Ноябрь

• 

Психоанализ русской печки

Психоанализ русской печки
«Сияющий город» в МХТ

В МХТ имени Чехова сыграли премьеру спектакля «Сияющий город». Пьесу современного ирландского драматурга Конора Макферсона поставила ученица Камы Гинкаса Илзе Рудзите.

В программке указано, что «Сияющий город» — это дипломный спектакль Илзе Рудзите, окончившей в этом году Школу-студию МХТ. В таком случае госпоже Рудзите несказанно повезло. Какая еще студентка может похвастаться тем, что делает дипломную работу на сцене главного драматического театра страны да еще с такими актерами, как Андрей Смоляков и Дмитрий Назаров. Правда, за плечами Илзе Рудзите актерский факультет Латвийской музыкальной академии и работа в нескольких латвийских театрах. В Москве она тоже успела проявить себя: была ассистентом Камы Гинкаса на спектакле «Сны изгнания» в ТЮЗе и вместе с Эдуардом Бояковым работала над «Свадебным путешествием» по пьесе Владимира Сорокина для берлинского фестиваля «Русско-немецкие культурные встречи». Так что со стороны Олега Табакова предложение руки и сцены молодому режиссеру было не только щедрым, но и дальновидным шагом: подающих надежды питомцев лучше воспитывать в своих стенах, иначе разлетятся — потом не соберешь.

Впрочем, если бы не указание в программке, «Сияющий город» нельзя было бы заподозрить в институтском происхождении. Этот спектакль не уступает по качеству многим постановкам, идущим на Малой сцене МХТ. Он по-прибалтийски сдержан и аккуратен, все по делу, ничего лишнего, словно в стерильной научной лаборатории, где с помощью поблескивающих сталью инструментов скрупулезно исследуются человеческие души. Две половинки лаконичных декораций Андриса Фрейбергса, одного из лучших сценографов Латвии, отражают черты двух главных героев пьесы. Одна из них, строгая офисная стенка красного дерева — это вежливый и непроницаемый, застегнутый на все пуговицы психоаналитик Иан (Андрей Смоляков), а другая, обклеенная веселенькими обоями с какими-то мишками, — его незадачливый пациент Джон, которого мучает призрак погибшей жены.

Играющий Джона Дмитрий Назаров, словно большая русская печка, согревает этот холодный спектакль теплом своего актерского обаяния. Даже рассказывая о своих изменах и любовных похождениях, его герой сохраняет непосредственность и живость реакций, больше свойственных подростку, чем солидному господину в дорогом костюме. Слушать его исповедь, больше похожую на дружескую болтовню за бутылкой пива, — одно удовольствие, и зрители благодушно улыбаются, может быть, узнавая в мелких хитростях, надеждах и разочарованиях героя что-то свое. К концу спектакля персонаж Дмитрия Назарова становится знакомым и понятным, как старый приятель, а вот герой Андрея Смолякова так и остается тайной. Прошлое Иана приоткрывается в сцене с женой (Ольга Васильева), которая безуспешно пытается вернуть его в семью. Бывший священник, не верящий больше ни в Бога, ни в черта, решил построить свою новую жизнь на разумных, рациональных началах и подался в психоаналитики. Но в его собственной душе, как выясняется в спектакле, творится такое, что ему самому впору обращаться за медицинской помощью.

Мысль о том, что у каждого человека есть свой скелет в шкафу или, по версии Конора Макферсона, свой призрак, мягко говоря, не нова. Все дело в том, как ее подать. Когда драматург в прошлом году сам поставил свою пьесу в лондонском «Роял Корте», английские критики не жалели для спектакля превосходных степеней и признавались, что во время некоторых сцен у них от ужаса шевелились волосы на голове. На спектакле Илзе Рудзите ничего подобного не наблюдалось. Дмитрий Назаров настолько увлекся комической стороной своей роли, что сыграть настоящее горе и страх у него уже не получилось. Так что мучащий его призрак жены превратился в пугало, которое невозможно воспринимать серьезно. Внезапные агрессивные вспышки Андрея Смолякова ошарашивали своей неожиданностью, но так быстро прятались за привычной непроницаемой маской, что заглянуть в темные глубины подсознания его героя зрителям не удавалось.

