Март
-
-
«Похождение» повесы
«Похождение» повесы
«Мертвые души» в Театре Олега Табакова
О любых, даже самых отчаянных и утаиваемых до поры
от посторонних глаз театральных проектах, в нашу эпоху тотальной
пропаганды и агитации накануне премьеры многое бывает уже известно.
А вот про новый спектакль Миндаугаса Карбаускиса даже самые
информированные персонажи закулисного пиар-пространства знают немногое.
И к режиссеру с вопросами рекомендуют не приставать.
Говорят, волнуется.
В сущности, особо волноваться ему не стоит. Хотя бы потому,
что у этого режиссера очень высокий кредит доверия, во всяком случае
у критики. Его предыдущий спектакль, «Рассказ о семи повешенных»
в «Табакерке», лидирует в хит-параде сезона, составленном
театральными журналистами. С ним, Карбаускисом, более, чем с любым
другим режиссером новой генерации, многие связывают смутные надежды на, страшно
вымолвить, оживление «русского психологического театра». Так или иначе,
но стало общепринятой истиной — это серьезный режиссер
с отменным, строгим вкусом, который умеет работать с актерами,
и почерк которого отличается умной сдержанностью и выверенностью, так
ценимой многими на фоне необязательной броскости и пестроты прочих
молодых.
Еще за режиссером давно замечено особое пристрастие к теме смерти,
вернее взаимопроникновения мира живых и мира мертвых. Так что, шутят люди,
произведение, в названии которого есть слово «мертвые», не могло рано
или поздно не привлечь его внимания. Пора уже сказать, что спектакль
«Похождение» поставлен по поэме Гоголя «Мертвые души». Название спектакля
подсказано, конечно, Михаилом Булгаковым, написавшим в начале 20-х годов
памфлет про ватагу гоголевских героев, попавших в советскую Русь. Для спектакля
выбран, разумеется, не тот текст, а полномасштабная инсценировка
«Душ», позже написанная Булгаковым по заказу МХАТа и сыгранная
на его сцене в ноябре 1932 года. Теперь
на этой же сцене сыграют премьеру «Табакерки». Так что
не зря говорят — повод для волнения у режиссера все-таки есть.
Говорят, что на историческую сцену выведут лошадей, чтобы зритель увидел
Русь-тройку не только как литературный образ. Впрочем, любой режиссер
скажет вам, что с актерами справиться гораздо сложнее, чем
с лошадьми. Вот, скажем, Олег Павлович Табаков — он и без
всякого Карбаускиса наверняка давно придумал, как сыграть Плюшкина так, чтобы
зал стонал от удовольствия. Удастся ли режиссеру, как
удалось ему три года назад в спектакле «Копенгаген», убедить любимца
публики в своей правоте и навязать собственное режиссерское видение
роли, покажет премьера. А ведь надо еще справиться с Борисом
Плотниковым, Дмитрием Куличковым и другими хорошими актерами. Так что тоже
есть повод для волнения.
А ведь есть еще и Сергей Безруков, который играет в «Похождении»
Чичикова. Миндаугас Карбаускис взял на себя, можно сказать, благородную
миссию. Чего греха таить, после всякой сомнительной всячины, наигранной
господином Безруковым в последнее время на телеэкране, многие
ценители театра отказали одному из самых популярных медийных лиц страны
в праве считаться серьезным актером. «Похождение» — хороший шанс
телевизионному повесе реабилитироваться в настоящем театре. Интересно, кто
больше волнуется на эту тему, Миндаугас Карбаускис или сам Сергей
Безруков.
газета «Коммерсант-Weekend»
Масляков был зрителем, а Табаков — покровителем
Масляков был зрителем,
а Табаков — покровителем
27 марта — Международный
день театра
… В этот же день Благотворительный фонд Олега Табакова
в одиннадцатый раз вручал свои традиционные премии.
Награды ежегодно вручаются мастерам и молодым актерам, режиссерам,
художникам, педагогом и театроведам.
Среди лауреатов прошлых лет — Ольга Яковлева, Борис Плотников, Алла
Покровская, Андрей Мягков, Юрий Рост, Сергей Бархин, Евгений Миронов, Сергей
Безруков и многие другие.
Церемония проходит в гостеприимном помещении Табакерки, в атмосфере
дружбы и взаимопонимания, с неизменным в финале щедрым
угощением.
На этот раз премия была присуждена в 12 номинациях. Лауреатами стали
М. Карбаускис (за последовательность в реализации своего дарования);
состав участников спектакля Табакерки «Рассказ о семи повешенных»
(А. Воробьев, А. Комашко, А. Усольцев, Я. Сексте, Д. Куличков,
А. Скотников, Д. Калмыкова, П. Ильин — за актерский
ансамбль); С. Фролов (за глубину психологического проникновения
в искалеченную душу своего героя в спектакле Ленкома «Затмение»);
М. Хомяков (за отличную работу в спектакле Табакерки «Блюз Толстяка
Фредди»); Д. Мороз (за проникновение в душу русской женщины
в спектакле МХТ «Живи и помни»); В. Панчику (за смелость
актерского дебюта в спектакле МХТ «Сияющий город»); С. Сосновскому
(за талантливое многообразие характерных ролей в спектаклях МХТ последних
лет); К. Хабенскому (за остросовременную, талантливую интерпретацию
Клавдия в «Гамлете» МХТ); А. Шишкину (за создание оригинального
сценографического решения в «Гамлете» МХТ); Я. Колесниченко (за
верность искусству перевоплощения в спектаклях МХТ последних лет); Ю. Чурсину
(за смелость гротеска в роли Буланова в спектакле МХТ «Лес»);
С. Лазареву (за талантливый сплав комедийного и музыкального
дарований в спектакле Театра им. А. С. Пушкина «Одолжите
тенора»).
