Июнь

• 

Как важно быть серьезным

Как важно быть серьезным
Оглядываясь на прошедший сезон, не трудно заметить, насколько устал наш театр от модных веяний и шокирующих экспериментов. Поколение next вновь потянулось к классике

Поиск новых форм теряет свое напряжение. Лучшие московские театральные премьеры сезона 2005–2006 — достойное развитие традиций русского психологического театра. Это вовсе не означает, что все вдруг вернулись к скрупулезной исторической достоверности, портретному гриму, освоению местных говоров и прочим приметам натурализма. Они никогда и не были сутью нашего театра, а лишь веяниями моды начала прошлого века. Сегодня на сцене возможна любая степень условности, смешение любых жанров, использование лазерных эффектов, кинопроекции, телетрансляции и прочих технических наворотов. Но если еще пару сезонов назад само использование новых технологий или преодоление привычных табу могли принести успех, если лучшей похвалой были слова «актуально», «круто», «продвинуто», то сейчас всеми этими штучками никого не удивишь. Важно не завесить сцену плазменными телевизионными панелями, а то, что и как ты на них показываешь. Можно хоть весь вечер со сцены матом крыть всех подряд, но это уже не вызывает ни восторгов, ни споров. Теперь публика готова терпеть любой сленг, лишь бы было понятно, о чем и зачем на нем говорят. Театр возвращается к сути. В своих лучших спектаклях, конечно. А их набралось не так уж и мало.

Игра в классики

В «горячую десятку» «ВД» вошли пять спектаклей по русской классической литературе («Рассказ о семи повешенных» — Леонид Андреев, «Русский дворянин–семинарист и гражданин цивилизованного мира» и «Нелепая поэмка» — Федор Достоевский, «Захудалый род» — Николай Лесков, «Господа Головлевы» — Михаил Салтыков–Щедрин), два — по мировым классикам («Мнимый больной» — Мольер, «ПоПо» — Эдгар По), и три — по произведениям, которые стали классикой совсем недавно («Пролетая над гнездом кукушки. Затмение» — Кен Кизи, «Счастливые дни» — Сэмуэль Беккет, «Трамвай «Желание» — Теннесси Уильямс). «Десятка» составленная по опросам театральных обозревателей ведущих изданий только дополняет картину Сервантесом («Донкий Хот») и Генриком Ибсеным («Гедда Габлер»).

Дело тут не в преклонении перед чужими авторитетами. Просто, когда хочешь средствами театра разобраться в себе и в своем времени, нужна литературная основа, дающая такую возможность. Глубоких и, к тому же, хорошо написанных вещей во все века было не много. А те, что были, и стали классикой. Вот все ими и пользуются.

Достоинства вечных истин

Главным событием сезона по многим опросам и по мнению «ВД» стал камерный спектакль режиссера Миндаугаса Карбаускиса «Рассказ о семи повешенных» в театре п/р Олега Табакова. К тонкости, проработанности, спокойствию и несуетности режиссуры Карбаускиса Москва уже привыкла, как и к его пристальному вниманию к теме смерти. И все же новая работа удивила своим бесстрашием. Он не прикрыл своих молодых актеров яркой театральностью или привычной иронией. Он научил их без надрыва, без тени учительства, абсолютно открыто говорить о жизни, о ее смысле и цене, о любви и дружестве, о мужестве и о смерти. Они не боятся ни серьезности, ни сентиментальности порой. Они не боятся простоты. А у зрителей дыхание перехватывает.

Готовность публики задуматься о главном, о которой еще год назад даже мечтать было трудно, почувствовали и другие режиссеры. Один из самых требовательных к зрителям — Кама Гинкас — отважился на открытый диалог с Богом в спектакле «Нелепая поэмка» (МТЮЗ). В его агрессивной полемичной трактовке легенды о великом инквизиторе, рассказанной героем романа Достоевского Иваном Карамазовым, актер Игорь Ясулович (Инквизитор) дает двухчасовую отповедь человечеству, предавшему Христа и его заповеди, готовому выживать любой ценой. Инквизитор вместо Сына Божьего «распинает» на кресте хлебные буханки как новый символ веры.

Новый Гамлет–Михаил Трухин со сцены МХТ им. Чехова вновь задал вопрос «Быть или не быть?». Юрий Погребничко в театре «Около» целое расследование устроил, почему молодой полный сил человек — инженер Кириллов из романа Достоевского «Бесы», кончает жизнь «идейным» самоубийством, позволяя подлецам прикрыть свои пакости его смертью. А Вениамин Смехов в РАМТе ставит поэтический фарс Николая Эрдмана «Самоубийца», где как в зеркальном перевертыше молодой безработный Подсекальников отказывается стреляться, посчитав свою жизнь дороже любых идей. Вера Алентова в «Счастливых днях» абсурдиста Беккета доказывает, что даже скудные будни ее героини, увязшей по уши в трясине жизни, — дар Божий, который надо принимать с благодарностью.

Наконец, новорожденная Студия театрального искусства представила на суд зрителей четырехчасовую семейную хронику русского княжеского «Захудалого рода» в постановке своего руководителя Сергея Женовача, где прямо ставиться вопрос, за что человек в ответе: за душу свою или за мировой порядок?

Кто бы все это занудство пошел смотреть еще совсем недавно? А сегодня — все упомянутые спектакли собирают полные залы, да еще у входа «лишние билетики» стреляют.

Аншлаги не на «Аншлаге»

Если судить по отечественному телевидению, мы способны смеяться только над тупыми сальностями авторов пресловутого «Аншлага». А в театре в прошедшем сезоне громче всего смеялись совсем другому. Добродушно подтрунивали на «Мнимым больным» Мольера в Малом театре, где Василий Бочкарев сыграл стареющего мальчишку, который бесконечными лечениями и жалобами на здоровье старается привлечь к себе заботу своего большого дружного и жизнелюбивого семейства. Получали удовольствие от легкой игры в стиль американской музыкальной кинокомедии 40–х в спектакле театра им. Пушкина «Одолжите тенора», изящно поставленного Евгением Писаревым. «Болели» за каждого участника дуэта Евгения Гришковца и Александра Цекало, конкурирующих: кто лучше перескажет рассказы Эдгара По. Радовались юному задору нового поколения театра «Сатирикон», упивающемуся игрой слов, смыслов и чувств в ритме фламенко в поэтической комедии великого испанца Лопе де Вега «Дурочка», поставленной ученицей Камы Гинкаса Рузаной Мовсесян. Любовались фантазией создателей театра «Тень», упаковавших звезду Большого Николая Цескаридзе в маленькую коробку кукольного театрика в спектакле «Смерть Полифема».

На сцене все меньше бездумного смеха. Может быть, мы всерьез задумались о жизни?

Елена Груева, журнал «Ваш досг»

Сергей Беляев: «Не люблю репетировать, люблю играть»

Сергей Беляев: «Не люблю репетировать, люблю играть»

В Московском театре-студии под руководством Олега Табакова нет актеров второго плана. Там каждый — солист, и такое служение театру почти не оставляет возможности мелькать на киноэкране перед широкой аудиторией. Но зрители Табакерки много лет преданы своим кумирам, одним из которых является Сергей Беляев, за двадцать лет сыгравший на этой сцене не один десяток ролей.

 — Cергей, насколько я знаю, вы москвич, а значит, у вас уже с детства была возможность ходить по театрам. Ходили?

 — В основном в кукольный. На Бауманской площади. Он находился рядом с моим домом. А позже ходил в бывший Центральный детский театр, ныне РАМТ. Наверное, тогда я и полюбил искусство.

 — На каком спектакле? Что-нибудь про зайчика?

 — На более взрослом этапе. На спектакле «Сказка о четырех близнецах», где блистала молоденькая Ирина Муравьева. Я его смотрел раз десять — из-за Муравьевой и музыки Рыбникова. Из более раннего помню ужасный триллер «Два клена» в ТЮЗе — мы, бедные детки, очень пугались. Кроме того, раньше спектакли показывали по телевизору, и я влюбился в вахтанговскую «Принцессу Турандот» с Юлией Борисовой. Мне тогда было лет одиннадцать-двенадцать. Позже поступил в театральную студию ДК Русакова (там, где сейчас Театр Виктюка). Будучи натурой артистической (не знаю, откуда это во мне взялось), учась в школе, плохо себя вел исключительно из-за желания доставить окружающим радость — любым способом.

 — То есть ломать голову над выбором профессии вам не пришлось?

 — Профессия актера — не пыльная, а кроме того, как говорит про себя Олег Табаков, я просто ничего другого не умею делать хорошо.

 — А говорят, что вы песню написали — «Мне осталась одна забава…», которую Малинин исполняет, и, наверное, не одну.

 — Штук пятьдесят написал. Это давно было, исключительно чтобы девушек поражать. Только музыку, стихи я плохо пишу.

 — В конкурсах актерской песни не участвовали?

 — Зачем? А судьи — кто? Когда был начинающим актером, с покойным Сергеем Шкаликовым пели на Арбате. Мы за сорок минут зарабатывали девяносто рублей (а актерская зарплата была 120). Тут же проедали их в ресторане и снова выходили петь на Арбат.

 — Эта композиторская деятельность продолжается всю жизнь?

 — Нет, она закончилась, когда закончились девушки — в том смысле, что я женился. Правда, я писал песенки для программы «Чудо-сказка» на канале «Культура», мы с дочерью записали двадцать три передачи.

 — Как складывалась карьера после окончания института?