Илзе Рудзите пыталась выделить в пьесе еще один мотив — неспособность человека выразить свои мысли, эмоции и переживания и невозможность понять другого человека (у этого недуга, оказывается, есть свое научное название — алекситемия). Недаром большинство сцен спектакля состоят из длинных монологов, в которых герой Дмитрия Назарова мучительно и косноязычно пытается объяснить, что с ним происходит, а диалоги носят скорее формальный характер. Сам спектакль тоже страдает алекситемией — зрителям не всегда легко понять режиссерскую мысль.

Марина Шимадина, газета «Коммерсант»

Персонаж с петлей на шее

Персонаж с петлей на шее
В Театре п/р О. Табакова рассказали о семи повешенных

«Рассказ о семи повешенных», сыгранный в подвале на улице Чаплыгина, соблазняет полезть в карман за дежурной остротой: ну вот, опять Миндаугас Карбаускис запряг любимого конька, умножив в своем послужном списке количество умертвий. Но, во–первых, шути не шути, а спектакли лучшего московского режиссера из поколения 30–летних всегда требуют разговора всерьез. А во–вторых, почему бы не запрячь, когда так славно едет?

Сказать, что новый спектакль — вещь жизнеутверждающая, было бы перебором, но совсем небольшим. И уж точно не ошибкой. Этой постановке не откажешь в спокойной и умной веселости; юмор ее — совершенно не висельный, и в ней нет места отчаянию. 

Сюжет Леонида Андреева — ожидание казни: пять молодых террористов–революционеров, готовивших покушение на министра, разделят участь с двумя уголовниками, но и сам министр, узнавший, что ровно в 13.00 его должны были взорвать, накрепко привязан к мысли о собственной смерти.

Сюжет Миндаугаса Карбаускиса — привыкание к небытию, попытка угадать в нем смысл, уточняющий что–то в себе и в жизни. Умирать его персонажам очень страшно, но еще и любопытно. Мысль о том, что смерть есть продолжение жизни другими средствами, на бумаге выглядит чудовищным трюизмом, но в спектаклях Миндаугаса Карбаускиса она органична и как–то самоочевидна.

Писатель Леонид Андреев не в силах предложить постановщику многое, но Карбаускису много от него и не нужно: он знает пользу самоограничения и умеет найти свой театральный интерес в предложенных автором рамках.

Андреев использует нехитрую схему: каждый из его героев представляет определенный психологический тип, сущность которого раскрывается в пограничной ситуации — ожидании смерти. Миндаугас Карбаускис меняет правила игры самым простым театральным способом: его актеры легко переходят от первого лица к третьему и вдобавок примеряют разные роли — вот они слуги, комично семенящие с подносами вслед за министром, а вот уже террористы, ожидающие в одиночных камерах приведения приговора в исполнение. Смерть остается частным событием, уточняя характер каждого персонажа, придавая ему окончательную форму. Но при этом еще и делится на всех поровну: разница во времени ожидания становится несущественной — и это обобщение происходит естественно и деликатно.

Деликатно исполнен и другой отчетливо проступающий в рисунке спектакля мотив: будьте как дети, и войдете если не в Царствие Небесное, то уж точно туда, где будет спокойно, легко и совсем не больно. В финале смерть слизнет семерых казненных морским прибоем, шумящим на фонограмме, а до этого все действие будет ровно и мягко прострочено эпизодами ребяческих игр: персонажи то кидаются друг в друга подушками, то скатываются на животе по наклонному помосту, который в начале и в конце спектакля оказывается огромными страницами раскрытой книги. Привычно для Карбаускиса закольцованы и мизансцены пролога и эпилога, в которых герои, похожие на гимназистов, где–то на дальнем плане заходят в комнату с мороза, греют руки, снимают пальто и пристраивают их на вешалку — а то куда же?

Хороший, кстати, штрих к режиссерскому портрету Миндаугаса Карбаускиса, который умеет замечательно примирить метафизику с ремеслом, т. е. одновременно помнить о том, чем кончается жизнь и с чего начинается театр.

                                                                                                                                                                        Олег Зинцов, газета «Ведомости»

Смертельный номер не пройдет

Смертельный номер не пройдет

Надежда русской сцены Миндаугас Карбаускис поставил в «Табакерке» «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева. Социальный памфлет знаменитого писателя о террористах и казни он превратил в философский спектакль о людях и жизни.