Наталия Каминская, газета «Культура»
Сергей Безруков в сыгранных и несыгранных ролях
Сергей Безруков в сыгранных и несыгранных ролях
«Ограничиться бакенбардами — это кощунство»
Пролог
Я вывел своеобразный закон: загримироваться, приклеить бакенбарды — этого
очень мало. Ограничиться бакенбардами — это кощунство. Будь добр, сними
эти бакенбарды. Потому что если ты хотя бы сотую долю того, что
испытал этот человек, не проживешь сам — не имеешь права. Мне
говорят: ну сколько ты так выдержишь? Я говорю: сколько
протяну — все мое. В этом моя честность. Если
хотя бы не попробовать дотянуться, чуть-чуть дотянуться
до этого бешенства — тогда не имеешь права.
— Сергей Витальевич, за что вас так не любят?
— Меня так не любят? Оригинально. Я думаю, что такая постановка
вопроса — немножко относительная. Дело все в ролях. Роли совершенно
разные. В некоторых из них вы меня не узнаете вообще, т.е.
одна роль такая, другая такая. Кому-то нравится одна роль, кому-то другая,
кому-то третья. Кто-то с упоением смотрел на бандита Сашу Белого.
Но потом понравился милиционер, такой кристально честный, чистый,
абсолютно добрый персонаж Кравцов, который был совершенной противоположностью
бандиту. Многим, особенно критике, хотелось, чтобы я на всю жизнь
остался Сашей Белым, потому что так очень удобно — поставить крест:
да это Безруков, который всю жизнь играет только бандитов! —
и зачеркнуть все, что было до «Бригады». Критике в принципе
было бы удобно из меня сделать социального героя, играющего
сильные, мощные образы, но это бандиты, это невысокого полета и невысокого
интеллектуального уровня персонажи. Такой человек из двора. Не вышло.
Я, к счастью, воспитан так, что не могу оставаться в одном
и том же гриме, в одном и том же амплуа,
которое пытаются мне приклеить. И история продолжалась. Кому-то нравится
Брилинг, кому-то не нравится «Азазель». Кому-то нравился Есенин, кому-то не нравился.
Потом понравился Иешуа. И теперь мне пытаются ставить в упрек:
«По гениям пошел? То Пушкин, то Есенин...»
— У каждого в душе свой Есенин, у каждого свой Пушкин,
свой Иешуа, естественно. Не страшно предлагать собственное видение?
— Ну как? Конечно, страшно. Страшно так же, как страшно актеру
браться за Гамлета, за Ромео. Но природа актерского ремесла
в том, что если всего бояться, то ничего и не сыграешь
в своей жизни. А для чего я пришел в эту жизнь?
Ну если я актер — для чего? Если я пришел в эту
профессию, значит, я должен попробовать, я должен испытать все.
Сходить с ума на сцене, смеяться по-настоящему, рыдать по-настоящему,
любить на сцене по-настоящему. Беда-то сейчас в том, что многие
не умеют этого делать. А когда режиссер говорит: «Друг мой,
а мне нужно, чтобы ты здесь любил, а здесь чтобы
ты ненавидел». — «Нет, я это так вот сделаю!» Нет, так
в жизни не бывает, в жизни эмоции сильные, а где они? Порой
актеры этого не могут. Не умеют тратиться, к великому
сожалению. А великие мастера — умели.
— Можно научить человека быть актером?
— Можно научить ремеслу. Из замечательной комедии «Служебный роман»:
и зайца можно научить на трубе играть, да? Но по сути актер
состоит из души. Я превращаюсь в того или иного героя,
я пытаюсь это прожить по-настоящему. И в этом моя честность.
В каждом своем герое я верю в предлагаемые обстоятельства. Это
трудно, это очень трудно. Прочувствовать, прожить, чтобы все чувства, все
эмоции были подлинными — вот чему учили меня мои учителя. Поэтому
и получается такая путаница в головах. Допустим, когда сыграешь Сашу
Белого, люди думают, что ты, наверное, такой же и в жизни.
После «Бригады» ко мне всерьез относились как к Белому. Потом был
милиционер, потом был телевизионный Есенин.
— Второй раз играть Есенина — менее предосудительно, чем
тиражировать себя в амплуа бандита?
— Тут совсем другое. Сергея Александровича в телефильме
в полной мере передать не удалось, потому что жанр поставил
те самые границы, через которые прорваться было невозможно. Получилось,
скажем, больше скандала, нежели того лирического героя,
которого бы мне хотелось, который был в спектакле «Жизнь моя,
иль ты приснилась мне?». Вот это лирическое в меньшей степени
представлено в картине, чем есенинский бунт против собственного сусального
образа, вылизанного, причесанного. Сам Есенин говорил: «Все хотите, чтоб
я был прилизанным паинькой!» Чтобы взорвать эту ситуацию, нужно было
показать этот бунт. Я сыграл литературного героя Есенина — его
Пугачева, его Номаха из страны негодяев. У Есенина не было
ни одной положительной рецензии при жизни, ни одной. Записав его
в крестьянские поэты, его просто уничтожали. Даже лучшие друзья говорили
ему: «Ну какой ты поэт? Ну в лучшем случае в альбом
для барышень стишата твои». И это — Есенину… Показав сложную жизнь
его, неприкаянную, жуткую порой, трагическую, мы даем понять: наши великие
поэты, наши кумиры были людьми, они страдали. Придя к этому, я понял,
что должен получить эту роль, должен. Потому как после спектакля 1995 года,
получив лауреата Государственной премии и медали за тот образ
Есенина, я понял — это неправильно. Какое я имею право взять
часть славы есенинской? Сергей Александрович, наверное, сказал бы:
«Ну ты получил эту славу, ты доволен? Ты счастлив?
