такое
акварельная гамма чувств. Он вводит в спектакль иронические стихи,
рок, пластику. Драма бедных людей — драма не только Вареньки
и Девушкина, но и тех, кого обглодала современность. Искусство
в ней чаще всего полно голой, беспощадной правды. Но «Правда, —
говорит нам Достоевский косноязычными устами героя, — не всегда
справедлива. Если нежности нет к человеку, а одна только правда
о нём, то вот и несправедливость!»
Авторы «Ловеласа» — за справедливость.
Марина Токарева, газета «Московские новости»
