Кино должно нести надежду

Кино должно нести надежду

Сергей Безруков почти небожитель. В российском актерском пантеоне он занимает одно из ключевых мест. Откликаясь на зрительский резонанс от двух нашумевших телевизионных премьер («Есенин» и «Мастер и Маргарита») уходящий год можно назвать годом Безрукова.

График Сергея Безрукова расписан по минутам. Основное время уходит на работу — съемки, спектакли. От многих интересных предложений ему приходится отказываться в пользу предложений еще более интересных. Несмотря на свои высокие гонорарные ставки, Безруков с удовольствием готов работать в малобюджетных проектах — лишь бы работа была интересной. «Нельзя ставить деньги выше профессии», — говорит он во многих интервью. И подтверждает свою позицию делом, снявшись в дебютной картине молодого питерского режиссера Сергея Потемкина «Город без солнца».

На общение с журналистами у Безрукова времени мало. Наверное, потому, что работать гораздо интереснее, нежели давать интервью. Вот и приходится подлавливать его в гримерках, как, собственно, произошло и на сей раз. Безруков готовился к спектаклю «Ведьма», который на днях давали в ДК им. Горького и попутно отвечал на наши вопросы. Нам, в преддверии 110-летия кинематографа, хотелось общаться про кино, Безруков этому не препятствовал и всячески удовлетворял наше любопытство.

  — Сергей, 28 декабря исполнилось 110 лет кинематографу. Чем является кино для вас? Я имею в виду кино не как искусство, а как средство самовыражения?

 — Я бы не ставил так вопрос. Самовыражение это что-то такое эгоистичное. А кино, все-таки, это — искусство; искусство коллективное, искусство, которое должно не учить назидательно, а нести некую духовную миссию.

 — Театр тоже несет некую духовную миссию. В чем разница с кинематографом?

 — Принципиальной разницы не существует. Кино — это большой обхват, это огромная аудитория. А что касается театра, то это такие точечные, локальные проявления этой миссии. И любой актер, занятый на театре и в кино, должен осознавать значение этой миссии и нести ответственность за то, что он делает.

 — Вы видите разницу только в масштабах, но ведь наверняка для вас как для актера есть разница в способе вашего существования в кадре и на сцене?

 — Для меня этой разницы нет. Есть мхатовская школа — единственная школа, которая для меня существует. Мхатовская школа декларирует подлинное проживание на сцене. И по мхатовской же школе процесс проживания в кадре идентичен процессу проживания на сцене. И в обоих случаях это — подлинное проживание. 

 — В мае уходящего года Брайан Ино на пресс-конференции в Петербурге сказал, что когда-то ему казалось, будто кино сможет стать универсальным языком. Но таковым не стало, и теперь Ино ждет появления какого-то нового вида искусства — буквально в ближайшее время.

 — Все-таки кино стало универсальным языком. Этот язык периодически меняется, играя формами в зависимости от времени и от моды. Но даже самые прогрессивные нововведения (например, компьютерная графика) ничего принципиально нового в кино привнести не способны. Как показывает опыт, та же компьютерная графика еще ничего не решает. Компьютерных технологий сейчас в кинематографе много, много поклонников этих технологий, но если кино не живое, если оно не затрагивает души человеческие, то все самые суперсовременные навороты приведут к тому, что это будет разовый показ — посмотрели на компьютерные спецэффекты и забыли. Настоящее кино, если оно несет смысловую нагрузку, если оно выполняет свою духовную миссию, будет играть роль такого универсального языка, даже если в нем нет никаких компьютеров. А что касается появления нового вида искусства… Я думаю, что это некие концептуальные идеи концептуалиста Ино, и не более того. Будущее — за кино. За кино и театром.

 — Вы в своих интервью всячески открещиваетесь от того, что в «Мастере и Маргарите» играли Христа.

 — Я православный крещеный, и «открещиваетесь» — это не мое слово. Я говорил о том, что невозможно сыграть Христа, но можно сыграть представление (мнение) об этом образе, каковым, собственно, и является Иешуа Га-Ноцри — литературный персонаж, представление Мастера об Иисусе Христе и представление самого Булгакова об Иисусе Христе…

 — То есть, играя Есенина, Вы играли Ваше (или чье-то еще) представление (мнение) о Есенине?