А теперь получи то, что я прожил. Ты хочешь, чтоб тебе было
больно? Ведь и жизнь у меня была неприкаянной и страшной,
и финал трагический. А ты, значит, снимаешь только сливки?» Все
должно быть уравновешено. И я получил это. Да, мне было больно, мне
было страшно, даже жутко. Я получил. Вот и все. В этом
смысле моя боль — правда, и то, что мне вручали когда-то за Есенина
медали, — правда.
Эпилог
— А почему вы все про Пушкина и Есенина, а про «Мастера
и Маргариту» ни слова?
— Ну потому что нельзя мешать… Там тоже испытание было: две ночи
на кресте. Не сравнивая никоим образом и не сопоставляя…
Сперва — холодная ночь, ветродуй и пар изо рта.
И ты в одной набедренной повязке, привязанный к кресту.
И так восемь заходов… Судороги унять было невозможно. То, что не случилось
воспаления легких, — это было мое собственное чудо. А на вторую
ночь ветер дуть перестал, полная луна, меня укрывают, а я говорю:
«Мне не холодно». Мне говорят: «Серега, ты что?». А мне
не холодно. Две контрастные ночи. Одна — чистый ад, думал, умру. А вторая
ночь — милость небесная.
Всенародная слава Сергея Безрукова почти на 10 лет отстала
от его славы «на самом верху». Еще в 1995 году он стал
заслуженным артистом России и лауреатом Государственной премии,
но мы, широкие массы, хорошенько узнали его только с приходом
на наши экраны сериала «Бригада». И вслед за узким кругом
столичных театралов вся страна заразилась «безруковоманией»
и «безруковофобией». В полном соответствии с расхожей фразой
«равнодушных нет». Не выносить Безрукова — гламурно. Плевать
на анти-безруковскую моду и восхищаться его персонажами —
готично. Мы не будем включаться в эту полемику. Давайте лучше
в канун дня юмора пофантазируем о том, как Сергей Безруков
выглядел бы в еще не сыгранных им ролях разных
известных личностей. И подумаем, как складывалась бы после этого
его собственная жизнь — отталкиваясь от его собственного рассказа
о том, каково это — побывать и бандитом, и милиционером,
и великим поэтом, и даже богом на земле?
Безруков как он есть
Родился 18.10.1973 в Москве в семье актера Виталия Безрукова. Назван
Сергеем в честь поэта Сергея Есенина.
Окончил Школу-студию МХАТ, курс Олега Табакова. Во время учебы
в Школе-студии начал играть в Театре-студии п/р О. Табакова, был
принят в труппу в 1994 году.
Премии и регалии
1995 – Премия «Московские дебюты» за роль Петра («Последние»)
1996 – Премия ТВ-6 «Чайка» в номинации «Прорыв» за роль
Александра («Псих»)
1997 – Премия мэрии Москвы
1997 – Премия деловых кругов «Кумир»
1997 – Госпремия за роль Есенина («Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»)
2000 Премия газеты «Московский комсомолец» за роль Алешки («На дне»)
2000 – Премия IV национального фестиваля искусств «Южные ночи» (г.
Геленджик) в номинации «Лучшая мужская роль в антрепризе» («Койка»)
2001 – Заслуженный артист РФ
2002 – Премия «Лица года» в номинации «Актер года»
2004 – Премия «Золотой Орел» в номинации «Лучшая мужская роль
в телевизионном кино» за роль в сериале «Участок»
Знаменитости и не только, сыгранные Безруковым
1995 – Сергей Есенин (спектакль «Жизнь моя, иль
ты приснилась мне?»)
1999 – Моцарт (спектакль «Амадей»)
2000 – Бруно (спектакль «Искушение»)
2001 – криминальный авторитет Саша Белый (сериал «Бригада»)
2002 – Александр Пушкин (спектакль «Александр Пушкин»)
2003 – сельский участковый Кравцов (сериал «Участок»)
2003 – Емельян (спектакль «Ведьма»)
2004 – Василий Сталин (сериал «Московская сага»)
2005 – Сергей Есенин (сериал «Есенин. История убийства»)
2005 – Йешуа (сериал «Мастер и Маргарита»)
Телепрограммы
1994–1999 на НТВ озвучивал 11 персонажей программы «Куклы» (в т.ч.
Б. Ельцин, В. Жириновский, В. Черномырдин, Г. Зюганов,
М. Горбачев)
Последняя работа
2005 – м/ф «Князь Владимир» (князь Владимир, голос)
Мария Боголюбская, газета «Rе:Акция»
Табаков поощрил смелость и дерзость
Табаков поощрил смелость
и дерзость
Вчера в «Табакерке»
на улице Чаплыгина среди дня наблюдалось столпотворение
Вчера в «Табакерке» на улице Чаплыгина среди дня наблюдалось
столпотворение. Так происходит каждый год в День театра, потому что
именно в этот день Олег Павлович и благотворительный фонд его имени
раздает премии своим и чужим артистам.
