Август
-
-
Андрей Смоляков: «Для Табакова я все еще Андрейка»
Андрей Смоляков: «Для Табакова я все еще Андрейка»
Если кто-нибудь вспомнит случаи,
когда Андрей Смоляков появлялся на экране в качестве положительного
персонажа, тот сможет прибавить к своему IQ еще пару десятков баллов
Другое дело — сцена, где он представляет, следуя журналистским
штампам, «последнего русского трагика» и актера «всеобъемлющего».
А кто еще не видел Андрея в театре, наверняка запомнили его как
Талейрана в «Адъютантах любви».
— «Адъютантов» свернули. Что впереди?
— Отснялся у Егора Кончаловского, рабочее название фильма
«Консервы». Это такой политическо-детективный экшен. У меня там
положительная роль! У Сережи Попова буду сниматься в сериале
«Свой-чужой». Там crime-story.
— В общем, я так понял, недостатка в работе нет.
Но вот посмотрел я сейчас репертуар Театра Табакова. У тебя там
сейчас только четыре спектакля, правильно?
— Да. Значит, я не нужен русской сцене.
— А ты можешь требовать что-то от театра?
— Как я могу требовать? В этой профессии требовать нельзя.
Можно попросить. Например — гипотетически — я захочу поставить
спектакль. Я, допустим, приду к директору: «У меня возникла мысль
поставить по такой-то пьесе такой-то спектакль. Дайте мне, пожалуйста, эту
возможность». Они почешут свои седые головы, подумают и скажут либо «да»,
либо «нет». А просить роль? На это у них есть ответ: «Тебя
режиссер в этом спектакле не видит».
— Молодые наступают на пятки?
— Молодое поколение растет. Если вытолкнет, я буду только рад:
значит, хорошие «толкатели».
— Это другие совсем артисты?
— Я тебе вот что скажу. Поколение, которое моложе меня даже
на 10 лет, — это люди, пришедшие в эту профессию уже
в другой стране. Они, конечно, отличаются. Они более эгоистичные. Они
более сконцентрированы на себе, нежели «а давайте замесим что-нибудь
коллективное». Я их не осуждаю, это хорошо.
— Но ты ведь тоже, пропустив 80-е, влился заново в театр,
получается, другой страны?
— Да, но там было несколько другое. Открытие «Табакерки» было
праздником для актеров. Тогда ведь уже была практически потеряна надежда
на открытие этого театра — все, как нам казалось, кануло
в небытие. И вдруг — разрешили. Это была радость, счастье.
— К тебе как прилип эпитет «последний трагик русской сцены», так
тебя все и считают таким консерватором, «хранителем традиций».
Но ты же часто окунаешься в экспериментальный театр:
«Осада» Гришковца, «Свадебное путешествие» Сорокина. Как это может сочетаться?
— Это осознанные поступки. Если не делать шагов в сторону,
в нашей профессии можно быстренько загнуться. Так что с точки зрения
нормального, здорового эгоизма это омоложение.
— Есть что-то, в чем ты никогда участвовать не будешь?
— Есть. Порнография.
— В качестве метафоры или жанра?
— И то, и то. Любовь и секс — вещи интимные.
О них даже говорить лучше не надо. Не то что показывать.
— В актерском коллективе есть место иерархии? На чем
основывается табель о рангах?
— По мне, так ни на чем. Все это глупости. Мне, конечно,
приятно, когда я получаю награды и звания, но не это
главное. В театре должен быть один лидер. Один! Остальные — команда.
Как в баскетболе. Когда нужно, тренер выпускает того игрока, который в этот
момент должен занять необходимую позицию.
— Когда ты видишь, что режиссер молод и неопытен,
ты можешь влезть в процесс?
— На начальном этапе. А на следующих я уже никогда
не буду спорить с режиссером. В конце концов, это человек,
смотрящий со стороны, — он все равно видит больше, чем ты.
— Тебя интересно наблюдать: перед спектаклем ты пришел, нормальный
живой человек, переоделся — и… все, тебя нет, ты весь уже где-то там.
После спектакля: вроде опять вернулся, но в глазах видно, что еще
что-то осталось от роли. Это вообще нормально?
— Если говорить честно, то подготовка к спектаклю начинается
с момента, когда ты проснулся. Ты можешь делать все что угодно:
плавать в бассейне, гулять с собакой, поехать в магазин, убрать
квартиру. Но все равно подготовка уже идет. Внешне это, может быть,
и не заметно. Но за какое-то время до начала спектакля
нужна концентрация. Это собирание не так уж сложно.
А уж когда ты выходишь на сцену — щелк! —
начинается то, что называется действом. Потом это надо сбрасывать. Мне
необходимо несколько минут времени — и я забываю. Некоторые
актеры долго думают над ролью, ходят, говорят: «Ох, как тяжело, три дня
не спал, думал, готовился». Мне хочется им сказать: «Ребята, что-то у
вас не так, что-то неправильно. Это же все-таки профессия».