 — Мне посчастливилось учиться на втором курсе, набранном Олегом Павловичем (вместе с Сашей Моховым, Мариной Зудиной, Лешей Серебряковым, Дусей Германовой…), и практически со второго года обучения мы начали делать спектакли — «Жаворонок», где я играл вторую по значимости роль, и «Полоумный Журден».

 — То есть этапа «кушать подано» вы благополучно избежали?

 — «Кушать подано» у меня не было даже в Щепкинском училище (куда изначально поступил), когда мы-студенты играли на сцене Малого в массовке. Я сразу играл роль со словами — фашиста, который убивал из автомата персонажа Юрия Соломина в спектакле «Берег». В то время как мои сокурсники просто бегали по сцене, моя роль даже значилась в программке как «Бородатый ефрейтор войск СС».

 — А отчего вы ушли из Щепки к Табакову?

 — История была смешная. Я учился у Царева, и мне, а также Леше Серебрякову и Сергею Шкаликову поставили пятерки по мастерству актера. И сказали, что оставшиеся два года мы будем играть второстепенные роли, поскольку теперь будут подтягивать других. Так преподнес мне информацию Леша Серебряков, который затеял эту авантюру с переходом. Мы подстраховались и перешли в подвал к Табакову (нас, отличников, лишили летней стипендии — Олег Павлович сразу компенсировал нам ее наличными). Конечно, в «подвале» понравилось — нас здесь сразу взяли в спектакли.

 — Сергей, когда вы выбирали профессию, в каких ролях себя видели? Мечтали о персонажах, способных поразить воображение барышень, для которых писали песни?

 — Это — другое совершенно. Я пел всегда с закрытыми глазами. Старался артистически выразить то, что понаписал на стихи Мандельштама или Верлена. Это было такое откровение, что неловко было смотреть. На сцене это проще. А когда глаза в глаза… Образ, который я создавал в музыке своей, — приятный, красивый молодой человек, с хорошей фигурой, чему я не соответствую…

 — А что вам нравится играть?

 — Всегда нравится играть интересное для зрителя. В принципе, я знаю, что я шут гороховый.

 — Но вот в спектакле «Когда я умирала» вы потрясающе играете очень страшный и хорошо узнаваемый образ.

 — Нет, он милый. Я же не вижу его со стороны и того, что он страшный, не чувствую. Хотя слышу, что про него говорят другие. Но я их всех люблю — своих чудовищ! И никогда не думаю о них плохо.

 — А есть любимый персонаж из самостоятельно «рожденных»?

 — Был такой великий русский спектакль «Смертельный номер», который поставил Володя Машков. Первый спектакль, в котором я перестал говорить низким баритоном и играть разных солидных дядек. (Первые лет пять в театре Табакова я ходил с бородой, которую отрастил еще для роли епископа в спектакле «Жаворонок», чтобы скрыть свое моложавое лицо. Пока в театр не пришел некий Машков и не заставил меня ее сбрить. До него считалось, что мне не идет говорить высоким голосом.) Люблю «№ 13» и «Страсти по Бумбарашу». Но в этих спектаклях мой персонаж был придуман Машковым. А если говорить об актерском «достижении», то это — роль Лебедева в «Идиоте», которую я целиком придумал сам.

 — А поете вы каким голосом?

 — У меня большой диапазон. Меня даже, к моему ужасу, хотели сдать в Театр Н. Сац. Преподаватель по вокалу обнаружил у меня баритон. А вообще, мои музыкальные способности никогда не использовались в театре.

 — Сергей, почему у вас не очень складываются отношения с кинематографом? Я вас видела всего в одном сериале — «Полный вперед».

 — Думаю, через полгода можно будет увидеть в десяти. Хотя нельзя об этом говорить, в театре не разрешают этим заниматься. Я, скажем, снялся в трогательной роли в сериале, который снимает Саша Мохов; правда это было недолго — меня там убивает герой другого Беляева — Юрия (я очень рад встрече). Громкие режиссеры и знаменитые проекты, такие, как «Адъютанты любви» или «Не родись красивой», меня минуют. Я не стану светиться на «Первом канале» с фразой: «Разогрей мне голубцы!»

 — А в большом кино?

 — В фильме «Папа» — там в титрах указано: работа с актерами — Сергей Беляев; это я.

 — В кино протекционизм невозможен?!

 — Ну разве только в отношении женщин. Мой самый близкий друг и учитель — Володя Машков; разве он меня не снял бы, если бы возможно было это сделать просто по дружбе? А за кого-то просить — опасно, вдруг подведет.

 — А вы способны подвести?

 — Я — нет! Я никогда никуда не опаздываю. Я очень надежный! В кино такая категория актеров — на вес золота.

 — Это потому, что вы такой безотказный и безупречный?

 — Ну, может быть, еще и доля таланта во мне какая-то есть. Я вот тут себя увидел недавно на экране, во время озвучки, — а ничего! Хотя смотреть на себя ненавижу.

 — Как вы подружились с Машковым?

 — Он поступил позже меня. И в первый раз он подошел ко мне, глядя снизу вверх, спросил, не согласился бы я сыграть в его спектакле «Звездный час по местному времени». Я сказал: «Почему нет?» Перед следующим его спектаклем он подошел ко мне и сказал уже сверху вниз: «Будешь у меня Гаврилой в «Бумбараше»?» И потом я играл во всех его спектаклях, кроме «Трехгрошовой оперы».

 — Приходят ли вам в голову сомнения по поводу того, что вам не то дают играть или не все, на что вы способны?

 — Такого, чтобы в распределении я был записан Полонием, а хотел сыграть Гамлета, сроду не было! Я не люблю играть главные роли. Предпочитаю эпизодические. 

 — Как складываются ваши отношения с режиссерами? Насколько вы им доверяете?

 — Полностью доверяю — если мне не дают повода в чем-то усомниться. Я не могу болтать по поводу роли. Самые счастливые моменты, когда режиссера как будто нет на сцене, когда понимаешь с полуслова, когда он способен едва уловимым жестом указать направление, а когда я «еду» не туда — просто сказать «стоп», и я «возвращаюсь». Полное ощущение, что я все делаю сам. Это как музыка в спектакле: если ее не слышно, значит, она хорошая.

 — Как вы думаете, режиссерам с вами легко?

 — Да! Я выполняю их распоряжения. Но могу и схитрить. Не факт, что я играю так, как требовал Карбаускис, не факт! Чего он хотел — я не понимал. Хотя вообще-то репетировать не люблю. Люблю играть. Но бывают и репетиции-праздники. Скажем, все, кто репетировал у Машкова, вспоминают их как счастливые моменты.

 — Я недавно посмотрела спектакль «Искусство», который уже восемь лет идет на сцене Табакерки. Была приятно удивлена довольно молодой аудиторией, наполовину состоящей из совсем юных барышень, явных фанаток. В спектакле нет эпизодических ролей, есть три главные, и из них самая главная — ваша.

 — Она не самая главная, но, наверное, самая яркая. Когда демократичный режиссер Е. Каменькович спросил, кто кого хочет играть, я назвал эту роль. Странно, что я ее получил. Хотя когда-то была идея периодически меняться ролями.

 — Вам приходилось играть героя-любовника?

 — Никогда в жизни!

 — А хотелось бы?

 — Может быть, Сирано де Бержерака.

 — Расскажите, как мужчина-актер умудряется заплакать на сцене?

 — Очень легко! Дрожащий подбородок, брови домиком, срывающийся голос. Но если обязательно надо, чтобы слезы потекли, вспоминаю чаще что-нибудь прекрасное из жизни: «Как было хорошо!» — слезы умиления. Когда мы с Женей Мироновым поем «Ходят кони над рекою» и Женя плачет, то даже когда я этого не вижу — чувствую. Мы играем этот спектакль только на большой сцене, можно симулировать, но когда видишь Женьку — чистого артиста, гениального! — можно зареветь заразясь.

 — Cовпала ли ваша жизнь в профессии с тем, как вы ее себе представляли, когда шли в актеры?

 — Думаю, что да. Когда я пошел в артисты, я, по ощущениям, ничем не отличался от себя сегодняшнего. Может, только здоровье было получше. Мне сейчас опять мало лет, мне по-прежнему 22, я все так же наивен и легкомыслен.

 — Но в молодости, как правило, люди имеют более романтичное представление о любой профессии...

 — На протяжении двадцати с лишним лет в театре я не хотел играть Гамлета. А Полония я хотел сыграть и тогда, и хочу сейчас. Но мне никто не дает. Оглядываясь назад, могу констатировать, что у меня всегда были очень хорошие роли. Я ничего другого не хочу. Я доволен своей актерской судьбой.

 — А режиссеры, у которых хотелось бы сняться?

 — Вот у Никиты Михалкова я бы сыграл даже мясорубку. Помню, когда мне впервые исполнилось двадцать два года, я был ошарашен его «Обломовым» и игрой Олега Табакова. А вот у Германа сниматься шесть лет подряд не хочу. Мне все еще двадцать два года, я юный и нетерпеливый.

Светлана Полякова, газета «Культура»

Очаровательная спонтанность

Очаровательная спонтанность
В Кусково прошла очередная церемония театральной премии «Хрустальная Турандот»

Воскресным вечером в музее–усадьбе «Кусково» прошла церемония награждения лауреатов театральной премии «Хрустальная Турандот».

Статуэтки вручали уже в пятнадцатый раз.

Поздним вечером в воскресенье в музее–усадьбе «Кусково» прошла традиционная, пятнадцатая по счету, церемония награждения лауреатов театральной премии «Хрустальная Турандот».

