Место смерти изменить нельзя
-
-
Место смерти изменить
нельзя
Самой громкой премьерой сезона, отмахавшего
уже треть, можно считать спектакль в «Табакерке»
Это «дитя» подвала мрачно по названию — «Рассказ о семи
повешенных» — и опасно по содержанию, однако совершенно
по форме и сделано из настоящих нервов. Но самое
парадоксальное — держится на артистах, которые НЕ: медийные, модные,
культовые и знаковые. Они — последнее поколение «Табакерки», мощно
заявившее о себе. Итак: Леонид Андреев. «Рассказ о семи повешенных»,
1908 год. Режиссер Миндаугас Карбаускис, 2006 год.
«И не смерть страшна, а знание ее; и было бы совсем
невозможно жить, если бы человек мог вполне точно и определенно
знать день и час, когда умрет». Читать про это у Андреева — все
равно что с испуганным восторгом заглядывать в бездну: и жутко,
и манит. Тем более что, как ни у кого другого, у Андреева
эта жуть видима, различима в своих главных и пустяшных деталях.
В эту бездну, со дна которой в упор смотрят широко раскрытые
глаза смерти, и предлагает заглянуть Карбаускис.
Миндаугас Карбаускис:
— Здесь ошибка (с заметным прибалтийским акцентом). О смерти
я ничего не ставил? Смерть подвигает на то, чтобы задуматься
о жизни. Она — одно из понятий жизни.
Но что бы ни говорил этот режиссер, который, как кошка, всегда
сам по себе, вне тусовок и театральных группировок,
все же он поставил историю про смерть. Смерть не как факт
с последующим разложением тела (кстати, в тексте разложение
присутствует), а как некий нематериальный инструмент, с помощью
которого индивидууму открывается его жизнь в таких пугающих деталях, о которых
тот при жизни и не помышлял.
С этим страшным словом один на один остаются пять молодых террористов,
которым не удалось назначенное на четверг покушение на г–на
министра. Террористам–неудачникам вынесен приговор — казнь через
повешение. «Две женщины и трое мужчин ожидали наступления ночи,
рассвета и казни, и каждый по–своему готовился к ней». Вот
то пространство, что вслед за Андреевым исследует
и материализует на сцене Карбаускис со своими артистами НЕ:
медийными, модными, культовыми и знаковыми. Не исключаю, что именно
после этого спектакля им приклеят эту желанную банальность.
«Рассказ о семи повешенных» — спектакль открытий.
Открытие № 1 — артист Александр Скотников (повешенный Сергей
Головин).
«Это был совсем еще молодой, широкоплечий юноша, такой здоровый, что
ни тюрьма, ни ожидание неминуемой смерти не могли стереть краски
с его щек и выражения молодой, счастливой наивности с его
голубых глаз».
Накачанность тела сочетается с тонкой душевной организацией. Лучшая
сцена — гимнастика по системе немца Мюллера перед казнью. Окатив себя
из ведра водой, в мокрых голубых подштанниках он объясняет
надсмотрщику упражнение № 19: тело подвешивают к перекладине
и удавливают. Синхрон текста и упражнений превосходный.
Aлександр Скотников. Хотел стать спортсменом, потом музыкантом, в конце
концов, дело кончилось театром. В 2004 году окончил Школу–студию МХАТ
(курс Евгения Каменьковича). Среди киноработ интересна роль Андрюхи
в фильме Алексея Мезгирева «Увольнение» (2003).
Пространство между жизнью и смертью. Из чего оно состоит?
«Из чего?» Сразу не скажешь. Из напряженного и упругого,
кажется, даже на ощупь ритма. Из тишины. Из того, что тире между
жизнью и смертью не представляют, а проживают. Как это делает
открытие № 2 — Яна Сексте (неизвестная Муся).
Большое дарование маленького роста — до 1м.60. Две тоненькие косички,
цыплячья шейка. В спектакле она «…бледная, но не мертвенной
бледностью, а той особенной горячей белизной, когда внутри человека
как бы зажжен огромный, сильный огонь, и тело прозрачно
светится, как тонкий севрский фарфор». Она же — старуха–мать.
Лучшая сцена — прощание с сыном в тюрьме. С одинаковой
легкостью и простотой играет геройскую молодость и убитую горем мать,
в одну ночь ставшую старухой. Ее старость не в дрожащих
руках и особой семенящей походке, а во внутреннем состоянии,
что, наверное, может быть у птицы, окаменевшей при виде разоренного
гнезда.
Яна Сексте. Родилась в Латвии, в Риге. Мама — инженер–технолог,
папа — моряк. Грезила карьерой медсестры или полицейского.
В 2002 году Яна окончила Школу–студию МХАТ (курс Табакова
и Лобанова), на котором обучались 12 студентов из Риги —
целевой набор для Рижского театра русской драмы. По опросу зрителей,
признана лучшей молодой актрисой Рижского театра сезона 2003-2004 гг.
Ближайшей кинопремьерой станет роль Иевы в фильме И. Колмане «Мона»
(2005).
А что если «Семь повешенных» переделать в «Семь помешанных»? Легко!
Актуально–продвинутое прочтение классики обеспечено: текст Андреева и для
религиозных фанатиков, и моджахедов, и чеченских боевиков годится.
Но у Карбаускиса — никаких спекуляций. Чистый текст (с
небольшими купюрами), чистая, как с белого листа, игра. Каждый актер
играет по нескольку ролей, и переходы из одной в другую
не имеют видимых стыков, как волны в море.