— Сейчас мы перенимаем у американцев моду на походы
к психоаналитикам. А актеру психоаналитик нужен?
— Я не хочу обижать психоаналитиков, но мне это смешно.
Я спрашивал знакомых, которые посещали психоаналитиков
не в России: «Это же все равно, что на кухне
потереть?» — «Ну, в принципе да». — «А зачем тогда за это
нужно бешеные деньги платить? На кухне и перетрите». — «Ну, знаешь,
так принято». Мне психоаналитик не нужен. Я очень хорошо знаю все
свои закоулки. Всем своим «деяниям» способен дать оценку. Мне кажется,
в людях есть что-то такое наивное: раз заплатили деньги — значит, уже
с ними что-то хорошее произойдет. Вот я, например, хожу в спортивный
клуб. И там, представляешь, есть такие люди, которые за деньги
пришли, посидели в воде — и вроде бы с этого дня
у них уже здоровье. То есть если деньги уже заплачены — значит,
и здоровье должно быть. Не-е-ет, не получится, товарищи. Работать
надо. Усилия совершать.
— А у тебя крыша никогда не слетала — я имею
в виду звездную болезнь?
— Когда рядом есть такой человек, как Табаков? Ведь он к нам,
своему первому курсу, до сих пор относится как к детям. Мне уже 47
лет, а я все для него Андрейка. Все равно что посмотреть: это гора,
а это что? А это так, куличик из песка. Грубо говоря, есть рядом
люди, которые отрезвят.
— Некоторых молодых актеров звездная болезнь косит просто.
— Ну, он на протяжении 25 серий мозолит телезрителям
глаза — естественно, его начинают узнавать на улице. Вот
он с восторгом и думает о себе: «Боже мой, вот я какой
великий, вот что я сделал!..» А что ты сделал? Да ничего
ты не сделал!
— Можешь такое прямо в лицо сказать? На место
поставить?
— Я так и говорю. Не оскорбляю, я так подхожу,
обнимаю человека и говорю: «А вот текст-то надо бы выучить!
Это профессия. Тебе за это деньги платят. А я свое время
на тебя трачу».
— Тебе много всего предлагают. Как ты подходишь к выбору роли?
— Интересно или нет. Бывало такое, что — ну да, ошибся. Ничего
в этом страшного нет.
— Смотришь фильмы, которые выходят в кинопрокат? Бывает, что
ты выходишь из зала во время сеанса?
— Честно скажу: из зала никогда не выхожу! Сижу, тешу себя
надеждой, что, ну может быть, произойдет что-то. Иногда действительно
в конце что-то интересное случается.
— Андрей, когда начинающие журналисты спрашивают: «А как лучше
начать интервью, чтобы оно хорошо пошло?» — обычно им советуют
спросить что-нибудь про собаку. Вот, спрашиваю про собаку.
— Ричарду, дай бог, вот уже 11 лет. Взрослый мужчина в нашей семье.
Далматинец. Когда-то нам показали щенков — и я увидел одного
возле батареи, грустно глядящего на своих братьев и сестер.
У него в глазах была одна мысль: «Ребята, нас же разлучают».
Вот мы его и взяли.
— Наверное, он тоже артист?
— Он больше поэт. Байрон просто. Он мне очень нравится
в степи, в лесу: иногда так встанет над каким-нибудь цветком,
задумается. У него очень умные глаза, а выражение морды —
лошадиное, мудрое. У меня такое впечатление, что у него в голове
какие-то рифмы складываются.
Родион Чемонин
Евдокия Германова: «Никогда не изменю Табакову»
Евдокия Германова: «Никогда не изменю Табакову»
Замечательную актрису в жизни
часто обманывали, но она продолжает оставаться верным человеком
Она начала сниматься в кино с 14 лет. Сегодня
на ее счету более 30 фильмов, в том числе «Мусульманин», «Кикс»,
«Русское»… Увидев Германову в спектаклях «Табакерки» или чеховского МХТ,
вы уже никогда не забудете ее героинь. Наверное, у нас нет
другой такой актрисы, которая, обладая внешностью девочки-подростка, умеет так
страстно и глубоко раскрыть женскую душу. Друзья и коллеги почти
всегда называют Евдокию Германову просто Дусей. Это из-за ее детской прямоты,
непосредственности, умения видеть мир по-своему.
В 2006 году она стала лауреатом «Золотой маски». Сейчас репетирует спектакль
«Концерт обреченных», где сыграет жену Моцарта, и снимается в фильме
Гарика Сукачева «Солнечный дом». Мы встретились с Дусей
в зрительском фойе опустевшего в летний период театра. Было
непривычно тихо, царил полумрак, и нам казалось, что легендарные мхатовцы
внимательно смотрят на нас с фотографий.