 — Конечно. В первую очередь я играю человека. Я не стараюсь играть гения, поэта, Сына Божьего. Я играю человека со всеми присущими человеку человеческими качествами, с его характером, его страстями.

 — В чем же заключаются страсти христовы человека Иешуа Га-Ноцри?

 — Иешуа Га-Ноцри не подвержен страстям. Страстям подвержены люди вокруг него. Иешуа говорит об истине, но не с позиции наивно заблуждающегося философа. Вера Иешуа в то, что все люди добры, находится не в плоскости некого доброжелательного верования, не в плоскости теоретизирования; вера Иешуа находится в плоскости истинного знания. А истинное знание не вербально. И поэтому Иешуа сложно, когда Понтий Пилат пытается сбить его с толку, утверждая, что на свете все люди не могут быть добрыми — существуют убийцы, существуют предатели? Но Га-Ноцри достойно, не унижая чужого мнения, отстаивает свою позицию. В конце-концов, ведь все люди изначально чисты. Но то, что с ними делает общество, то, что им кармически предопределено пережить в этой жизни…
Мне кажется, что во все времена озвучивать подобную истину очень сложно. С человеческой точки зрения невозможно назвать террористов добрыми людьми. Для этого нужно обладать неимоверным мужеством, неимоверной силой; нужно быть воином — Воином света, каковым, по сути дела, и является Иешуа. Когда мы с режиссером Владимиром Бортко разбирали этого персонажа, то мы обнаружили много интересных, еще никем не затронутых линий. Многие играли Иешуа, существует много интерпретаций, но нам было важно найти что-то свое, что-то, во что простые люди поверят. И, по-моему, нам это удалось. Уже существуют первые отклики, и люди говорят, что слова Иешуа звучат убедительно. Для меня это бальзам на душу. Если мне — человеку — с экрана удалось донести до людей слова, в которые нельзя не поверить — для меня это самое дорогое?

 — Вы православный, но употребляете понятие кармы.

 — А кто вам сказал, что различные религии на сто процентов не приемлют религиозных ценностей друг друга? Вы читали «Евангелие Иисуса Христа эпохи Водолея»? Там описана очень интересная версия на тему, где учился Христос. И я склонен с ней согласиться. Действительно, в Евангелиях не содержится никакой информации о том, что Христос делал на протяжении 10-ти лет. Известно только, что он путешествовал, но ведь существуют другие — не евангельские — источники, которые говорят о том, что Христос обучался в индийских и тибетских монастырях. Мне очень импонирует эта версия. Это ведь удивительно, из индуизма выросла целая цепочка религий — буддизм, христианство, ислам.

 — Да, ведь существует версия, что христианский святой Иосаф, царевич Индийский — ни кто иной, как Будда Шакьямуни.

 — Я всегда говорил, что Господь Бог один, но у него было много разных переводчиков, чтобы донести до разных народов Истину.

 — Раз мы от кинематографа перешли к Богу, то, по вашему мнению, кинематограф — это от Бога?

 — Для меня — да. Но кто-то может использовать это и в других целях. Я смотрел картину Ларса фон Триера «Догвилль». Честно могу сказать — страшное кино. Страшное потому, что после него в душе возникает жуткая агрессия ко всему живому. Это очень нехорошее чувство. Мне жаль, что режиссер, пользуясь средствами киноязыка, вызывает эту агрессию у людей, которые смотрят его кино. Можно пройти через агрессию, но прийти к финалу умиротворения. Пускай финал будет нравоучительным, и я воспринимаю финал «Догвилля» именно таковым, но плохо, когда в финале на уровне чувствования просыпается агрессия. Вообще, людям нужно дать надежду. Это мое глубочайшее убеждение. Я не говорю про американский вариант хэппи-энда — вариант цветастого яблочно-вишневого пирога. Ведь есть разные хэппи-энды. Мне кажется, хэппи-энд должен нести одухотворенный смысл. Должна быть надежда. У человека должен быть выбор: поступить так или иначе. А выбор и рождает ту самую надежду: когда есть выбор, есть надежда, что я поступлю правильно.

Михаил Кондратович, газета «МК-Петербург»