Началось с неожиданности. Режиссер Карбаускас, получив 1 тысячу
долларов, разорвал конверт и тут же отдал половину своему
помрежу. Такого еще не было. Так что Табаков и его премия вне
стандартов. Он не поощряет «лучших» актеров и актрис,
а ценит «смелость актерского гротеска», «глубину психологического
проникновения» и «талантливый сплав» комедийного дарования
с музыкальным. На сей раз мастер заценил следующих молодых артистов —
мхатовцев Дарью Мороз, Юрия Чурсина, Владимира Панчика, Янину Колесниченко,
Константина Хабенского. Последний отмечен премией за то, как сыграл
Клавдия в «Гамлете». Из чужих Сергей Фролов из «Ленкома»
(«Затмение»), Сергей Лазарев из Пушкинского («Одолжите тенора»). Своих,
то есть табакерковских, Олег Павлович тоже не обидел: получить премию
вышел весь состав «Рассказа о семи повешенных» и Михаил Хомяков,
отмеченный за «Блюз толстяка Фредди».
Марина Райкина, газета «Московский Комсомолец»
Ольга Красько запретила Олегу Табакову ругаться матом
Ольга Красько запретила Олегу Табакову ругаться матом
Несмотря на то что прошло всего три месяца с начала года, Ольга
Красько смело может записать 2006-й в список своих самых удачных лет.
Ещё бы — в январе состоялась телевизионная премьера «Турецкого
гамбита», а в феврале — «Золотого телёнка». И в обоих
громких проектах у Ольги — главные женские роли.
А то ли ещё будет?
— Ольга, ваших экранных возлюбленных — и Эраста Фандорина,
и Остапа Бендера — тихонями никак не назовёшь.
А в жизни вам какие мужчины больше нравятся?
— Сама я в силу каких-то природных качеств
да и воспитания тоже — человек довольно скромный, ответственный
и осторожный. Но людей люблю таких, которые не боятся быть
разными, не опасаются мнения окружающих, внутренне хулиганистых.
Я даже не могу сказать, что это из серии «противоположности
притягивают», нет, скорее всего, я и сама такая, только внутренне.
Меня всегда привлекали авантюрные натуры, смелые на поступки и слова.
Помню, ещё в подростковом возрасте у меня с одной девочкой
до драки был спор на тему, как лучше жить. Мы до сих пор
смеёмся с ней над тем, как я её дергала за косы, а она
подпортила мою шапку — такие непримиримые позиции у нас были
(смеётся).
— А какая у вас была точка зрения? В чём суть спора?
— Девочка была из интеллигентной семьи и считала, что нет
ничего прекраснее, чем домашний уют и возможность собираться всей семьёй
за обеденным столом. А я доказывала, что надо ходить
в походы, жить весёлой жизнью и что так, как живёт она — всё
время сидя дома и читая книги, — жить глупо. Вот такой смешной спор.
— Ольга, у вас такая яркая внешность. Мальчишки, наверное, проходу
не давали?
— Честно сказать, были разные периоды. Когда я только приехала
в Москву и пришла в новую школу, все мальчишки из класса
переключили на меня своё внимание. А вот начиная с седьмого
класса у меня был период гадкого утёнка. Мне казалось, что страшнее меня
нет на всём белом свете. Конечно, я встречалась с мальчиками,
но всё это было за стенами школы, потому что там меня никто
не замечал.
— Когда у вас возникло желание стать актрисой?
— Мне до сих пор сложно самой себе объяснить, с чего
я вдруг решила поступать в театральный. Нет, правда. Как-то всё само
собой произошло, и никакой строгой цели стать актрисой у меня
не было. Я была совсем не прочь стать кем-то другим. Например,
педагогом.
— И всё-таки вы поступили именно в театральный.
— Я была абсолютно зелёным человеком в плане какой-то
подготовки. Да и не готовилась вовсе. Даже не знала толком,
что надо подготовить какую-то особую программу для
поступления. Я ничего в этом не понимала. Помню, когда
я приходила в ГИТИС и видела, как люди скачут и что-то
беспрерывно читают (они, видимо, готовились к экзаменам), для меня это всё
выглядело дико и как-то нелепо. У меня было полное ощущение, что
я нахожусь в лёгкой психушке, просто они не тяжёло больные,
а слегка тронутые на радостях. Представляете? Но раз
уж я там оказалась, то поставила перед собой задачу: поступить
обязательно. При этом у меня не возникало вопроса: «Зачем
ты сюда поступаешь?» Боюсь, я бы на него не ответила
(смеётся).
— Вы часто доверяете первому ощущению?
— Всегда. Чем старше становлюсь, тем больше понимаю, что это единственно
верное средство для принятия правильных решений. Я уважаю свою
интуицию и доверяю ей.
«Радуюсь, когда вижу гвоздь»
— Вы суеверный человек?
— В общем-то, да. На меня и профессия накладывает
отпечаток, в нашей среде редко встретишь несуеверного человека. Хотя
я большого значения этому никогда не придавала, но есть
проверенные мною вещи, которые всегда работают. К примеру, я никогда
не рассказываю о своих планах. Уже проверено: расскажешь сестре или
маме, и планы, скорее всего, рухнут. Поэтому всегда молчу. Иногда так
и подмывает поделиться своими планами с близкими людьми, но всё
держу в себе — это сложно, но необходимо (смеётся). Ещё
я верю в приметы. Всегда радуюсь, когда на съёмочной площадке
вижу гвоздь, — это к большой удаче. Я всегда так радуюсь этим
гвоздям, будто старинного друга встретила! Настроение поднимается,
и съёмки или пробы проходят великолепно. Верю, что есть настоящие
ясновидящие, которые умеют предсказывать будущее.