Если бы не великие амбиции, заставляющие частных организаторов называть свое детище высшей театральной премией Москвы, этот вечер можно было бы назвать милым и приятным. Однако разрыв между хорошим выбором и весьма странным — для высшей театральной премии — музыкальным оформлением, бросался в глаза. Начал церемонию выход балалаечника, которого порой было не слышно из–за разбушевавшейся минусовой фонограммы. Но, слава Богу, его скоро согнал со сцены явившийся на нее сват, роль которого исполнял Александр Адабашьян. Как обычно, интрига «Хрустальной Турандот» заключалась в том, что Турандот — ее по традиции же играла Мария Аронова — выбирает себе жениха, в образах которых вызывают на сцену очередного лауреата.

«Хрустальная Турандот» — частная премия, придуманная 15 лет назад Борисом Беленьким, он же решил, что выбирать лауреатов будут зрители, в числе которых у него в жюри обозначены Андрей Макаревич, Анатолий Приставкин и еще несколько таких же знаменитых «профессиональных зрителей». Гости премии с удовольствием собираются раз в году, чтобы сперва прогуляться по аллеям кусковского парка, затем проявить терпение и полтора часа провести в небольшом парадном зале шереметевского дворца, а после того — закинув голову, порадоваться всегда не без изыска составленным фейерверкам.

Как справедливо заметил Олег Табаков, награждавший лучшего дебютанта прошедшего сезона, «Хрустальная Турандот» отличается «очаровательной спонтанностью происходящего — трудно понять, против кого они дружат». Лучшим дебютантом Турандот–Аронова выбрала Александра Лазарева, который из шоу–бизнеса вернулся на драматическую сцену и сыграл главную роль в спектакле Театра имени Пушкина «Одолжите тенора». Едва закончилась церемония, Лазареву позвонила и поздравила его сама Пугачева. Но дебютом эту роль можно назвать с большой натяжкой, так как по окончании Школы–студи МХАТ Лазарев сыграл заметную роль в спектакле Романа Козака «Ромео и Джульетта». А именно — Ромео.

За вклад в театральную жизнь российской столицы премию дали болгарину Александру Морфову, который в Ленкоме поставил «Пролетая над гнездом кукушки». В ответ Морфов вспомнил, что его учительница не уставала повторять, что самая главная часть актера — его нравственность. А она знала толк в театральной профессии, так как сама училась в Москве. Еще одну статуэтку за работу в этом спектакле отдали художнику Давиду Боровскому, для которого сценография «Кукушки» стала последней работой.

За лучшую женскую роль наградили Веру Алентову («Счастливые дни»), тут же признавшуюся, что это — первая театральная премия в ее жизни. И назвала «Турандот» премией быстрого реагирования. Вручал ей хрустальную статуэтку Алексей Баталов. Он сказал: «Мы помним, когда на сцене ничего нельзя было, и дожили до времен, когда на сцене можно все. Это — счастье, хотя мне и то не нравилось, и это не нравится».

За спектакль «Трамвай «Желание» Генриетта Яновская стала, по версии Турандот, лучшим режиссером сезона.

Лучшим актером Турандот назвала Евгения Миронова («Господа Головлевы», МХТ), который с Авангардом Леонтьевым приехал в середине церемонии, так как в этот вечер они играли спектакль «№ 13». А теперь Леонтьев, когда–то учивший Миронова театральной профессии, прочитал целый торжественный спич в честь любимого ученика. А Миронов, для которого нынешняя «Хрустальная Турандот» была уже не первой («Но приятно, как в первый раз», — признался актер), слова благодарности обратил к худруку Табакову: «Сегодня очень мало мест, где могут перенести премьеру, когда она не готова».

Лучшим спектаклем назвали «Рассказ о семи повешенных» в Табакерке, а премию за честь и достоинство патриарх Владимир Зельдин передал в руки Льва Дурова. В связи с последними событиями вышло, будто бы Дурова наградили за отказ продолжить руководство театром на Малой Бронной. Впрочем, искать дополнительные смыслы, как верно сказал Табаков, в «Турандот» не следует. Хотя выбор лауреатов можно назвать вполне профессиональным.

Григорий Заславский, газета «Независимая газета»

Принцесса быстрого реагирования

Принцесса быстрого реагирования
Вручена театральная премия «Хрустальная Турандот»

В усадьбе «Кусково» прошла церемония вручения московской театральной премии «Хрустальная Турандот». Вместе с персонажами театральной Москвы гулял по аллеям парка и умирал от духоты в главном зале кусковского дворца РОМАН Ъ–ДОЛЖАНСКИЙ.

Ритуал вручения театральной премии «Хрустальная Турандот» сложился не сегодня и меняться ему ни к чему. Поздний летний вечер в усадьбе «Кусково». Сначала фланирование общественности по аллеям парка под звуки оркестра, лобызания и позирования фотографам, потом сдобренная музыкальными номерами церемония раздачи долговязых, мутноватого хрусталя статуэток, по окончании которой — богатый фейерверк над большим прудом, и наконец, банкет у стен усадебной оранжереи. Не долго и не коротко: приглашают в «Кусково» к девяти вечера, а последние гости раскланиваются во втором часу ночи. Так что неудивительно, что вопрос «кто получит» волнует гостей церемонии не больше, чем вопрос «а пойдет ли дождь». В минувшее воскресенье гроза весь вечер ходила по кругу, несколько раз с неба на «Кусково» угрожающе покапало, но в конце концов небеса смилостивились над деятелями театра.

Непринужденность праздника не дает предъявлять слишком строгие требования к процедуре выбора победителей. Имена номинантов не оглашаются, и действительно ли члены общественного жюри (несменяемые Екатерина Максимова, Петр Тодоровский, Андрей Макаревич, Юрий Черниченко, Анатолий Приставкин) посмотрели все лучшие спектакли минувшего сезона, никого особенно не волнует. Все знают, что распорядителем премии остается Борис Беленький — человек, который «Турандот» когда–то придумал и до сих пор ее организовывает, не обременяя затратами ни один из уровней госбюджета. Объявляя со сцены имена лауреатов, он называет награду высшей премией Москвы. Эту слабость господину Беленькому все прощают, потому что у «Турандот» на самом деле есть два важных достоинства, к «высоте» никакого отношения не имеющие. 

Во–первых, эта премия старейшая, сейчас ей исполнилось 15 лет, а в современной России, где все исчезает быстрее, чем появляется, любая устойчивая традиция кажется ценнее, чем сиюминутная «престижность». Во–вторых, премия (благодаря облегченности процедуры) самая оперативная: сезон еще не завершился, а первые итоги уже подведены. Вера Алентова, награжденная статуэткой за лучшую женскую роль сезона (спектакль «Счастливые дни» в Театре имени Пушкина), метко назвала «Турандот» премией быстрого реагирования. 

Две дамы, поднимавшиеся на сцену за наградой (второй, после госпожи Алентовой, была режиссер Генриетта Яновская, награжденная за спектакль «Трамвай «Желание» в руководимом ею столичном ТЮЗе), создали некоторую неловкость для сценария церемонии. Дело в том, что всех лауреатов премии представляли в соответствии с сюжетом сказки Карло Гоцци как женихов китайской принцессы. Впрочем, ведущие церемонии эту гендерную двусмысленность игриво микшировали. Турандот, как и в прошлом году, изображала Мария Аронова: капризная китайская принцесса в ее исполнении похожа на самодурную, но душевную русскую барыню, хозяйку «Кусково». Местного свата, нахваливающего потенциальных женихов, играл Александр Адабашьян. Фигурки Турандот лауреатам передавали Олег Табаков, Павел Лунгин, Николай Сванидзе, Владимир Зельдин, Алексей Баталов.

Женихи были предложены хоть куда, во всяком случае, в полном соответствии с выкладками театральных критиков. Бывший smashист Сергей Лазарев назван лучшим дебютантом за роль в самой культурной из коммерческих новинок московской афиши, спектакле Театра имени Пушкина «Одолжите тенора». Режиссер Миндаугас Карбаускис вывел на сцену всех участников спектакля «Рассказ о семи повешенных», ставшего, по версии Бориса Беленького, лучшим спектаклем завершающегося сезона. Награду за лучшую мужскую роль получил Евгений Миронов – Иудушка из спектакля Кирилла Серебренникова в МХТ «Господа Головлевы». Решение, можно сказать, предопределенное. Но как резюмировал вручавший премию господину Миронову его бывший педагог актер Авангард Леонтьев, «хотя премии за Женей буквально гоняются, он и играть не начинает хуже, и человеком остается хорошим».

Еще господин Адабашьян настойчиво предлагал госпоже Ароновой кандидатуру другого хорошего человека Льва Дурова. Она все отнекивалась, но в конце концов, разумеется, сдалась, потому что господин Дуров (и это все знали заранее) должен был получить премию в номинации «За честь и достоинство». Вторую награду с обобщающей формулировкой получил много работающий в России болгарский режиссер Александр Морфов — «За вклад в театральную культуру Москвы». Поводом для награждения, однако, стал вполне конкретный спектакль нынешнего сезона — «Затмение» в «Ленкоме». Той же постановке отдали «Хрустальную Турандот» за лучшую сценографию. Но премию принимал не лауреат Давид Боровский, а его вдова — и это был единственный печальный момент за весь вечер.

Роман Должанский, газета «Коммерсант»

Коза в фате

Коза в фате

Вчера в Кускове вручали «Хрустальную Турандот»

«Турандот» дожила до возраста невесты — до 15–летия. Это московская частная театральная премия ассоциации «Музы свободы» под руководством Бориса Беленького. Ее любят за приятную церемонию с фейерверком в усадьбе Кусково под конец сезона. Но главное — за относительную непредвзятость и точность оценок «непрофессионального» жюри, в которое входят Екатерина Максимова, Петр Тодоровский, Николай Петров, Юрий Черниченко, Андрей Макаревич и Анатолий Приставкин. 