Открытие № 3 — Алексей Комашко (неизвестный Вернер). «Лицо
у него было красивое и нежное? но если лицо можно замкнуть, как
глухую дверь, то свое лицо неизвестный замкнул, как дверь железную,
и замок на ней повесил железный». Комашко первый сезон
в «Табакерке», но уже понятно, что геройского полку в подвале
на Чаплыгина прибыло. Красив сдержанной мужской красотой. Лучшая сцена,
где он играет отца, благословляющего сына на смерть.
Aлексей Комашко. Стать актером — мечта детства. Ходил в кружок
современного танца. В 2005 году окончил театральный факультет
Саратовской консерватории. Поступив в «Табакерку», введен сразу
в несколько спектаклей.
Жизнь и смерть в подвале проживают на открытой эмоции, что вовсе
не означает суматоху, крики. Это сдержанность, паузы, тихие голоса —
то твердые, то сломанные. И невыразимая, звенящая тишина
в зале, когда слышно, как кто–то сглатывает комок в горле
от подступающих слез. А еще — смятые и опрокинутые лица,
как у открытия № 4 — Алексея Усольцева (повешенный Василий Каширин).
Он как черное на белом рядом с накачанным сокамерником Головиным.
«Весь состоял из одного сплошного, невыносимого ужаса смерти
и такого же отчаянного желания сдержать этот ужас». Артист
и играет этот страх, который, кажется, дрожит, как студень
на тарелке. Лучшая сцена — прощание с матерью (см. выше).
Aлексей Усольцев. Родом из Перми, окончил одну из самых хулиганистых
школ города. В 1994 году с первого захода поступил одновременно
в Школу–студию МХАТ и в «Щуку». Немного подумав, выбрал Школу–студию,
о чем не пожалел. Пока учился, подрабатывал монтировщиком
в театре и няней. Но не прекрасной. Снимался в кино:
«Граница. Таежный роман», «Раскаленная суббота». Руководит театральной студией
«Новый факультет» при Строительном университете.
«Семь повешенных» — из разряда малобюджетных спектаклей. Сцена
оформлена аскетично, как рацион фанатика–революционера. И каждая деталь
как символ — будь то деревянный скелет кровати или горбатая
покатость, покрытая линолеумом. С нее на животах, точно дети
на горке, к ногам публики весело скатывается прислуга оставшегося
в живых министра. С нее же на рассвете отправляются
на казнь и уходят в черную бесконечность. «Повешение» стоило
чуть больше миллиона рублей.
Отдельный персонаж в спектакле — музыка (Гиедрюс Пускунигис). Она
своей возвышенной и тревожной минорностью похожа еще на одного
висельника. Будто вздернута, и ветер раскачивает ее прозрачное
тельце, не отпуская со смертельного поводка.
Не много ли смерти на душу населения? К ней всегда
относились по–разному. Еще в начале XX века смерть почиталась как
Ее Величество и была весьма в моде. Ее бледного лика
не пугались, а фиглярничали с ней и шутили. Одна
из таких серьезных «шуточек» — общество самоубийц, созданное
в 1912 году. Ребята, объединенные смертельным интересом, читали друг
другу доклады (сами понимаете, на какую тему), планировали самоубийства
и устраивали их: одни тет–а–тет с самим собой, другие — эффектно
на публике.
«Не возникает ли депрессия у артистов после такого
спектакля?» — подумала я, обнаружив, как плотно набил Андреев свой текст
словом «смерть» и другими сопутствующими ему (мертвый, умирать, убивать,
вешать и т.д.). И каково это — целый вечер пропускать
ее через себя?
«После спектакля я понял, что жизнь очень хрупкая вещь,
и не в моих руках» (Александр Скотников).
«Страшно было как до, так и после спектакля. Я очень люблю жить»
(Алексей Усольцев).
«Как любил жизнь, так и люблю» (Алексей Комашко).
«Стоило прожить эти три месяца, мучаясь и рыдая на репетициях, чтобы
понять, что жизнь прекрасна. Прекрасна, как в детстве» (Яна Сексте).
«Я боюсь смерти, даже веря в то, что есть продолжение, потому что дорога
жизнь» (Дмитрий Куличков).
«Как сказал кто-то из великих: «Если ты прожил день и ни разу
не подумал о смерти, ты прожил день зря». Но пока детей
не вырастил, умирать не хочется» (Александр Воробьев).
Двое последних — не террористы и угодили в компанию
до кучи: разбойник–душегуб Мишка Цыганок (Дмитрий Куличков) и мрачный
крестьянин Иван Янсон (Александр Воробьев). У обоих превосходные работы.
«Рассказ о семи повешенных» — спектакль прорывов. Во всяком
случае, последнее можно теперь точно сказать о Дарье Калмыковой.
Открытие № 5 — Дарья Калмыкова (повешенная Таня Ковальчук). «Таня
Ковальчук казалась матерью всем эти людям: так заботливы, так бесконечно
любовны были ее взгляды, улыбка, страхи». Как написано у Андреева,
так и играет. До этой роли Калмыкова проходила по разряду
гламурных красоток — была известна в основном по ролям
кокетливых дамочек. Но только роль террористки Ковальчук можно считать
датой рождения актрисы Калмыковой. От нее зависит финальная точка
спектакля, и она ее достойно ставит.
«Тихо и пусто было вокруг Тани Ковальчук. Молчали солдаты, все серые
в бесцветном и тихом свете начинающегося дня.
— Умер Сережа, умер и Вернер, и Вася. Одна я».
Она идет на заднем плане, точно слепая, вытянув руки, и тонким бабьим
голоском причитает: «Солдатики, а солдатики, одна я. Одна…»
Сканированная без компьютера смерть у Андреева не страшная.
Не страшная она и у Карбаускиса. Психоанализ, проведенный
в «Табакерке», оставляет в тишине зала оторопелый восторг.
Марина Райкина, газета «Московский Комсомолец»
