Февраль
-
-
Евдокия Германова: «Я всегда держу дистанцию»
Евдокия Германова: «Я всегда держу дистанцию»
Эта беседа с актрисой Евдокией Германовой произошла осенью минувшего года
на Открытом фестивале фильмов стран СНГ и Балтии «Киношок»
в Анапе.
— Насколько мне известно, сейчас вы репетируете в Московском
Художественном театре в новой версии, кажется, вечной для него «Синей
птицы» Метерлинка.
— Ее ставит замечательный молодой режиссер Дмитрий Черняков,
получивший уже несколько «Золотых Масок», в том числе,
и за «Аиду». История в его «Синей птице» получается философская.
В ней участвуют много прекрасных артистов — Наталья Тенякова, Ирина
Мирошниченко, Плотников, Кашпур, Хлевинский, Маша Голуб, представляете?
Поначалу мне отводилась роль Митиля, но я засомневалась —
материала в роли все же немного, и Олег Павлович Табаков
отдал мне роль Кошки, которую поначалу хотел играть сам. Но одну кошку,
вернее, кота, он ведь в своей жизни уже замечательно сыграл.
— Если говорить о кино, то здесь ролей у вас было немало,
но упоминание о большинстве картин, где вы играли, можно найти
теперь разве что в специализированных справочниках. Хотя «Старуха» Вадима
Гемса по Хармсу или «Мусульманин» Владимира Хотиненко
все же стоят особняком. Как вы относитесь к таким извилистым
поворотам своей киносудьбы?
— Как к ним относиться? Это забавно. Я люблю свою профессию,
зарабатывать ею мне не стыдно, делаю это, по-моему, достойно,
а нравится-не нравится — вопрос второй.
— Для вас, сколько я понимаю, вопрос успеха не самый
главный — на первое место вы всегда ставите профессионализм,
отсутствие его вызывает у вас наибольшее раздражение. Что
вы понимаете под профессионализмом?
— На самом деле, о профессионализме и непрофессионализме
надо говорить не только применительно к актерскому делу. Как правило,
непрофессионализм начинается с людей. Знание и умение для них должны
стоять на первом месте. Но не стоят. А еще ненавижу лень
и халтуру: если уж принимаешься за что-то, то для начала
узнай, что это, собственно, за дело, чтобы потом шло, как по маслу,
а не так, чтобы левой ногой.
— Говорят, характер у вас не сахар, тем не менее,
профессию себе выбрали достаточно зависимую.
— Позвольте встречный вопрос: откуда разговоры о моем несахарном
характере? Обычно их ведут люди, мало со мной общающиеся. Да,
в чем-то я человек достаточно бескомпромиссный, но бескомпромиссность
и жесткость — вещи совершенно разные. У меня растет маленький
сын, и он, надеюсь, не испытывает недостатка в любви, внимании
и терпении. А он для меня — главный критерий моего
характера.
— А вы сами, коль слышали об этом, не задавались
вопросом, почему это вас относят к колючим людям?
— Раньше спрашивала себя — откуда? Наверное, поводом были некоторые
мои поступки, они могли кому-то показаться шокирующими. Я всегда держу
дистанцию, возможно, это настораживает, потому что те, кто дистанцируются,
менее понятны и вызывают опаску. Но ведь чаще всего стремление
отстраниться — один из способов самозащиты.
— Выходит, «крепким орешком» вы себя не считаете?
— Не считаю. Я не белая и не пушиста,
но и не «крепкий орешек». Любой орешек хотят расколоть
и извлечь ядрышко, в нем заключенное. Я с удовольствием
мгновенно открываю и отдаю режиссеру всю мякоть и сочность того, что
умею делать в профессии. Тогда начинает что-то возникать, а без
этого на сцене и на экране никогда ничего не вырастает.
В то же время моя профессия кажется мне очень самостоятельной
даже притом, что я, казалось бы, не свободна в своем выборе
в театре. И все же считаю себя полностью свободной, а, если
шире, то никто не может быть зависимым вопреки собственным желаниям
или устремлениям. Другое дело, что себя надо обязательно спросить:
ты действительно хочешь в этом участвовать? А еще: что для тебя
важнее: зависимость-независимость или дело, как таковое? Потому что, когда
работаешь с другими людьми, то как бы там ни было,
а свою часть делаешь сам, а другие —
опять же зависимые или независимые — тоже делают свою часть. Вот
и все.