— А вам ничего не предсказывали?
— Я боюсь этого. Я слышала, что путей развития событий много
и ясновидящий не очень любит предсказывать чёткое будущее.
А если мне предскажут не самый лучший вариант, который отложится
у меня в голове? Создастся определённая программа? Хорошо, если
будешь жить с ощущением, что ты в будущем суперзвезда,
а если негатив какой предскажут? Вот к целителям насчёт здоровья
обращаться стоит, они часто ставят очень точные диагнозы и хорошо лечат.
— «Турецкий гамбит» стал для вас тем самым фильмом, о котором
говорят «он сделал меня звездой». Чем вам запомнилась работа над этой
картиной?
— Сцена с воздушным шаром: я там так орала, что потом пришлось
вырезать много моего крика (смеётся). Вообще все фильмы чем-то таким
запоминаются. На съёмках «Золотого телёнка» я хохотала так, что
боялась, что меня режиссёр выгонит. Была сцена признания в любви
Корейко моей героине — Зосе. Как только актёр произносил первую фразу, мне
становилось так смешно, что пришлось зажевать скатерть со стола, чтобы мой
истерический смех не мешал съёмкам. Свой текст я уже не могла
произнести, и пришлось долго себя успокаивать, прежде чем я готова
была к съёмке (смеётся).
— Вы такой смешливый человек?
— Очень! Особенно мне сложно удержаться, играя на одной сцене
с Олегом Павловичем Табаковым. Вот он жуткий раскольщик! Может
отвернуться от зала и состроить рожицу, и ты уже
не можешь удержаться от хохота, а надо произносить серьёзную
реплику. Выдержка должна быть колоссальная. Олег Павлович — хулиганистый,
весёлый человек, как мне нравится (смеётся).
— Говорят, вы совсем не выносите бранных слов и даже Олега
Табакова попросили не ругаться в вашем присутствии матом?
— Это правда. Мужчины, которые уже мною «воспитаны», в моём
присутствии не ругаются или, если сорвалось словечко,
сразу же извиняются. Я просто краснеть начинаю, мне неловко
делается. Очень конфузит, что многие мужчины даже не реагируют, что рядом
находится в первую очередь женщина, а не только коллега
по работе. Мне это категорически не нравится.
«Ненавижу ходить по магазинам»
— Ваша семья не имеет никакого отношения к актёрской
профессии. Как родители отреагировали на ваши успехи в кино?
— И родители, и сестра реагируют спокойно. Без какой-то
эйфории. Скорее всего, они гордятся мною, радуются победам, но на шею
с криками «ура!» не кидаются. Но я всегда тонко чувствую,
понравилась им моя работа или нет. Мама всегда была для меня самым важным
критиком, её оценка для меня очень важна. Если мама скажет: «Ты была
скована!» — для меня это всё: туши свет, сыграла плохо.
Но я развиваюсь, и негативных фраз от мамы, которые меня
зажимают, всё меньше и меньше. После «Гамбита» мама даже похвалила меня,
и это радует (смеётся).
— А в быту вы какая?
— Если говорить о домашнем хозяйстве? Ой, даже не знаю.
Наверное, я чудовищная хозяйка, потому что не могу сказать, что мне
очень нравится покупать продукты, готовить на всю семью борщ и так
далее. Но, с другой стороны, когда есть настроение, я могу несколько
часов с нежностью и любовью мыть квартиру, готовить еду. Даже сейчас,
живя отдельно от мамы, я частенько забираю у неё готовую
домашнюю пищу, чтобы не готовить самой, а просто разогреть
и покушать (смеётся). А по магазинам я вообще ходить
не люблю. Мне проще заказать еду на дом, чем ходить, что-то выбирать
и думать: а что сегодня приготовить? Да и сумки с продуктами
носить тяжело и неприятно.
— В будущем вы готовы пожертвовать семьёй ради работы?
— Нет! Ни в коем случае, что вы! Семья всегда на первом месте,
и радость материнства несравнима ни с какими звёздными ролями.
И потом мне кажется, что всё можно прекрасно совмещать. Меня всегда
поражали высказывания педагогов и некоторых актёров, которые
с серьёзным видом заявляли, что актёрская профессия не прощает, если
ты отдаёшь время семье или ещё чему-то в ущерб сцене. Дескать, сцена
мстит. А мне кажется, что это полная ерунда. Более того,
я уверена, что сцена не прощает фанатичного к себе отношения,
а вот живых, нормальных людей она очень даже
любит. И я не стану жертвовать личным счастьем ради сцены.
— Что делаете для поддержания прекрасного внешнего вида?
— Не скажу, что особенно стараюсь для внешности. Раньше мне
нравилось делать натуральные травяные масочки для лица, сейчас тоже могу себя
побаловать какой-нибудь маской для лица, но делаю это нерегулярно.
Фитнес-центры не посещаю, мне не нравится заниматься спортом
на всеобщем обозрении. Вот дома могу взять гантели и под
видеокассету выполнить нужные мне упражнения. На диетах никогда
не сидела, у меня в генах нет полноты — спасибо родителям
(смеётся).
— А к нарядам, косметике и прочим женским штучкам какое
отношение?