По сюжету церемонии принцессе сватают женихов, но она отказывает и тем, и этим — «и Захарову, и Райкину, и Зельдину дважды» — и лишь раздает свои хрустальные изваяния новым лауреатам — актерам, режиссерам и художникам.

На 15–й церемонии удалось выдать замуж даже козу, но только не Турандот. По дорожкам кусковского парка между столиками с ананасами в шампанском покорный ослик возил в свадебной тележке белую козочку в фате и подвенечном платье и черного козла во фраке. Козел иногда гордо блеял, презрительно поглядывая на окружающих. Коза какое–то время сидела смирно, как и положено девушке, но потом осмелела и стала настойчиво целовать своего рогатого суженого.

Светские фотографы, позабыв про театральных VIP–персон, бросились снимать козлиную свадьбу с прытью папарацци.

А Турандот (роскошная — в смысле и форм, и содержания — Мария Аронова) вновь осталась в старых девах. «Сватом» к ней на сей раз был приставлен ироничный Александр Адабашьян. Его персонаж все гнул на Льва Дурова (лауреат премии «За честь и достоинство»), но Турандот скрупулезно разбиралась с другими претендентами. Награждение лауреатов перемежалось музыкальными шлягерами самой высокой пробы: от классического коктейля в исполнении Даниила Крамера и его джаз–трио до ровесницы «Хрустальной Турандот» — 15–летней стройной и голосистой красавицы Стеллы Егитян.

В качестве руководства к действию третий год подряд Турандот выбирала газетные рецензии. 

Сокращенные, перетасованные и на особый манер прочитанные цитаты производили довольно курьезное впечатление. Тем не менее выбор Турандот во многом совпал с выбором злосчастных критиков. Так в их рейтинге весь сезон соревновались между собой за право первенства «Трамвай «Желание» из МТЮЗа и «Рассказ о семи повешенных» из «Табакерки».

И вот «Хрустальную Турандот» получила Генриетта Яновская за лучшую режиссуру и весь актерский состав во главе с Миндаугасом Карбаускисом за «Рассказ о семи повешенных» — лучший спектакль. Дабы справедливость восторжествовала окончательно, болгарину Александру Морфову, поставившему в «Ленкоме» «Затмение», вручили приз за вклад в русскую культуру. Его славу (посмертно) разделил художник Давид Боровский. 

Лучшим дебютантом Турандот назвала Сергея Лазарева («Одолжите тенора» в Театре им. Пушкина). И ошиблась — Лазарев дебютировал в роли Ромео. Олег Табаков, награждавший Лазарева, сделал сомнительный комплимент и премии («Трудно понять, против кого дружит»), и спектаклю («Я видел его полтора раза»).

Лучшей актрисой назвали Веру Алентову («Счастливые дни» в той же «Пушке»): «Я, как и мой молодой коллега по театру, получила театральную премию впервые». Лучшим актером назвали Евгения Миронова («Господа Головлевы» в МХТ).

А потом сват дорвался до своего претендента. Лев Дуров отшутился с блеском:  «Года два назад представитель одного фестиваля сказал мне, что я стою в очереди на честь и достоинство. А что, за этим стоят в очереди? — спрашиваю. Он обиделся. А ночью мне приснился кошмарный сон. Морозная зима, длиннющая очередь в магазин эпохи моего детства. А на магазине надпись «Мясо, рыба, честь и достоинство». И продавщица кричит: «Мяса и чести нет, остались достоинство и рыба». И представьте, звонят мне на днях, поздравляют с «честью и достоинством». Я сразу голос слушаю — вдруг Шурик Ширвиндт. Он меня однажды в Белый дом вызвал за наградой. Я приехал, а там Шура стоит, опираясь рукой на дверцу машины: «Приехал все–таки, дурачок».

Турандот посчитала, что и последний жених для нее не подходит — слишком молод. А значит, через год все повторится сначала: Кусково, фейерверк, Турандот и вереница ее «женихов», претендующих на звание лучших в сезоне.

Ольга Фукс, зазета «Вечерняя Москва»

Турандот показала козу

Турандот показала козу
Китайской принцессе сосватали целое созвездие

15–я церемония вручения высшей театральной премии «Хрустальная Турандот» прогремела изысканно–пышным фейерверком в «Кусково», музее–усадьбе графа Шереметева, где в свое время блистала его невеста, актриса Прасковья Жемчугова, будущая графиня Шереметева. Число фаворитов сказочной китайской принцессы пополнилось на восемь.

Кусково словно по заказу сухое на фоне промокшего соседнего Выхина. В парке среди статуй римских богов, муз и граций мерно прогуливаются служители оных. Светский раут под звуки венского вальса и соло на саксе. Дамы блистают нарядами, кавалеры — маститостью: Зельдин, Этуш, Тодоровский–старший, Баталов, Табаков, Жванецкий, Дуров под руку с Герасимовым. Знаменитости вкушают аромат свежих пионов, а также шампанское с коньяком.

А вот и жених с невестой в открытом фаэтоне. Ба! Да это ряженые козел с козой. Похоже, символизируют церемонию сватовства к Турандот.

 — Откуда животина? — спрашиваю у кучера во фраке.

 — Козы из цирка с Вернадского.

В зеркально–золоченой зале с небесными фресками начинается сватовство женихов к принцессе. Этот «мучнистый рафинад», располневший на русских «блинах, пельменях и осетрах», второй год подряд в костюме от Аллы Коженковой представляет Мария Аронова. Гоголевскую сваху — Александр Адабашьян, ставший циничным сватом в белом. Дань крепостным актерам отдается виртуозной игрой на большой балалайке и трещотке, под конец раздухарившиеся «потешники» с кантри переходят на блатную «Мурку». Ну чем не намек на театральную коза ностра в лице неизменного жюри премии, выбирающего лауреата тайно и сообща?

Именитые лауреаты получают из рук дородной красавицы комплимент: прозрачную, как слеза, копию Турандот в конусообразной шляпке. Каждый, выходя на сцену, признается в любви к своей профессии и дочери китайского императора. Самое громкое признание — молчание актерского ансамбля из спектакля Карбаускиса «Рассказ о семи повешенных». Олег Табаков, вручая приз экс–смешевцу Сергею Лазареву, подметил очаровательность спонтанной реакции происходящего: «Непонятно, с кем дружат, кто дал, кто взял». Патриархам российской культуры Льву Дурову и Владимиру Зельдину зал рукоплескал стоя. Лев читал стихи:

Держу в объятьях Турандот.
А почему мы с ней печальные?
А продолженья рода нет.

Михаил Жванецкий признался, что больше любит в театре смысл, а не развлечение. Авангард Леонтьев, вручая хрустальную копию Турандот Евгению Миронову, прибывшему в Кусково из Театра им. Моссовета, где сейчас МХТ играет свой знаменитый «№ 13», рассказал, как Миронов трепетно целует табличку в гримерке с надписью «Здесь гримировалась Фаина Раневская».

 — Вы за театр в ответе! — финальная фраза «Турандот–2006».

Кто и за что получил «Турандот» в сезоне 2005/2006

«За честь и достоинство» — Лев Дуров; «Лучший режиссер» — Генриетта Яновская, «Трамвай «Желание»; «Лучший спектакль» — «Рассказ о семи повешенных», реж. Миндаугас Карбаускис; «Лучший актер» — Евгений Миронов, Иудушка Головлев, спектакль «Господа Головлевы», реж. Кирилл Серебренников; «Лучшая женская роль» — Вера Алентова, Вини, «Счастливые дни», реж. Михаил Бычков; «Лучшая сценография» — Давид Боровский (посмертно), «Затмение»; «Иностранный режиссер за вклад в развитие театрального искусства» — Александр Морфов, «Затмение»; «За лучший дебют» — Сергей Лазарев, ассистент директора «Кливленд Гранд Опера», «Одолжите тенора!».

Оксана Герасимова, газета «Московский Комсомолец»

Тополиный пух, жара, хрусталь

Тополиный пух, жара, хрусталь
Первая театральная премия Москвы отметила свое 15-летие

Для пленэрных мероприятий столица наша оборудована плохо. Тем не менее «Хрустальная Турандот» в парке «Кусково» — это традиция, без которой июнь — не июнь и театральный сезон кажется оборванным на полуслове.

Главное достоинство «Турандот» заключается в том, что отсматривает спектакли и выбирает лауреатов абсолютно не театральное, хотя и чрезвычайно представительное жюри. Петр Тодоровский, Екатерина Максимова, Анатолий Приставкин, Юрий Черниченко, Андрей Макаревич. .. — ясно, что на этих людей, во–первых, трудно влиять, а, во–вторых, они не станут лоббировать «нужные» кандидатуры, поскольку профессиональные интересы жюриоров находятся в смежных, параллельных или вовсе перпендикулярных драматическому театру областях.

Внешние прелести «Турандот» очевидны. Это едва ли не единственное театральное мероприятие, которое можно считать светским — в полном и лучшем смысле слова. Не тысяча взопревших гостей в тесном зале, а 250 персон на свежеподстриженных газонах графской усадьбы. Минут сорок бомонд вентилирует легкие, пьет шампанское и общается, а фотокоры всевозможных изданий усиленно изображают из себя папарацци. Затем через анфиладу опять–таки графских апартаментов по войлочной дорожке — чтобы каблучками не попортили паркет — все направляются в парадный зал. Здесь, среди купидонов, лепнины и позолоты, проходит сама церемония. По окончании — фейерверк, от которого привычно содрогаются несколько новогиреевских микрорайонов, и банкет под сводами графской оранжереи. На метро к «Турандот» и обратно мало кто ездит, так что посиделки затягиваются до глубокой июньской ночи. Или до ранней июньской зари.