— Может быть, нам и не пришлось бы говорить
на эту тему, если бы у вас был тот один единственный
и на всю жизнь режиссер, с которым бы вы связали
навсегда творческий путь; режиссер, за которым в огонь
и в воду. Были же Райх и Мейерхольд, Яковлева
и Эфрос?
— Может, и так, но я пока от этого не страдаю.
Более того, Табакова, который занимается моей творческой судьбой: дает роли,
позволяет сниматься в кино и так далее — нельзя назвать
режиссером в чистом виде. И слава Богу, потому что этот человек
сделал для меня значительно больше — сформировал как личность, до сих
пор заботится о моей актерской карьере, насколько это возможно.
Я работаю в двух лучших театрах Москвы — МХТ и Табакерке,
играю и в других спектаклях, так что все прекрасно.
— Считается, что актерскому делу противопоказаны всяческие комплексы, что
их присутствие связывает актера?
— Неправда, что комплексов быть не должно. В нашей профессии
действительно надо многое уметь, многого не стесняться, но это
не значит, что так должно происходить и в реальности. Мне
доводилось общаться со многими артистами — известными и менее
известными, и чаще всего по жизни они оказывались чрезвычайно
закомплексованными, и только сцена, только экран позволяли
им избавиться от этого груза. Я сама была достаточно
закомплексованной, имидж Джульетты Мазины на самом деле ношу как
горб, — согласитесь, что это и нелегко, и некомфортно. Но теперь
я, условно говоря, на это плюнула, существую сама по себе, делаю, что
хочу. В конце концов, мне никогда не сделать того, что могла
Джульетта Мазина. И вообще, это неуважение к себе — примерять
на себя кого-то, сравнивать себя с кем-то. И когда людей
начинают сравнивать, мне это странно, мы все настолько разные. Сравнивать
можно, наверное, дела, но не людей.
— В вашем киносписке есть действительно немало замечательных
фильмов, но согласитесь, что незначительность и серость каких-то
картин затемняет, нивелирует дарование того, кто в них играет.
— Бывает. Сплошь и рядом. Но, во-первых, «пораженья от победы
ты сам не должен отличать», как написал Пастернак. А во-вторых,
все равно обязан выложиться, раз пришел в картину. Причины прихода могут
быть самыми разными — либо надо заработать, либо просто помочь другу даже
вопреки тому, как он делает — хорошо или плохо, словом надо его
выручить. И ты делаешь выбор. И если сделал его, если уже
работаешь, то должен честно существовать даже рядом с малоодаренными
людьми. Иначе можно просто запутаться: вот этому достанется больше,
а тому — меньше. (Улыбается.) Как говорит Олег Павлович: единственный
способ не прогадать — это жить честно.
— На «Киношоке» в Анапе была представлена любопытная
ретроспектива «Известные актеры в неизвестных фильмах», и среди них
фильм с вашим участием «Нам не дано предугадать».
Если бы вам было дано предугадать свою актерскую судьбу,
хотели бы что-то исправить, изменить?
— Чего-то наверняка постаралась бы избежать, но,
в принципе, пошла бы тем же путем. Я достаточно
доверчивый человек, меня легко обмануть, потому и делала ошибки.
Но опять же Бог каким-то чудесным образом за меня
вступается и наказывает тех, кто меня предавал. Единственное, чего мне
остается желать сейчас, — это работы. Семья у меня замечательная,
театр замечательный, люди, меня окружающие, — классные. Но каким быть
окружению, зависит от меня. На самом деле, зависимость — это
чушь. Какая зависимость? Ты зависишь только от себя и от заповедей,
по которым живешь, которыми руководствуешься. Вот и все. Мои душевные
мышцы очень натренированы, на всяческие невыгодные свойства.
И тренировать их надо постоянно, в них суть профессии —
фантастической, на разрыв аорты, требующей взаимности.
Николай Хрусталев, журнал «Экран и сцена»
Золушка, ставшая королевой
Золушка, ставшая королевой
О том, что режиссер Юрий Еремин ставит на сцене МХТ пьесу Дмитрия Минченка
«Концерт обреченных», где Евдокия Германова ангажирована на одну
из главных женских ролей, знают уже все. Но актриса наотрез
отказывается говорить об этой роли до премьеры, которая состоится
в феврале-марте. Во-первых, она суеверна, во вторых, не любит
публичности вне театра.
…Она удивительно хрупка и мала ростом. Не женщина, а девочка.
Огромные глаза на пол-лица, полуприкрытые веками. Чрезвычайная подвижность
и легкость. Твердый взгляд человека, быстро принимающего
решения. На ум ни с того ни с сего приходит
определение про «усталость металла». Германова действительно — «железная».