— Прекрасное! Я очень всё это люблю — красивые вещи,
аксессуары, но я отношусь к редкому типу женщин: совсем
не люблю ходить по магазинам! Это ужасно, потому что мне нравится
быть нарядной, мерить красивые вещи, но не в магазинах. Мне лень
ходить выбирать, а если это большой магазин и там много людей,
то уже через час я так устаю, будто меня полностью выжали. Даже
от тяжёлого физического труда или двенадцатичасовых съёмок
на площадке я не выматываюсь так, как от похода
в магазин. Оттуда возвращаешься совсем без энергии.
— Вы человек сентиментальный? Можете расплакаться над фильмом,
книгой, ситуацией?
— Конечно. Вот недавно читала «Бесов» Достоевского и очень
расчувствовалась, над произведениями Хемингуэя много плакала. Я вообще
на жизнь и её проявления реагирую открыто, эмоционально
и стараюсь, чтобы непосредственные реакции никуда не ушли
с годами.
— Это правда, что вашим любимым цветком является подсолнух или это после
«Гамбита» такая история возникла?
— Я вообще очень люблю цветы, и подсолнухи мне всегда
нравились, задолго до «Турецкого гамбита». Просто так получилось, что эти
цветы после фильма стали знаковыми для меня. Подсолнухи — очень
жизнерадостные цветы, и я люблю их дарить друзьям и просто
любоваться ими.
Елена Бурцева, газета «АиФ Суперзвёзды»
Поднимись над суетой
Поднимись над суетой
Несколько штрихов
к режиссерскому портрету Миндаугаса Карбаускиса
Миндаугас Карбаускис поставил «Рассказ о семи повешенных» Леонида
Андреева, и после первого же прогона со зрителями
о постановке заговорили как о лучшем спектакле сезона. Действительно,
подводных камней для театра этот литературный материал таит немало. Андреев
подробнейшим образом описывает психологическое состояние осужденных,
практически не используя диалоги. При этом темы терроризма и смертной
казни, затронутые в «Рассказе», сегодня сверхактуальны и активно
обсуждаются на страницах СМИ, но сам Андреев никаких ответов
не дает, зато нагнетает атмосферу безысходности. Мол, все бесполезно,
молодые и небезразличные гибнут, а общество как катилось
в пропасть (произведение написано в 1908 году), так
и катится. Режиссеру приходится искать чисто театральные ходы —
и здесь нужно отметить отличное качество инсценировки, сделанной
Карбаускисом, — но одновременно требуется решать
и мировоззренческие проблемы.
Кстати сказать, последних сегодняшняя молодая режиссура последовательно
избегает. Социальная сатира — сколько угодно! Неприглядный быт —
пожалуйста! Ирония и пародия — разумеется! Всего этого у коллег
Карбаускиса в достатке. Но как только дело доходит до серьезного
разговора, обнаруживается полное нежелание этот разговор вести — театралы
с легкостью вспомнят конкретные названия и имена. И Миндаугас
Карбаускис в этом смысле почти уникален. В «Долгом рождественском
обеде» он размышлял над бессмысленностью человеческого существования,
в «Дяде Ване» — над быстротечностью земного бытия,
в «Копенгагене» предлагал задуматься над ответственностью ученого
за свои открытия, в «Гедде Габлер» не уставал удивляться загадке
женщины, имеющей власть над судьбами мужчин.
«Рассказ о семи повешенных» получился у Карбаускиса неожиданно
светлым спектаклем. Андреевский пессимизм он растворил в свете
весеннего дня, в неистребимом жизнелюбии, присущем молодости,
в лукавстве Цыганка (Дмитрий Куличков) и торжестве театральной игры.
Именно вера в театр как вид искусства (а театр в России всегда был
больше, чем театр) дает артистам Карбаускиса такую свободу: сыграть можно
абсолютно все! Из рассказчиков они мгновенно перевоплощаются
в персонажей, из собственно главных героев —
в их родителей, причем порою эти превращения происходят прямо
на глазах у зрителей. Молодое поколение Театра п/р О. Табакова
наполняет спектакль легким дыханием студенческой работы, но добавляет
к нему отточенное мастерство и психологическую глубину. Карбаускис
умело выстраивает партитуру постановки, включая в нее и радость
катания со снежной горки (ну и что, что ее изображает желтый
паркет!), и трогающую до слез сцену прощания с родителями.
И постепенно становится очевидной несвоевременная, возможно, мысль:
человеческая жизнь — высшая ценность, о чем мир забыл в бесконечной
череде чудовищных новостей. Цифры, обозначающие число погибших, уже никого
не ужасают, трагические кадры перемежаются рекламными блоками, и этот
абсурдный коктейль стал почти привычным. Но спектакль Карбаускиса —
гуманистический в полном смысле этого слова. Он не оправдывает
этих мальчишек и девчонок, ставших в начале ХХ века
террористами, однако заставляет остро ощутить противоречия общества, терроризм
породившего.
Сегодня подобные темы редко встретишь на театральной сцене. Актуальность
проблематики почти всегда уступает место экстравагантности стиля. Нужно особое
умение оторваться от суеты, чтобы увидеть нечто важное и значимое.
Похоже, Миндаугас Карбаускис этим умением владеет.