— Говорят, вы человек жесткий, резкий в суждениях, что вас
боятся режиссеры…
— Это легенда.
— Но как-то она сложилась?
— А сложилась она так. Когда по ходу репетиций я начинала задавать
вопросы режиссерам, то они отвечали: «Не умничай, а делай так,
как мы сказали». На что я говорила: «Я сделаю,
но результат от этого лучше не будет, потому что
мы не понимаем друг друга». А однажды я просто послала
одного режиссера куда подальше, поскольку спектакль не двигался
с мертвой точки. Правильно ли я поступила? Наверное,
неправильно. Но в то время у меня не было опыта
театральной дипломатии, и я шла напролом, пытаясь докопаться
до истины. Это и порождало разговоры о моем характере. Так,
у Адольфа Шапиро я сыграла в трех спектаклях.
Он талантливый и милый человек. И, зная это, я пыталась ему
объяснить, почему отказываюсь играть Шарлотту в «Вишневом саде» так, как
он мне предлагает, писала ему письма о своем понимании этой
героини — одинокой женщины, в которой все хотят видеть только
чудачку. Но, так или иначе, конфликт возник. Он был недолгим
и чисто рабочим, но о нем тут же стало всем известно.
А еще порой, когда во время репетиций начинают молоть чепуху,
я могу наговорить много нелицеприятного. Но веду я себя так
потому, что меня много раз «кидали» в этой жизни, и я научилась
отстаивать свою точку зрения.
— Сейчас, репетируя с Юрием Ереминым «Концерт обреченных», удается
избежать подобного недопонимания?
— Юрий Иванович — удивительный режиссер. Он настолько защищает
актеров, настолько им верит и понимает их, что невольно вырастают
крылья. В пьесе два главных действующих лица — жена Сальери
и жена Моцарта. Моя героиня проходит огромный путь от рафинированной
светской дамочки до верной спутницы гения, перевоплощаясь впоследствии
в самого Моцарта. Как это получится — не знаю, но Еремин
уверяет нас, что получится.
— Георгий Вицин часто в шутку говорил своим коллегам: «Когда уходите
со сцены — не забудьте выйти из образа». Скажите, после
спектакля вы сразу забываете о роли?
— Приведу пример Славы Полунина, с которым я работала.
Он принципиально после каждого представления часа полтора-два,
не снимая костюма, пребывает в облике своего героя, наслаждаясь
послевкусием от игры. И я хорошо понимаю его, если речь идет
о любимой роли. Ну а если роль не нравится, стараешься
поскорее освободиться от нее.
— Мне кажется, во все свои роли — любимые
и не очень — вы вкладываете колоссальную энергетику.
Видимо, это свойство вашей натуры…
— Энергетика — она изначально заложена в актере или нет. Иногда
она может просто спать. Сейчас я преподаю в Школе-студии МХТ
и пытаюсь разбудить у абитуриентов скрытый темперамент. Если этого
не сделать, то актер так и останется закрытым сундучком,
к которому вовремя не подобрали нужных ключей.
— А кто подбирал ключи к вам?
— Олег Павлович Табаков. Он часто говорил нам: «Вы личности,
а потому единственны и неповторимы. Никогда никого не копируйте
и ни под кого не подстраивайтесь. Творите, и вам
воздастся». Я не знаю второго такого педагога,
который бы мог так раскрывать актерские индивидуальности. Например,
я по природе замкнута. Ну не то чтобы совсем человек
в футляре, но на контакты с новыми людьми иду
не сразу, и если мне кто-то антипатичен, то держусь от него
на расстоянии. Но если в жизни я по-прежнему страшная
трусиха, то на сцене нет предела моей отваге… Мы часто говорим
о жертвенности в актерском искусстве, но ее, к сожалению,
становится все меньше и меньше. Сейчас вот я смотрю
на фотографии великих мхатовцев и думаю:
вряд ли бы они достигли таких заоблачных высот
в мастерстве, если бы всю свою жизнь не посвятили подмосткам,
жертвуя многим другим. А ведь для этого надо иметь мужество
и терпение.
— Они у вас есть?
— У меня был хороший опыт по части терпения:
я в течение шести лет поступала в театральный институт
и за это время выработала свою тактику. Я знаю, что если
у меня в жизни что-то отнимают, значит, потом оно возместится чем-то
другим. Скажу вам честно, самая большая моя жертва — это желание
оставаться самой собой. Сейчас все находятся в бешеной гонке
за деньгами, славой, готовы ради них на все. Актрисы за сорок
делают подтяжки, чтобы выглядеть на 20 лет моложе. Ну хорошо,
с морщинами на какое-то время будет покончено, но ведь
внутренний мир останется таким же, каким и был, его-то никуда
не денешь. Глупо «лакировать» свое лицо, свою судьбу, свой крест, который
надо нести до конца жизни. И я этого не делаю, хотя многие
меня не понимают. Несомненно, я, как и остальные, тоже кручусь,
но при этом всегда помню заповедь: хочешь быть счастливой —
постарайся обходиться без лишнего. Это касается всего. Пока, например, меня
устраивает зарплата в театре, прожить можно — а что же еще
надо? Прежде всего надо понять, что для тебя главное: деньги или искусство?