Заслуженная артистка России, «русская Джульетта Мазина», «трагическая клоунесса
русского театра».
Складывается впечатление, что Германова всегда говорит что хочет,
не считаясь с тем, чего от нее ждут окружающие. Тем
не менее, назвать ее открытой — сложно. Она считается, как
правило, только со своим настроением. Это привилегия «крупного зверя»,
но она, несмотря на свои миниатюрные размеры, может претендовать
на такой титул.
Она старается быть человеком честным прежде всего перед собой. Отсюда,
наверное, и результат. Возможно, иногда ее заявления бывают
шокирующими, и то, что ее не волнует, как они будут восприняты,
это неправда. Она прекрасно знает, как они будут восприняты. Она говорит
и знает, какая будет реакция. Как снайпер, она бьет в цель.
Ее цель — зрители. Ее любят. Иногда это внимание со стороны
людей доходит до крайностей — когда, например, в храме узнающие
ее люди поворачиваются спиной к распятию и смотрят на нее.
Я поинтересовался у Дуси, что в этот момент она ощущает. Она
задумывается ровно на секунду. «Каким бы великим тебя
ни воспринимали, но — жутковато! С другой стороны,
была бы я великой, все режиссеры это чувствовали бы, активно
эксплуатировали бы. А это далеко не так… Известность — это такой
предмет, которым ты никогда не знаешь, как пользоваться. Это правда.
Единственное, что заставляет примириться с минусами публичности — это
ее плюсы. Например, я могу с уверенностью сказать своим друзьям:
поехали со мной решать ваши проблемы — со мной будет проще.
В театре это называется «торговать своим лицом».
На вопрос, как она относится к тому, что среди ее коллег считается
хорошим тоном проходить мимо поклонников с брезгливой миной на лице,
Германова отвечает: «Когда у тебя просят «дай», ты должна дать.
Ты не должна изображать из себя звезду. Ты в храме
беззащитная стоишь. И когда ко мне подходят и спрашивают:
«Вы такая-то?» Я говорю «да». Но я должна говорить
с открытостью, простотой и не делать из себя звезду только
потому, что меня узнают».
Я никогда не забуду, как она ругалась с мусорщиком, когда
он перегородил нам дорогу, а мы ехали следом за ним
на машине. Это был театр одного актера. Германова говорила со своим
противником на языке улиц. Мусорщик, наверное,
ее не узнавал и даже не предполагал, что изящная маленькая
актриса может знать такие слова.
Тот бой хрупкая женщина выиграла. Огромный детина на еще более огромной
машине отъехал в сторону.
У Евдокии Германовой множество сыгранных ролей в театре и кино.
У нее есть родная «Табакерка» — театр Олега Табакова. Есть настоящая
биография: долгий путь в профессию — шесть попыток поступить
в театральный и заслуженная известность. Есть преданные поклонники
и верные недоброжелатели.
А еще Германова шесть лет назад выступила в совсем другой роли, возможно,
самой главной, и уж точно на всю жизнь. Она стала мамой.
Сейчас уже никто не помнит, что первой ее профессией в театре
была профессия уборщицы. Золушка ведра и тряпки. И при этом она раз
и навсегда решила для себя, что с парадного входа войдет в театр
только с титулом актрисы! Каждый год с истовым упорством она готовила
новый репертуар для поступления, от Липочки до Жанны д’Арк:
а приемная комиссия от нее просто шарахалась!
В промежутках между поступлениями играла в самодеятельном театре
«мейерхольдовского» типа, организованном Александром Демидовым при журнале
«Театр». Однажды Татьяна Васильевна Доронина увидела ее в роли
Тантажиля и предложила помочь подготовить ей для поступления роль
Неточки.
Германова вспоминает: «Я пришла к ней в гримерную, меня
буквально парализовало от важности момента, да еще Татьяна
Васильевна, попросив меня что-то показать, молвила: «Девочка, ну что же вы такая
беспомощная?» Больше я не пришла. Доронина, как мне говорили,
пыталась потом узнать, куда я пропала, но мне было ясно, что
это — не мое. Хотя я считаю ее великой».
Слишком яркая, Германова запомнилась бы, сыграй она даже в одном-единственном
фильме, в одном-единственном спектакле. Кино не может отказаться
от ее яркой индивидуальности. Театр — от такой бешеной
энергетики. И никто не может даже представить себе, какими усилиями
это достигается!