Александр Смольяков, журнал «Планета Красота»
Яна Сексте. Террористка Муся
Яна Сексте. Террористка Муся
«Рассказ о семи повешенных», реж. Миндаугас Карбаускис, Театр п/р Олега Табакова
Несомненно, что главная в этом спектакле — она. Одна из пяти
смертников, на суде отказавшаяся представиться, а потому именуемая
«террористка по прозвищу Муся». Хотя вообще–то в «Рассказе о семи
повешенных» второстепенных героев нет — все на равных:
и террористы, и несостоявшаяся жертва. Каждый в свое время
оказывается на виду. Да и многие другие актеры в этом
коротком спектакле играют не хуже Сексте: емко, продуманно, чуть
отстраненно, стараясь дать психологически четкий набросок,
будто бы выведенный остро отточенным карандашом.
В спектакле Карбаускиса все террористы подчеркнуто молоды: катятся как
с горки с покатого помоста, выбегают на сцену будто с мороза,
потирая озябшие руки, смеясь и отряхиваясь от снега. Даже среди этой
обаятельной ватаги облик Муси бьет под дых. Она юнее всех — ей 19.
Тонкая шея, две хлипких косицы, чистое лицо, чуть щенячьи повадки —
пожалуй, даже чересчур трогательна. Достаточно мысленно сопоставить
ее облик и перспективу казни — и Секте можно уже больше
ничего не играть. Мусю и так забыть не удастся.
Однако режиссер и актриса идут дальше первого произведенного эффекта,
улавливая суть этого характера — странного, истового, уникального.
Все время до казни террористка по прозвищу Муся откровенно
и непонятно счастлива. Ее мечта о героической участи сбылась,
да еще без отягчающих совесть событий — она никого не убила,
но всходит на мученический костер. В камере Муся Яны Сексте разговаривает
сама с собой, жарко и сбивчиво рассказывая воображаемому собеседнику,
как же ей повезло, умоляя не причислять
ее к избранным. «Никакая я не героиня, и не надо
обо мне жалеть и заботиться», — бормочет она, и за этим
слышится ликование: героиня! героиня! Неужели правда?
Парадоксальная радость Муси может показаться бредом ребенка, заигравшегося
в высокую судьбу и еще не осознавшего, чем все обернулось.
Полно, понимает ли она, что завтра умрет — по–настоящему,
не понарошку? Неужто ей и правда не страшно?
Понимает. Не страшно. А про заигравшегося ребенка — совсем
не ее сюжет. Заигравшийся ребенок — это Василий Каширин (Алексей
Усольцев), один из террористов, который, как вспоминает с удивлением
Муся, с такой залихватской бравадой надевал пояс со снарядами
накануне операции, а сейчас парализован ужасом и не может
сделать ни шага: на казнь его потащат почти силком. Завернувшись
в тюремное одеяло — от Каширина его теперь
не отдерешь, — он становится похож на закутанного ребенка
лет трех, которого ведут на прогулку. Он бежит в детство
от ужаса ответственности. Вы не посмеет меня убить, потому что
я маленький, а с ребенка какой спрос! — вот смысл его
преображения.
С Мусей не происходит ничего подобного. Тут — не ошибка
по недомыслию, тут — подлинное призвание. С таким
призванием идут в монастырь, как Тереза Малая, добившая, чтобы
в 16 ее приняли в Кармель. О такой судьбе мечтала
Марина Цветаева, примеряя в юности на себя мученический венец.
Но в отличие от св. Терезы, которая, прежде чем умереть
в 24 от чахотки, провела в монастыре немало лет
и пережила период душевных терзаний, Мусе даровано ни в чем
не сомневаться. И в этом он действительно — баловень
небес.
Все это написано у Андреева и все это трудно сыграть, не впав в истерическую
взвинченность или в ханжескую слащавость. Яне Сексе это удается. Точно
и деликатно она передает самоощущение юной смертницы, у которой
переполненность чувством гармонии не отменяет внимания к тому, что
происходит вокруг. Скорее, напротив, — ее проницательность
обостряется. Эта недетская мудрость, проснувшаяся во вчерашнем ребенке,
подчеркнута в спектакле тем, что попутно Сексте выходит еще в одной
роли — матери Василия Каширина, старухи, буквально распластанной под
грузом непонимания, который, видно, давным–давно существует между ней
и сыном, и с которым ничего не получается сделать даже
на пороге казни. Что же касается Муси, то она будто видит
сквозь стены. Ей не надо подсказывать, что происходит
с ее товарищами, что понял в камере Вернер, в какой момент
нужно помочь Каширину и как боится Таня остаться одна. Когда в карете
смертников появляется разбитной головорез Цыганок, глаза Муси–Сексте вспыхивают
мгновенным восторгом. И это тоже правильно, это понятно: такие девушки
любят головорезов, видят людей в самых отъявленных негодяях, и просят
за них.
Окончив в 2002–м Школу–студию МХТ, Яна Сексте успела сыграть несколько
ведущих ролей на сцене Рижского театра русской драмы.
Первая же ее роль в спектакле Табакерки сыграна так
наполнено и с таким отменным слухом, что хочется надеяться:
в этом театре, всегда традиционно казавшимся мужским, появилась героиня.