«Кусково» — колыбель русского театра (одна из колыбелей), здесь когда–то Прасковья Жемчугова получила вольную за талант и за красивые глаза, и бессменный президент «Хрустальной Турандот» Борис Петрович Беленький не забывает с гордостью помянуть, что является полным тезкой первого хозяина усадьбы. Нынешний представитель славной фамилии — Петр Шереметев — живет в Париже. А мы фланируем по его родовому гнезду в гламурных босоножках…

На сей раз темные аллеи принимали Михаила Жванецкого и Светлану Сорокину, Клару Новикову и Леонида Каневского, Павла Лунгина и Марию Миронову, а также бутовского героя Николая Сванидзе. Что касаемо театральных деятелей, легче перечислить, кого в Кускове не было. Народные кумиры демонстрировали сильно постаревшие лица и сильно омолодившийся состав жен — подчеркивая, что духом они во всяком случае тверды. Тем не менее аромат светлой грусти в воздухе витал (или это была агония отцветающих пионов?), и оркестр на балконе ностальгически наигрывал «Yesterday»…

По–настоящему взгрустнулось чуть позже — когда приз за лучшую сценографию (спектакль «Затмение», театр «Ленком») вышла получать вдова великого художника Давида Львовича Боровского…

В Кусково никого не заманивают просто так, чтобы какой–нибудь мэтр ушел отсюда с пустыми руками и ожесточенным сердцем. В каждой номинации один претендент, он же лауреат, но весь список оглашают только на церемонии. Единственное, что известно заранее, — кому достанется пафосный приз «За честь и достоинство». На сей раз его получал ньюсмейкер прошлой недели Лев Дуров. Уйти с поста главного режиссера Театра на Малой Бронной — решение, напрямую связанное для Льва Константиновича с понятиями профессиональной чести. Простое, но гордое достоинство Дурова эффектно оттенялось на сцене вальяжным, аристократическим достоинством вечнозеленого Владимира Зельдина…

Статуэтку за лучший дебют отдали перебежчику из поп–лагеря, бывшему smash'евцу Сергею Лазареву. Повод — роль Макса в комедии «Одолжите тенора», которую критики окрестили «№ 13» Пушкинского театра. Премию вручал Олег Табаков, видевший «Одолжите тенора», по его собственному признанию, «полтора раза». Выбор вручанта был тщательно продуман — Лазарев ведь заканчивал Школу–студию МХАТ. А что они с Табаковым оба явились в Кусково в пинковых сорочках — это чистое совпадение. Гармония душ.

Вторым триумфатором (триумфаторшей) «Пушки» стала Вера Алентова («Счастливые дни»). Хрусталь Алентовой передавал из рук в руки Алексей Баталов, и публика с восторгом перешептывалась, что годы, вполне естественно изменив Гошу, оказались не властны над его Катериной. 26 лет миновало с тех пор, как вышел легендарный фильм, а госпожа Алентова выглядит едва ли не ровесницей собственной дочери…

Лучшая мужская роль — Иудушка Головлев в трактовке Евгения Миронова. «Турандот» Миронову вручал Авангард Леонтьев, для чего оба примчались на край Москвы, только–только отыграв последний в этом сезоне «№ 13». Поддержать коллегу приехал и постановщик мхатовских «Господ Головлевых» Кирилл Серебренников. Правда, особых поздравлений Миронов не дождался — его наградам мы давно уже счет потеряли. Если переписать их столбиком, получится свиток такой длины, что худенького Женю можно будет опоясать два раза…

Лучший режиссер — худрук ТЮЗа Генриетта Яновская, спектакль «Трамвай «Желание». След на московских подмостках — болгарин Александр Морфов, поставивший «Затмение». Лучший спектакль сезона 2005/06 — «Рассказ о семи повешенных». Опять–таки хозяйство Олега Табакова, правда, на сей раз подвальное. Поздравлять актерский состав и режиссера «Повешенных» Миндаугаса Карбаускиса вышел Михаил Жванецкий — видимо, чтобы уравновесить мрачность самой вещицы. Шуток от классика марксизма–юморизма однако не дождались: Жванецкий, сам себе противореча, признался, что по театрам теперь практически не ходит, и тут же обвинил современную публику в легкомысленности…

За 15 лет на «Хрустальной Турандот» изменилось многое. Причем в лучшую сторону. Изменилась и сама принцесса, главная героиня церемонии. Кукольных, но безликих красоток отодвинули ради великолепной Марии Ароновой — актрисы, которой в новом поколении равных нет. Роль свата при китайской капризуле на сей раз исполнял Александр Адабашьян. Сватовство успехом не увенчалось, Турандот ведь «хроническая холостячка». В этом — залог нашей встречи через год. Там же, тогда же.

Елена Ямпольская, газета «Известия»

Андрей Смоляков: «Театр — это место, где необходимо совершать над собой волевые усилия»

Андрей Смоляков: «Театр — это место, где необходимо совершать над собой волевые усилия»

Андрею Смолякову — одному из «отцов-основателей» Табакерки, или «подвала», как любит называть свое детище его создатель, уже в юности пришлось познать на своей шкуре все «прелести» советской бюрократической системы. В свое время Олегу Табакову с питомцами по ГИТИСу чиновники не позволили организовать свой театр, хотя их первые спектакли — «Маугли» и «Две стрелы» — успели прогреметь на всю Москву. Кстати, ради заглавной роли в первом из них юный Смоляков бросил знаменитую Щуку и перекочевал в ГИТИС к «подозрительному» Табакову. По злой воле чиновников от культуры студийцы разошлись кто куда. Андрей пробовал себя в разных театрах, но, как только студию разрешили открыть, тотчас вернулся к учителю и вместе с друзьями буквально своими руками построил знаменитый теперь «подвал». С тех пор много воды утекло, «подвальные» артисты играют при аншлагах в тысячных залах. Андрей Смоляков стал бесспорным премьером своего театра, народным артистом России, лауреатом Государственной премии. Но главное — то, что каждая его роль всегда становилась событием театральной жизни, будь то Актер в «На дне», майор в «Отце» Стриндберга, Брюскон в «Лицедее» Бернхарда, Хлудов в булгаковском «Беге» etc., etc. Внес он свою лепту и в процесс постепенного «сращивания» «Табакерки» и МХТ им. А. П. Чехова. На его творческом счету в главном драмтеатре страны — несколько роскошных ролей, в числе которых Одноглазый в «Кабале святош» и Лопахин в «Вишневом саде» в постановке Адольфа Шапиро. Андрей активно снимается в кино, занявшись этим полезным делом еще в студенчестве. В его багаже больше пятидесяти фильмов.

 — Андрей, вы в профессии уже больше 25 лет. Совпадают ли ваши ранние юношеские романтические представления об актерской профессии с жизненными реалиями?

 — Наверное, каждый человек со стороны романтически относится к актерской профессии. В представлении многих она овеяна флером чего-то радужного и безмятежного. Но это — от неведения, на самом деле все сопряжено с работой, которая порой нечеловечески непосильна. Я говорю и о физической ее сложности, и о внутренних духовных мытарствах. Например, когда я читал пьесу «Отец», которую Олег Павлович взял в репертуар специально для меня, мне было очень интересно исследовать ее психологические коллизии. Но в процессе погружения в нее на репетициях я уже через две недели, приходя домой, буквально орал: «Зачем этот Стриндберг лезет ко мне в душу?!» Ведь каким бы ни был персонаж, все равно это копание в себе. Работая над ролью, мы, конечно, подглядываем, наблюдая других людей, и находим какие-то черты внешнего облика. Но все остальное — изнутри. А это требует колоссальных психофизических затрат, особенно в таких случаях, как со Стриндбергом.

 — Но это ведь потом как-то компенсируется?

 — Да, конечно. Вот кричат зрители «браво» — и можно через пять минут идти играть снова. А если нет этого взаимообогащения актеров и зрителей, тогда плохи дела: и зритель недоволен, и артисты — как выжатые лимоны.

 — Как же тогда быть с кино, где вообще нет никакой обратной связи?

 — Кино нас — актеров — выжимает как губку. Поэтому точно знаю, что работать только в кино я долго не смог бы. Я бы тогда за двадцать лет растерял все, что мне дали мама с папой. А театр — это и постоянный тренинг, и положительные эмоции. 

 — Чего в этой профессии больше: радостей или горестей?

 — Эта профессия отнимает очень многое, но и дает очень много полезного. Например, не напьешься в публичном месте, чтобы никто потом не сказал: дескать, видели вашего, этого… он там под забором валялся. (Смех.)

 — Вы, судя по всему, обладаете твердым и независимым характером. А профессия актера считается зависимой. Не возникает ли диссонанс?

 — Возникает, конечно, чего скрывать… Потому что порой твои представления о том, что ты должен делать в театре, не совпадают с мнением людей, которые определяют твою занятость. Как это в течение двадцати с лишним лет происходит у нас с Олегом Павловичем. Поэтому компромисс неизбежен. Надо с честью выходить из таких ситуаций, учитывая, что это — моя работа. Ведь репертуарный театр — это «производственное предприятие», которое выпускает «продукт» под названием спектакль.

 — А как же тогда быть с такой непростой штукой, как вдохновение?

 — Не продается вдохновение, но можно рукопись продать. (Смех.)

 — Один московский актер сказал мне, что ему в его театре комфортно. И что это хорошо. Другой — известный питерский артист — заявил, что, как только почувствовал комфорт, работая в академическом театре, тотчас сбежал из него. Кого из них вы бы поддержали?