Германова признается: «Меньше всего я хочу страдать по жизни,
сублимировать или изображать страдания. Это в 20 лет мы все
хотим страдать. И это правильно. Мы еще не знаем, что такое
страдание, поэтому на всю катушку в себе это раскручиваем. Я, помню,
очень много муссировала эти страдания, чтобы понять, насколько еще глубже
я могу страдать, и все время эти границы раздвигала».
«А ты думаешь, страдать надо?» Она в этом абсолютно уверена:
«Надо. В этот момент тренируется твоя творческая энергоемкость. Страдание
дает нам нечто большее, чем просто муку. Оно растит душу художника —
классическое выражение. У меня нет богатых любовников. Этот кастинг
я никогда не проходила и не стремлюсь его пройти.
У меня другой кастинг — кастинг человеческого доверия. Если
верят мне, то я должна этому соответствовать. Я ведь не так
уж много работаю, меньше чем другие мелькаю на экране, но это
тоже взаимосвязано. Если есть талант, данный мне, то, наверное, не надо
требовать других вещей. Хотя всегда хочется попросить еще больше. Главное, что
меня люди не боятся. Они ставят равенство между мной и собой».
Константин Терезин, журнал «Madame Figaro»
Нежный портрет на фоне смерти
Нежный портрет
на фоне смерти
Факты упрямы: самой популярной и модной темой театральных спектаклей
сегодня стала смерть. Это вовсе не дань популярному жанру триллера,
а скорее возможность создать острый психологический портрет
в философском произведении. Театр хочет потрясти воображение
зрителей, шокировать, а смерть — тема по свидетельству
психологических тестов самая стрессовая.
Увлекает возможность сделать портрет героя в тот момент, когда все его
чувства обострены, словно у бегуна в предчувствии финишной прямой.
Это несколько минут истины, время скинуть все наносное, фальшивое (ведь
невозможно лгать и лицемерить перед ледяным дыханием небытия)
и осознать, для чего ты явился на свет, ведь еще не поздно
что–то переоценить и стать наконец–то счастливым.
Один из самых востребованных и ярких молодых режиссеров Миндаугас Карбаускис
и вовсе сделал тему смерти сквозной темой своего творчества. Театральные
завсегдатаи привыкли узнавать почерк любимого режиссера, с пониманием
считывая в его премьерных спектаклях цитаты его предыдущих
творений. В этом есть особая прелесть его режиссуры — это
действо для посвященных: вспоминать, на чем ты остановился
в прошлый раз в своем диалоге с режиссером. Безусловно,
спектакли Карбаускиса надо смотреть так, как смотрят сериалы, не пропуская
звенья целой цепи и становясь полноценным участником некой
интеллектуальной игры.
На премьере спектакля «Рассказ о семи повешенных» в Театре–студии п/р
Табакова мысленно прокручиваешь в голове цитаты предыдущих спектаклей. Вот
Гедда Габлер, самовлюбленная и несчастная гордячка, пускает себе пулю
в лоб из папиного пистолета ради идеи собственной исключительности.
Ее муж вместо восхищения ее поступком брезгливо морщится — вид
разлетевшихся мозгов не эстетичен. Вот Сонечка в «Дяде Ване»
в минуту смертельного отчаяния ищет опору в мыслях о праведной
смерти: «Когда мы умрем, мы увидим небо в алмазах!» Вот
Пульхерию Ивановну позвала в мир иной кошечка, и она соскользнула
в смерть, как в увлекательное путешествие. Вот умершая мама
наблюдает со стороны, как везут ее тело хоронить в спектакле
«Когда я умирала». Она, как живая, бродит среди своей родни, таращит глаза
в некотором непонимании близких людей, такая смешная и пронзительно–жалкая,
в погребальной сорочке, с этой своей подушечкой из гроба,
привязанной к голове.
В премьерном спектакле по рассказу Леонида Андреева новообращенными
в веру Карбаускиса стали молодые актеры театра. Это история
о последних днях жизни пяти террористов и двух уголовников,
а также министра, на которого готовилось покушение. Рассказ
населен множеством персонажей, но по замыслу режиссера их играют
все те же артисты, становясь по очереди то жертвами,
то палачами.