Я для себя это решила давно. Может быть, я мыслю какими-то
устаревшими категориями, но я знаю точно: если снимаешься
в мыльных сериалах, есть опасность, что твоя Офелия на сцене будет
похожа на девушку по вызову.
— Но вы ведь не отказываетесь от антреприз?
— Да, было тут два предложения, я походила на репетиции,
понаблюдала за бесконечной говорильней и подумала: нет, это
не мое, поскольку никакие деньги не могут компенсировать
нравственного ущерба.
— Сейчас у многих звезд появились менеджеры, даже интервью некоторые
актрисы дают только с их согласия. А почему нет менеджера
у вас?
— Знаете, как я это называю? Надуванием щек. Можно сколько угодно
рекламировать себя, набивать цену, но когда выходишь на съемочную
площадку — сразу становится ясно, сколько ты стоишь. Тут никакие
менеджеры не помогут. Уж я-то знаю, с 14 лет снимаюсь,
научилась наблюдать.
— Вы сказали, что работали с Полуниным. Как вы с ним
встретились?
— Однажды, под Старый Новый год, я чудом попала на его шоу
в Москве и была на седьмом небе от счастья, настолько это
было мое искусство. Меня представили ему, и я пролепетала: «Хочу быть
с вами». Он улыбнулся и сказал: «Я верю вам, человек
с такими глазами не может лгать». И показал мне свой проект
«Корабль дураков». После этого я месяц «плавала» с его клоунами.
Пыталась постичь их ремесло, что-то придумывала и, в конце
концов, сделала свой номер. В будущем году Слава хочет провести
в Москве международный фестиваль «Дуры», куда должны съехаться клоунессы
из разных стран. Может быть, я там выступлю.
— Скажите, а могли бы вы сейчас бросить все
и отправиться странствовать по миру с «Кораблем дураков»?
— Я думала об этом и со Славой говорила на эту
тему. Он абсолютно точно сказал: клоунами становятся тогда, когда уже
нигде не интересно. Мне же сейчас очень интересно
и в «Табакерке», и в МХТ с Олегом Павловичем
Табаковым. И пока я нужна ему, то буду верной ему до конца.
— И это несмотря на то, что, когда вы не вернулись
в назначенный срок из Англии, где участвовали в одном
театральном проекте, он вас уволил в назидание другим?
— Это было давно и быльем поросло. Я повзрослела
и поумнела. Скажу вам больше: одно время я была готова к тому,
чтобы навсегда уйти в монастырь, но потом поняла, что это будет
слишком просто, ведь в обычной жизни творить добро значительно сложнее.
Вот с этой верой в добро я и живу, и сына стараюсь
обратить в нее…
— Сколько вашему приемному сыну лет?
— Сейчас Коле семь. Он очень необычный мальчик. Когда ему было
пять, он спрашивал меня: «Для чего Бог создал Землю, если на небесах
так хорошо?» Мы вместе ходим с ним в храм. Его вопросы часто
ставят меня в тупик, но отвечать приходится… В этом плане мне
очень помогают уроки Славы Полунина. «Клоуны — это шпионы
из детства» — вот его формулировка. Конечно, во взрослом мире
много зла, и, тем не менее, нельзя загружать себя и тем более
своего ребенка только негативом. К жизни нужно относиться мудрее
и проще одновременно. Олег Павлович часто говорит нам: не бойтесь
делать больше других, если не убрано кем-то, то уберите,
от этого ваше достоинство не пострадает. Правда, здорово?
— Много ли у вас друзей?
Легко ли вы расстаетесь с людьми, с которыми сводит
вас работа?
— Раньше, когда у меня не было театра, я очень болезненно
реагировала на расставания после съемок.
Я как бы прирастала к окружающим меня дядям и тетям,
а они отрабатывали свое — и исчезали. Сейчас я проще
на это смотрю, понимая, что мы собираемся на время.
В театре, конечно, все по-другому. Мы работаем вместе годами,
но мне запоминаются те моменты, когда совершается прорыв
в новое, неведомое, чудесное. А если этого долго не будет —
тогда я точно «поплыву» с командой Полунина.
— А сына с собой возьмете?
— Не знаю. Коля должен сам решать. Тем более он недавно заявил:
«Мама, я хочу быть святым».
Любовь Лебедина