 — Абсолютно солидарен с питерским коллегой. Театр Табакова для меня и для всех нас — дом, потому что мы строили его своими руками. В этом доме я в определенной степени профессионально защищен. А если мы будем туда приходить, образно говоря, в домашнем халате и тапочках и делать все, что нам хочется, это будет расхолаживать. И даже развращать. Потому что театр — это то место, где ты должен совершать над собой волевые усилия. Нельзя выходить на сцену разминочным шагом.

 — Ваша «Табакерка» стала солидным репертуарным театром. Не утрачивается ли в связи с этим чувство студийности?

 — Чувство студийности остается в человеческих взаимоотношениях. В 1980-м это была действительно студия. Мы сами были осветителями, радиооператорами, мыли полы и унитазы, ставили декорации, работали в гардеробе, если не были заняты в спектакле. Без такого состояния души мы бы не сыграли ни «Маугли», ни «Две стрелы». Наше братство давало дополнительную краску спектаклю: между людьми было помимо происходящего на сцене еще что-то очень важное. Потом появились люди, ответственные за полы, унитазы и вешалки. Мы стали заниматься только своей работой. Но теплое, «студийное» чувство еще осталось. Это и позволяет нам так долго жить. Ведь официально театру скоро двадцать лет! Если бы мы сами не поддерживали это хорошее чувство, то уже давно издохли бы…

 — Несмотря на это чувство единства, мне всегда казалось (может, виной тому — ваши мрачноватые персонажи), что вы как-то отделены от основной массы и напоминаете «одинокого волка»… Это не так?

 — Нет, не думаю, что это черта моего характера. Скорее всего, это действительно предопределено теми персонажами, которых мне приходится играть. Они люди одинокие, замкнутые. А я, как мне кажется, «белый и пушистый». (Смех.) При этом — контактный и реально живущий на земле человек.

 — И тем не менее, когда мы с вами беседовали лет пять назад, мне казалось, что вы были настроены более оптимистично. В частности, с восторгом отзывались о молодом Миндаугасе Карбаускисе и своей совместной работе с ним. Прошло пять лет, и ни в одной из его последних работ вы не заняты. (Хотя замечу в скобках, что, например, роль Астрова написана Антоном Павловичем как будто специально для вас.)

 — Миндаугасу не понравилось то, что я много снимаюсь в кино. И я с ним солидарен в этом смысле. Да, я снимался в кино во время репетиций «Дяди Вани». Были даже ночные съемки. И хотя не позволял себе опаздывать на репетиции, кондиции мои были не самые творческие. Так мы репетировали недельку, а потом Миндаугас сказал: «Давай-ка мы друг от друга отдохнем». Но нет худа без добра: сыграл Лопахина.

 — Вот мы добрались и до вашей «главной» роли последних лет. И вначале не совсем обычный вопрос: присутствует ли в вашей трактовке этого персонажа некая полемика с другим знаменитым артистом, вашим коллегой по «Табакерке»?

 — Да нет, ну чего нам с Женей Мироновым мериться, кто лучше, кто хуже?! Он замечательный артист. И я неплохой. (Смех.) Тем более что у руля того и другого спектакля стоят абсолютно разные фигуры: там Някрошюс, у нас — Адольф Шапиро. Это — два абсолютно разных театра, и зрителю выбирать, что ему ближе. А соперничества не было, потому что это такая замечательная роль! Мы играем спектакль уже два года, но каждый раз, репетируя, что-то пробуем и всегда открываем что-нибудь новое. Кроме того, у меня там великолепные партнеры, прежде всего Рената Литвинова. С ней играть удивительно легко. Ко всему прочему, рядом с красивой Женщиной всегда чувствуешь себя Мужчиной. Сергея Дрейдена я и раньше знал по работам в кино, он превосходный артист!

 — То есть вы не воспринимаете их как неких пришельцев-гастролеров?

 — Абсолютно нет! Мы одна компания. Долго не видевшись, мы с радостью общаемся на репетициях и потом играем спектакли. Кроме того, нас объединяет прекрасная пьеса.

 — Я три раза видел ваш «Вишневый сад», и это были три разных спектакля. Он удивительно зыбкий, летучий, как сценография великого Давида Боровского. Вы это чувствуете изнутри?

 — Да. Это, наверное, объясняется тем, что Адольф Яковлевич всегда оставляет какой-то «воздух» для актера, и это замечательно! Сравню это с автомобильной трассой, на обочинах которой есть места для стоянки, куда можно отойти, что-то обдумать, попробовать, а не только мчаться с бешеной скоростью. Миндаугас Карбаускис каждый раз говорит мне перед спектаклем «Лицедей»: «Не забывай о сегодняшнем дне, возьми его с собой на сцену». То же происходит и в «Вишневом саде».

 — Очень радостно, что продолжается ваше сотрудничество с Адольфом Шапиро…

 — Я очень люблю работать с Адольфом Яковлевичем. Он, во-первых, интеллигентный, во-вторых, очень одаренный, а в-третьих, профессиональный человек. Он Режиссер. Редко о ком можно сказать такие слова.

 — Ваших давних персонажей — Брюскона, Хлудова и других — вы играете с таким же азартом и вдохновением, как Лопахина? Или вам приходится себя «заводить»?

 — Скажу без пафоса и без ложной скромности: на эти роли и «заводиться» не нужно. Просыпаешься утром, вспоминаешь, что тебе предстоит сегодня играть «Бег», «Лицедея» или «Вишневый сад», и ты уже заряжен!

 — А «На дне»?

 — Ну Актер — это вообще особая статья. Я уже сто раз рассказывал, что поначалу отказывался от этой роли. Про нее скажу так: это насильственно доставшаяся мне роль, которая стала любимой и продолжает таковою быть.

 — А драматурги — авторы тех пьес, что вы назвали, — не «вынимают из вас душу» так же, как Стриндберг?

 — Эти — нет. Хотя здесь тоже есть определенный надрыв, но Стриндберг — это все же отдельная история в моей театральной жизни. Там ведь и сама история «больная».

 — Евгения Павловна Симонова тоже всегда с трепетом и даже некоторым ужасом вспоминает этот спектакль и свою роль…

 — Женя замечательно играла. И партнерша она чудная!

 — Вам везет на партнеров или у вас есть какой-то секрет налаживания с ними контакта?

 — Мне кажется, что я нормальный человек, умеющий общаться. И смею надеяться, что со мной людям легко. А во время работы, если даже что-то и возникает, то я не лезу на рожон. А как говорил Ушастый — герой пьесы «Две стрелы»: «Если я не нравлюсь, значит, я сам в этом виноват». (Смех.)

 — Вы в большинстве своих ролей очень сдержанны и редко позволяете себе открытую эмоцию. Это ваш творческий принцип, кредо или виной тому персонажи?

 — Не знаю, вам со стороны виднее… Но если есть возможность «выдать по полной», как, например, в «Лицедее», то я позволяю себе. В этой связи всегда вспоминаю, как мне, когда я уже повзрослел, на репетиции «Камеры обскура» Табаков сказал: «Андрей, уже пришло такое время, когда не надо суетиться на сцене. Если раньше надо было попрыгать, поскакать, то сейчас уже можно остановиться и осмотреться».

 — Да, теперь вы уже настоящий мэтр, вас даже пригласили быть в составе жюри последней «Золотой Маски». Это было поучительное занятие?

 — Во-первых, это было ужасающе тяжелое занятие. Я перед фестивалем со страхом прикидывал, как смогу все посмотреть. Потому что это попало на активный съемочный период. Но я «изощрился» и посмотрел все…

 — … и, как мне казалось, не были особенно радостны?

 — Да уж… Но это была полезная штука, она меня встряхнула. Потому что этот «срез» нашей театральной жизни меня очень удручил. До такой степени, что хоть уходи из профессии! Меня это не то что не порадовало, мне мало что показалось интересным. Кажется, что идет бурная театральная жизнь, критики о чем-то пишут, хвалят, ругают, люди спорят, обижаются друг на друга, а пойдешь, посмотришь: пена есть, а сути нет. Даже у маститых. Исключение составляет спектакль Валерия Фокина в Современнике. «Шинель» — это, как минимум, огромный повод поговорить о театре. А игра Марины Нееловой — это отдельная статья!

 — Я видел вас в антракте спектакля одного театра «На дне», у вас даже руки дрожали. Наверное, к пьесам, которые вошли, так сказать, в плоть и кровь, у вас вообще особое отношение?

 — Я даже не смогу произнести фамилию этого петербургского режиссера. Его спектакль — это просто за гранью добра и зла. Я уже не буду говорить о каких-то «фекальных» вещах, но когда Актер на сцене произносит несколько монологов и читает стихи, а потом говорит, что у него с памятью плохо, я понимаю, что меня считают за идиота. Убивает «концептуальность». Концепция становится понятна через две минуты, а дальше смотреть нечего. Дальше — наркотический угар, актерские задницы и т.д.

 — Теперь пришло время поговорить о месте кино в вашей жизни. В вашем послужном списке больше пятидесяти ролей. Есть ли среди них такие, которые вы будете помнить очень долго?