Министр (актер Павел Ильин), бедолага, так остро воспринял известие
о покушении, что отдал богу душу только от непрестанных мыслей
о возможной смерти. Нам дана возможность посмотреть, какая фантасмагория
окружает обреченного (или избранного?) в последние часы. Роль
многочисленной челяди министра играют актеры, которые позже станут изображать
террористов. Прислуга толпой суетится вокруг хозяина, наперебой предлагая ему
фрукты и напитки, лучась улыбками не столько подобострастными,
сколько безмерно счастливыми. Министр меланхолично отщипывает виноградины
и ест, мысленно представляя, что было бы с его чудесным
телом, если бы покушение удалось. Он счастлив, переживая каждую
минуту своей спасенной жизни как чудесный дар. Это одна из лучших сцен
спектакля. Посвященные в эстетику Карбаускиса зрители видят эту сцену
в подлинном свете — перед глазами не челядь министра,
а мистические фигуры, призванные переправить героя по реке Стикс
в небытие. В этом мире все обречены умирать — здесь нет
чудом спасенных.
Главное, встретить эту смерть достойно, выполнив свою миссию. Юные
террористы оказались на это способны. Они знали, на что шли. Главное
для них — укрепить свой дух накануне казни. Это особенно тяжело тем, кого
навещают в камере родственники. Сцены прощания сыграны актерами особенно
пронзительно. Художник Мария Митрофанова помогает режиссеру и актерам
донести главную мысль: заглянувший в глаза смерти полон такого понимания
смысла жизни, что на голову выше окружающих. Сцена театра изображает
наклонный помост, на вершине которого по очереди оказываются
приговоренные. Поэтому прощальные объятия выстроены как попытка дотянуться
до того, кто выше. Минуты острого горя освещены этим метафорическим светом.
В эти минуты особенно отчетливо понимаешь, что это избранные по мысли
режиссера. Он проводит своих героев через испытание одиночеством накануне
казни. Карбаускис нашел очень точный и сильный штрих в портрете
героев: каждый пытается найти опору внутри себя. Муся (актриса Яна Сексте)
размышляет о мученическом венце. Эта хрупкая девчонка с тонкими
косичками окажется на удивление стойкой. Именно она воскликнет: «Как
прекрасна жизнь! И даже эта смерть!» Террорист по имени Вернер (актер
Алексей Комашко), лидер группы, в самую тяжелую минуту будет играть
в шахматы, словно ища опору в интеллекте как в самой сильной
части своей личности. Сергей Головин (актер Александр Скотников) станет делать
гимнастику, ведь для него тренированное тело — самая большая гордость. Обреченные
не суетятся перед последней чертой, а захвачены внутренней
концентрацией сил, мыслей, чувств как трудной работой
по самосовершенствованию. Даже самый слабый из них —
Василий Каширин (актер Алексей Усольцев) между ужасными приступами страха
пытается найти в душе равновесие. Татьяна (актриса Дарья Калмыкова)
ищет опору в своей любви к Вернеру.
И если раньше режиссер исследовал природу индивида или семьи на пороге
небытия, то в этом спектакле он сосредоточен на изучении
социума. Сумеет ли человек нести ответственность за свои
поступки, остаться верным себе и коллективным идеям? Любопытно, как
на наших глазах лидер террористов Вернер подтверждает свои права
оставаться неким мозговым центром, духовным отцом. Он расставляет идущих на казнь
по парам — слабого ставит в пару с уверенным. Себе
он оставляет самую трудную задачу: идти об руку с туповатым
убийцей–уголовником Янсоном (актер Александр Воробьев), ведь за несколько
минут душа того должна дозреть до возвышенного акта смерти. Вернер
одобряет головореза Цыганка (актер Дмитрий Куличков), который неожиданно
выбирает девушку–воробышка, почувствовав себя сильным.
Сама сцена казни решена как–то неожиданно поэтично. Кажется, что герои исчезают
в море, а не корчатся на виселице. Последняя сцена
спектакля решена метафорично. Кажется, мы возвращаемся в начало
истории. Герои спектакля приходят на тайную квартиру, снимают
пальтишки, греются после мороза, лучась молодым счастьем. На самом деле
актеры играют момент расставания души и тела. Они снимают пальто как временную
оболочку. Душа чиста и открыта. Причем пальтишек не пять,
а семь: и две заблудшие души уголовников приобщены к компании
героев.
Умирают молодые, красивые, звенящие от своих нереализованных (или все–таки
реализованных?) сил и любви. Поневоле вспомнишь философское изречение:
умирают не старые, а поспелые. Спектакль можно назвать очень нежным,
пронзительно–трогательным. Однако чувство сострадания не переходит
в сентиментальность. От нее защищает одно немаловажное
обстоятельство — упоминание об адском замысле теракта, особенно
о поясах со взрывчаткой. Рассказ написан сто лет назад, а что
изменилось? Тут до сентиментальности далеко.
Марина Квасницкая, газета «Россiя»