Анастасия Исаева, газета «Дом актера»
Театральные впечатления Павла Руднева
Театральные впечатления
Павла Руднева
«Рассказ о семи повешенных»
по Леониду Андрееву
В садах российской словесности Леониду Андрееву не повезло
с иерархией. Театральная критика вокруг спектакля «Рассказ о семи
повешенных», ставшего одной из главных примет сезона, убивалась
по поводу неполноценности андреевского рассказа, выставляя писателя как
надоедливого гостя то во второй, то в третий ряд русской
классики. Отчасти Андреев сам виноват в подобном к нему отношении:
еще Розанов негодовал по поводу списка западных литературных агентов, не иначе
как из саморекламы опубликованном Андреевым в своем собрании
сочинений. Писатель, чувствовавший себя первым в череде
современников, пытавшийся стать самым модным и читаемым, — сегодня
почему–то стал объектом насмешек для потомков. Отчасти в этом можно
углядеть наследие «советского театроведения», согласно догматов которого
в репертуаре должна идти только проверенная временем классика. Борьба
за чистоту репертуара — наверное, самая порочная практика
охранительной театральной критики, уверенной в превосходстве законного
слова над незаконной и неуправляемой театральной фактурой.
Постфактическая «борьба» с материалом Андреева, который, по мнению
многих, «не стоило бы брать» для производства хорошего
спектакля, напоминает борьбу с современной пьесой —
опять же из якобы благих побуждений «очистить» репертуар
от «грязи». Между тем, именно так, совершенно не ретроспективно, один
из самых ярких молодых режиссеров Москвы Миндаугас Карбаускис ставит
послереволюционный рассказ Андреева: как притчу о современных террористах,
как бесконечно печальное размышление о ценности смерит, ее цвете
и ее запахе. Здесь, на спектакле «Рассказ о семи
повешенных», ты осознаешь вполне явственно — так, как никогда
не бывает в патриархальном театре: смерть и есть главное
содержание нашего времени, это ее самый верный измеритель. Отношение
к смерти, прерывание смерит, преодоление смерти и покорность ей –
категории, определяющие сознание современного человека.
Культурный подвиг режиссера Карбаускиса и в этот раз, и всегда
заключался в том, что он выводит на сцену тексты неведомые,
заповедные, еще не ограненные множественными интерпретациями.
В случае с рассказом Андреева Карбаускису посчастливилось выразить
самую антиобщественную сегодня идею. Перед лицом близкой смерти даже террорист
человечен, слаб, беспомощен, как затравленный зверь, и не способен
на воспроизведение своих идей, приведших
к трагедии. Легко ли заявить такое в эпоху массового
террора? Наконец, вообще понимаешь, что на самом деле террор, агрессия
и жертвенность были главными темами текущего театрального сезона.
Андреев писал о террористах–народниках 1870–х годов —
ретроспективно — в годы оторопи от поражения I русской
революции. Карбаускис говорит скорее в принципе о феномене
терроризма в обществе — исламском, шовинистическом, «лимоновском».
В феномене всеобщего террора, как и в феномене всеобщей
жертвенности заключается самоощущение современного человека, реагирующего
только на агрессию или же готового только к коллективной
передаче прав на свою свободу, легкому жертвованию своей волей.
Здесь все символично, точно и кратко. Вот, в комнату для разговоров
о будущем и светлых мечтаний входят молодые бомбисты. В прихожей
остаются висеть их скукоженные, бесформенные пальто — как напоминание
о незавидной судьбе бунтовщика. На пальто льется домашний свет
из соседней комнаты, где зашлись в разговорах пятеро горячечный
юнцов. По этому свету становится так ясно, так очевидно просто, что —
парадокс, но факт — агрессия против общества рождается в тепле
домашнего уюта, а бомбистская организация цельна и сплочена
хотя бы оттого, что заменила бедным потерянным детям родной кров, уют
семейного очага.
Ни Андреев, ни Карбаускис не дают себе права озвучить
хотя бы толику революционных идей молодежи. Это очень важный «минус–прием»
в спектакле: фактор, которому не стоит придавать значения —
в принципе, но и в частности перед лицом смерти.
Но есть еще и философия поглубже: террорист, агрессор, хулиган,
ожидающий смерти, моментально превращается в жертву, становясь жалким
и даже, если угодно, «христианским» мучеником. И дело совсем не в отрицании
института смертной казни — здесь разговор о другом, об обертонах
человеческой натуры, об обманном восприятии. Карбаускис показывает
обществу, испуганному и зажатому террором, все то, что происходит после
следствия, и суровое сердце зрителя престает быть беспощадным. Карбаускис
показывает разницу между смертью ожидаемой с минуты на минуту
и смертью неожиданной, которая, возможно, бог даст, для жертвы террора
может оказаться и блаженством, мечтою, как это случается с министром
в рассказе Андреева.
Литовский режиссер Миндаугас Карбаускис умудряется говорить о смерти,
о страхе смерти с легким сердцем. Спектакль поставлен глазами Муси,
ее восприятием, восприятием смерти 18–летней революционеркой, еще
«не наевшейся» жизни, чтобы вполне ощутить ее ценность.
На вздыбленном, как от большого потопа, паркете революционеры
скатываются с криками восторга вниз, как с зимней горки.
Смерть — это в прямом смысле слова ничто пред ощущением полноты
жизни, которые проходят в свою страстную неделю семеро повешенных.
Было бы ради чего жить, а там и умереть не страшно.
Карбаускис играет с нашими чувствами. Философия спектакля — это
смещение представлений о ценностном ряде человека эпохи террора
и жертвенности. Карбаускис говорит о балансе, самоудовлетворенности
садо–мазохистических взаимоотношений жертвы и насильника. Это
саморазоблачение страха для тех, кто боится террора и агрессии,
но готов тут же эту агрессию пролить в общество. Это
саморазоблачение террора для тех, кто идейно оправдал волю к насилию,
но способен и готов быть только жертвой на эшафоте,
с призрачным счастье геройства и мученического горения.
Павел Руднев, журнал «Новый Мир»