 — Если говорить о последних десяти годах, то я, конечно, всегда буду помнить «День рождения Буржуя», где сыграл Кудлу. Для меня это была первая проба в ранее незнакомой стилистике. Прямо удивительно, что это так понравилось зрителям. Мне также очень дорога роль в фильме Егора Кончаловского «Побег», особенно помнится финальная сцена, которую мы играем с Женей Мироновым. Думаю, что там у меня тоже получилось что-то новое в профессиональном смысле. Примечательной стала роль профессионального киллера в восьмисерийном фильме «Потерявшие солнце», который прошел на канале «Россия». Несмотря на жуткую профессию героя, роль пронизана какими-то очень интересными мотивациями, я ею очень дорожу. Ну и если говорить о последних десяти годах, то отдельной статьей для меня стал сериал «Охотники за иконами». Потому что в кои веки я в нем сыграл положительного героя. (Смех.)

 — Действительно, почему все время какие-то мрачные, маргинальные типы?

 — А это очень увлекательно! Да и зрителей дурачить тоже интересно. (Смех.)

 — Кино вас творчески насыщает или это некое «поточное производство»?

 — Нет, это, конечно, прежде всего творческий акт.

 — То есть вы с удовольствием идете на жертвы, на ночные съемки и т.д. И не только ради того, чтобы «рукопись продать»?

 — Только ради этого я вообще не умею… Здесь должна быть гармония. 

 — В театре в вашем репертуаре — сплошная классика. А в кино вроде маловато…

 — Вообще не было! И очень жалко. Сыграл только в «Дубровском», да и то персонажа, которого нет у Пушкина. Роль Тимохи сценарист и режиссер Слава Никифоров написал специально для меня.

 — Есть ли какие-то тайные актерские мечты, а может быть, даже планы в деле «дальнейшего освоения» классики?

 — Ни один актер вам не скажет, что он хотел бы сыграть в будущем. Я могу назвать только то, что хотел раньше, но уже не сыграю. Это прежде всего Раскольников: тешу себя иллюзией, что мог бы сделать это интересно. И вообще если говорить об авторах, то это Федор Михайлович Достоевский. Еще — Леонид Андреев, Август Стриндберг… Ну то есть те самые, «сумасшедшие». Мне интересны лабиринты человеческих заблуждений их персонажей.

 — А кого из «заблуждающихся» персонажей Достоевского особенно хотелось бы сыграть? Думаю, что вы зря исключили Раскольникова. Театр — искусство условное, играют ведь Заречных и Треплевых в сорок лет! Важно сыграть мысль и душу…

 — Нет, Раскольникова в сорок восемь лет играть нельзя. А если говорить о других произведениях Федора Михайловича, то можно перечислять бесконечно. Это и «Идиот», которого теперь уже в ближайшие десять лет никто не снимет. И «Бесы», которые снимаются, но без меня. И «Братья Карамазовы», которых будут снимать, и тоже без меня.

 — А вы, стало быть, так и будете лежать, как тот камень, под который вода не течет? А на вид вы такой деятельный, решительный…

 — Никогда не буду никого ни о чем просить. Ведь и на театре, и в кино главным лицом является режиссер. И если он тебя не видит, не хочет, то убеждай, не убеждай — ничего не выйдет.

 — Может быть, у режиссера просто нет времени подумать над этим. А намекнуть тому же Карбаускису, и он воскликнет: «Эврика! Да, надо дать эту роль Смолякову!»

 — Нет, по заказу у него не получится. Он должен влюбиться во что-то и захотеть это делать. Вот лет этак через двадцать, когда он набьет руку и станет циничным, можно будет сказать: «Миндаугас, возьми пятьдесят тысяч у.е., поставь со мной спектакль!» (Смех.)

 — Понятно, что он человек очень талантливый. Но ведь не на одном Карбаускисе свет клином сошелся?

 — У меня пока сошелся на одном. Это если говорить о молодежи. А если о маститых, то это Адольф Шапиро, Валерий Фокин. 

 — Знаю, что вы не особенно любите говорить о личном, но я все же позволю себе коснуться этой темы. И в связи с этим вспомню ваш родной Подольск, благодарные жители которого даже открыли в Интернете персональный сайт своего знаменитого земляка. Но ведь, как мне помнится, вы в этом городе в молодости прославились вовсе не на ниве искусства, а благодаря своим спортивным талантам, не так ли?

 — Да, я профессионально играл в волейбол. Однажды, когда чествовали ветеранов-волейболистов, вице-президент федерации Жуков, увидев меня, воскликнул: «А вот идет наша подольская знаменитость!» И он имел в виду вовсе не мои актерские достижения, а волейбол.

 — И как же это угораздило волейболиста стать народным артистом? Наверное, в юности все же одолевали две страсти: спорт и театр?

 — Во-первых, я всегда хотел быть врачом. А во-вторых, до поступления в театральное училище я никогда не был в драматическом театре. Мы с мамой, начиная с моих девяти лет, раза два в месяц ходили в Большой театр, в оперетту, я знал, что такое опера и балет. Ребенком плакал над ужасной судьбой Чио-чио-сан, восторгался Майей Михайловной Плисецкой в партии Китри в «Дон Кихоте». Из оперетт помню «Сто чертей и одна девушка». (Смех.) Поэтому, идя в училище, я не знал, куда шел. Наверное, это было обусловлено больше любовью к кино: мне казалось, что я очень похож на Витю Косых, который играл Даньку в «Неуловимых мстителях».

 — В финале — самый серьезный творческий вопрос: вы счастливы?

 — Да. Я все сделал, что нужно было сделать на сегодняшний день: у меня есть дом, вместе с друзьями построил театр, посадил дерево, моему сыну двадцать два года. Ну и надеюсь еще чего-нибудь сыграть…

Павел Подкладов, газета «Культура»

Плюшкин с харизмой

Плюшкин с харизмой
Спектакль «Похождение», поставленный Миндаугасом Карбаускисом в Театре п/р О. Табакова, полностью соответствует своему названию. Он занимателен, как авантюрный роман, и легок, как каникулярное путешествие. 

К первоисточнику — поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души» постановка относится с беспечностью школьника, бегло листающего обязательную книжку. Торопыга заостряет внимание только на смешном и забавном. Страницы с описаниями природы, философскими размышлениями, страшными пророчествами и лирическими отступлениями переворачивает, не читая. Глядя на сцену, кажется, что и сам Чичиков в гимназические годы был именно таким. 

Сергей Безруков играет Чичикова лукавым пересмешником, воспринимающим жизнь поверхностно и просто. Покупка мертвых душ для него — не более чем игра. Что-то вроде детской забавы, с которой начинается спектакль. Восторженный шалунишка забрасывает за кулисы увесистые кошельки. Дергает за веревочку — кошельки скользят обратно. На них, как плотва на живца, ловится полезный чиновник, сразу же узнающий в проказнике Чичикова. Дальнейшие похождения проходимца так же игривы, задиристы и беззлобны. Карбаускис взялся поставить «Мертвые души» как изящное, развлекательное зрелище. И до малейшей мелочи выполнил все задачи, перед собой поставленные.

Режиссер не дает скучать ни минуту, умело пользуясь многообразными красками и приемами. Спектакль сделан в виде серии картин с похожими сюжетами, но исполненными в разных жанрах и техниках. Пребывание Чичикова в доме четы Маниловых (Алексей Усольцев и Яна Сексте) похоже на сентиментально-пошловатую открыточку. Радушные хозяева то и дело забывают о госте, застывая в долгом поцелуе. А расточающий любезности Павел Иванович — не ловкий делец, а обаятельный херувимчик. 

Раздвигается стена маниловской комнаты, открывая следующую картину (остроумный прием нашел сценограф спектакля Сергей Бархин). Статный и угрюмый Собакевич Бориса Плотникова словно сошел с листов акварелистов-романтиков. Череда сомнений помещика омрачает невесомую легкость чичиковского бытия. Может, поэтому скупщик пустоты вынужден порхать над сценой, как воздушный шарик. 

Сцена с шельмой Ноздревым (Дмитрий Куличков) резка и карикатурна, как быстрый газетный рисунок на злобу дня. Бестолковая Коробочка (Ольга Блок-Миримская), щеголяющая в лоскутных нарядах, явно позирует для яркого лубка (художник по костюмам Светлана Калинина).

Но главное место в этом пестром собрании бесспорно занимает парадный портрет помещика Плюшкина. Не опустившегося старика, а гордого барина. Олег Табаков слегка обозначает черты гоголевского персонажа, намекая на его ворчливость и скупость, мелочность и стариковскую подозрительность. Но характер выписывает совсем другой. Его Плюшкин не страшен, а добродушен, не бесчувственен, но сентиментален. Он трогательно говорит о былом, перебирая портреты друзей и родственников. А решив подарить Чичикову часы, раздумывает не из-за жадности, а из-за какого-то очень дорогого воспоминания. И интриган Чичиков видится рядом с ним мелким карьеристом, ни о чем не имеющим никакого понятия. 

Пролог и эпилог обрамляют спектакль-картину. В начале Чичиков срывает со стены афишу представления о самом себе. В конце погружает всех участников своего похождения в сон. Он мог бы заставить поверить в то, что его не было. Но в спектакле Карбаускиса преобладают светлые тона и радостные эмоции. А видения и фантасмагории страшатся солнечных лучей.

Елена Губайдуллина, журнал «Планета Красота» 

Андрей Смоляков: «Жизнь мной хорошо распоряжалась»

Андрей Смоляков: «Жизнь мной хорошо распоряжалась»

Первые семнадцать лет своей жизни Андрей Смоляков посвятил волейболу. Возможно, закончив спортивную школу, он бы и дальше сражался с соперниками у сетки. Но подвёл рост. 1 м 82 см — для волейбола оказалось мало. И тогда судьбу Андрея решило случайно попавшееся на глаза объявление. 

 — Профессию актёра я выбрал в шутку. Прочитал в газете, что Щукинское театральное училище проводит набор с предварительной консультацией. И тут же сказал маме: «Может, попробовать?!» В ответ узнал, кто я есть на самом деле. Что, мол, у меня ни кожи, ни рожи, а туда только красивых берут. Или по блату. И вообще — что это за профессия такая?

Но при всём этом именно мама записала меня на собеседование. Мы жили в подмосковном Подольске, мама работала учителем. И в тот день ей надо было ехать в Москву на курсы повышения квалификации. Когда она днём вернулась, то сообщила, что в 9 вечера надо быть в училище. Меня послушали и приняли. Так всё произошло в один день: утром — объявление, вечером — собеседование. 

 — Постойте, а как же экзамены?

 — После собеседования художественный руководитель, набиравший курс, сказала: «Будешь у меня учиться». И дальше я сдавал экзамены, не сильно утруждаясь. Тем более что всегда хорошо успевал в школе. Закончил её с одной «четвёркой», остальные — «отлично». Правда, серебряную медаль не получил. К тому времени их уже отменили. Давали только золотые.

 — Вы ведь и в кино попали так же стремительно, как в театральное училище.

 — Для меня было большой неожиданностью, когда на первом курсе, выражаясь современным языком, я прошёл кастинг на главную роль в кинофильме «Целуются зори». Это случилось в 1977 году. У картины была всесоюзная премьера. Её начали показывать одновременно практически во всех кинотеатрах СССР. И, когда я ехал на занятия в институт, то видел, как на Арбате на афише кинотеатра «Художественный» висела моя огромная физиономия, нарисованная художником. Правда, слабо на меня похожая.

 — На что потратили первый гонорар?

 — Купил сестре фортепьяно. Маме — платье. Себе — джинсы. В то время у фарцовщиков они стоили 150 рублей. Заносил их, что называется, до дыр. В обычной жизни надевать их было уже неприлично. Зато они сильно пригодились для роли Маугли в спектакле Константина Райкина, который я начал играть на третьем курсе.

 — В советский период ваша карьера складывалась более чем удачно. А в 90-е годы? Не секрет, что многие актёры в то время, чтобы выжить, занимались извозом, работали официантами, потому что кино снимали мало, а в театре платили копейки.

 — Я был свидетелем того, как наш очень известный актёр получил в Англии престижную театральную премию, а вернувшись вечером в Москву, занялся тем самым частным извозом. Но меня это как-то обошло стороной. Всегда удавалось зарабатывать деньги актёрской профессией.

В этом смысле жизнь мной хорошо распоряжалась. Выдавала всё очень последовательно. Я имею в виду роли в кино и театре. И продолжает выдавать. Грех жаловаться.

 — За успех всегда приходится расплачиваться. В вашем случае — чем?

 — Кровью, потом и слезами. В прямом и переносном смысле. Однажды во время спектакля «Маугли» я сильно разбил голову. На сцену фонтаном брызнула кровь. В таком состоянии я был вынужден доигрывать спектакль. Зрители же были в полной уверенности, что это спецэффект. Или в спектакле «Смертельный номер» я неудачно прыгнул и сломал ногу. Слава богу, это произошло за 10 минут до конца представления. Нога стала распухать буквально на глазах. Это было особенно заметно, поскольку на мне были белые лосины. Люди на первых рядах от подобного зрелища пришли в ужас.

Но все эти «мелочи» не идут ни в какое сравнение с наслаждением, которое актёр испытывает от пребывания на сцене и общения с залом. Я уже не говорю об аплодисментах, которые дороже любых денег. И лучше любых лекарств.

 — Вам случалось надолго «заболеть» ролью, когда она не отпускает и в реальной жизни?

 — Этого нужно избегать. Я строго придерживаюсь правила: вышел со сцены — вышел из образа. В противном случае давно бы уже либо сошёл с ума, либо спился. У меня за последние несколько лет в театре подряд идут «Отец» Стриндберга, где герой кончает самоубийством, потом персонаж Актёр в спектакле «На дне» — всем памятна фраза, что он повесился на пустыре. Далее Хлудов в «Беге», который сходит с ума.

Поэтому я стараюсь не смешивать жизнь сценическую и реальную. Хотя порой актёрская сущность даёт о себе знать в самый неподходящий момент. Я хоронил отца. И на кладбище, перед тем как закрыть крышкой гроб, подошёл его поцеловать. В этот момент у меня каким-то странным образом, доселе абсолютно неизвестным, затряслись колени. Они вытворяли что-то несусветное, живя своей жизнью. Я целовал отца, а внутренний голос мне шептал: «Запомни, как коленки трясутся. Пригодится». В этом весь ужас и вся прелесть нашей профессии. 

 — Многие актёры признаются, что сбросить напряжение после спектакля им помогает алкоголь.

 — У меня папа умер от алкоголя. И я не хочу повторять его судьбу. Напряжение снимаю либо в бассейне (специально нашел спортклуб недалеко от «Табакерки») либо играю в большой теннис. Вот недавно вернулся со съёмок в 5 утра, а в 10 пошёл на корты.

 — В театре, как мы выяснили, вам последнее время достаются роли самоубийц или сумасшедших. В кино — все больше злодеи, киллеры. Положительных героев не предлагают?

 — Как раз последние работы — сплошь положительные. Егор Кончаловский закончил фильм с рабочим названием «Консервы». Там я благородный полковник ФСБ. И вот только-только закончился съёмочный период картины «Патруль», где я играю хорошего милиционера. Весь ужас съёмок «Патруля» заключался в том, что мы работали 26 ночей подряд. Я жил по нью-йоркскому времени. Снимался с 9 вечера до 6 утра. Днём пытался спать, вечером играл спектакли, а потом опять на съёмки.

Сюжет картины — одна ночь двух милиционеров из патрульно-постовой службы.

На этой картине я понял, что гестаповцы были очень изощрёнными людьми. Самая страшная пытка для человека — лишить его сна. Где-то уже на двадцатый съёмочный день я периодически подходил к нашему оператору и говорил: «Вася, по-моему, мы снимаем брак. Где режиссёр? Давай ему дадим деньги, лишь бы он только закончил смену».

 — На вашей родине, в Подольске, кто-то остался из любимых людей?

 — Мама по-прежнему живёт в Подольске. И преподаёт в школе физику и математику, хотя по возрасту, конечно, могла бы выйти на пенсию. Но зачем киснуть дома, если есть силы?

 — Что бы вам хотелось вернуть из своего детства?

 — Беспечность. А остальное, например, макароны с сыром, можно приготовить и сейчас.

 — Расскажите о своём детстве.

 — Достаток в нашей семье был, мягко говоря, скромный. Впрочем, так тогда было почти у всех в стране. Мы очень долго жили в пожарной охране, потому что дедушка был пожарным. На первом этаже в гараже размещались пожарные машины, а на втором — семьи пожарных.

Ребятня всегда с нетерпением ждала, когда машины вернутся с задания, потому что нам позволялось мыть их из брандспойта. Ещё мы обожали лазить на заброшенную каланчу высотой с пятиэтажный дом. На День Победы смотрели оттуда московский салют. Конечно, видели лишь цветные всполохи на небе. Но и это доставляло огромную радость.

У нас был свой небольшой двор, где каждая из двадцати семей имела отдельный сарайчик с погребом. Никогда не забуду, как осенью мешками закупалась капуста и перед каждым сараем её рубили и засаливали в бочках. У каждой семьи был свой фирменный рецепт. На праздники обменивались этими соленьями.

К капусточке полагалось сто грамм. И многие гнали самогон. Мы, дети, бегали по нашему коммунальному коридору и по запаху определяли: «Ага, сегодня гонит дядя Толя».

Помню, в детстве мы посмотрели «Спартака» с Кёрком Дугласом и начали обзаводиться мечами, щитами. В результате каждая семья потеряла энное количество крышек от кастрюль. А мы устраивали гладиаторские бои.

 — Вы в семье были старшим ребёнком?

 — Долгое время мы с мамой жили одни. Потом она второй раз вышла замуж и родилась сестра Наташа. Она на девять лет моложе.

 — Чем занимается ваш сын?

 — Дима учится в университете радиоэлектроники и автоматики. Как и вся современная молодёжь, увлекается компьютером, Интернетом. Тут я ему не товарищ, поскольку самостоятельно даже компьютер не включу. Что говорить — я даже SMS отправлять не умею.

 — Так вы, наверное, и в быту человек беспомощный?

 — Наоборот, для меня выносить помойное ведро, мыть полы, пылесосить комнату, ходить в магазин — абсолютно нормально. У меня нет жёсткой установки, что всё это должна делать женщина. Я и приготовить что-нибудь заковыристое могу. Например, карпа. Вообще считаю: не можешь обеспечить жену домработницей — бери швабру и не выпендривайся.

 — Как думаете, любовь с первого взгляда после 40 лет возможна?

 — Уверен, что да.

 — А какая она, ваша «мисс совершенство»?

 — Человечество всегда стремится к идеалу. А идеал, как горизонт, удаляется по мере приближения к нему.

 — Как-то пессимистично звучит, учитывая ваше нынешнее холостое положение. 

 — Да, нет. У меня в жизни всё прекрасно. Даже пушисто. Просто не люблю рассказывать о личном.

 — Амулет, что у вас на груди, — тоже тайна?

 — Это кельтский знак удачи. Его подарила модельер Дарья Разумихина. Знаете, на меня женщины всё вешают, как на ёлку. А я, как дурак, ношу.

Наверное, в детстве не наигрался в амулеты. То пионерская организация не разрешала, то комсомол. А так хотелось чего-то оригинального. Вот и компенсирую в пожилом возрасте.

  Мария Март, газета «АиФ Суперзвёзды»