Леонид Андреев был в начале века популярнее Антона Чехова. Он был властителем дум. Он слыл за своего и у символистов и у реалистов, впитал в себя все веяния времени, откликнулся на все животрепещущие социальные вопросы. Один из этих вопросов до боли напоминает проклятый вопрос наших дней. В России рубежа веков повально увлеклись бомбометанием. Пятеро из семи повешенных в рассказе Андреева — террористы. И поскольку прогрессивному писателю в начале века полагалось сочувствовать борцам за народное счастье, все пятеро овеяны тут романтическим флером и снабжены мученическим ореолом. Каждый из них переживает минуту слабости. У каждого есть свой Гефсиманский сад и свой крестный путь. Но все спокойно и безропотно принимают казнь. Пятерых спасителей (с маленькой, разумеется, буквы) обрамляют в рассказе два разбойника — безмозглый Янсон (Александр Воробьев) и лихой Цыганок (Дмитрий Куличков), переживающий перед смертью некое пробуждение души. Отблеск жертвенной гибели пятерых конечно же падает и на этих далеких от каких бы то ни было идеалов жертв государственной машины. Приговор режиму вынесен у Андреева решительно и бесповоротно, симпатия к неудачливым бомбометателям не вызывает сомнения. 

Карбаускис, уже не раз явивший на сцене смерть в ее самых разных обличьях («Старосветские помещики», «Когда она умирала»), решительно устранил из прозы Андреева не только социальную составляющую. Он убирал из нее и христианские реминисценции. Он поставил спектакль не о героях, не об убийцах, не о репрессиях и даже не о смерти, как следовало ожидать. Он поставил спектакль о преодолении страха перед ней…

Покатый черный помост, на котором разворачивается действие, густо испещрен белыми строчками. Герои нового театрального сочинения рождаются из густой прозы Андреева, как космос из первоначального хаоса. Артисты проговаривают рассказ, превращая текст от автора в текст персонажа, переходя от третьего лица к первому, очерчивая характеры скупыми, но выразительными штрихами. Последнее, что важно в этих характеристиках, — террористическое прошлое героев. Неслучайно в начале спектакля горе-революционеры ходят стайкой по дому министра (Павел Ильин), на которого готовят покушение, подавая ему на подносе рюмашку и поправляя подушку. Вот они челядь, а вот уже и подсудимые. Вот он начальник, а вот уже и снедаемый страхом простой смертный.

Все мы приговорены. Все без исключения. Знание точного времени лишь дополнительное условие приговора. Но так же как близость любимого заставляет трепетать любящего, близость смерти приводит в трепет живущего…

Карбаускис вообще любит перевертыши и игру в амбивалентность. В «Рассказе о семи повешенных» эта игра определяет существо дела.

У Андреева героев вешают на берегу моря. У Карбаускиса они уходят в смерть, как в море. И это совершенно удивительный образ, ибо море, волнующееся, дышащее, обычно ведь символизирует жизнь. Но в спектакле «Табакерки» граница между ними размыта. И вот убиенные вдруг выныривают из небытия и с радостным визгом скатываются по помосту, как дети по снежной горке. Им, стоически принявшим смерть, противопоставлена режиссером не безличная государственная машина, а именно что личность — тот самый министр, на которого покушались осужденные. В рассказе он, уже знающий, что покушение предотвращено, продолжает с трепетом ждать рокового часа. Мысль о возможной гибели напрочь лишает его воли. Андреев мастерски описывает этот страх, но о носителе страха быстро забывает. А вот Карбаускис не забывает. В финале высокий чин, обмякнув, сядет у изголовья, ему закроют глаза и накроют грубым одеялом. И этот неожиданный и умный ход ставит все по своим местам.

Преодолевшие страх смерти будут жить. Убоявшийся ее — погибнет. Знающие радость жизни смерти не имут. Не знающие — умрут смертью вечной.

Этот спектакль о казни — удивительный гимн бытию, позволяющий понять простую и важную вещь. Нынешние террористы, черные шахиды и шахидки тоже не боятся смерти. Но не боятся лишь потому, что любят ее больше жизни. Герои Карбаускиса любят жизнь. И они ее обретают.

Марина Давыдова, газета «Известия»

Смерть как весело

Смерть как весело
«Рассказ о семи повешенных» Миндаугаса Карбаускиса

Театр под руководством Олега Табакова показал премьеру спектакля «Рассказ о семи повешенных» по одноименному произведению Леонида Андреева. Постановку осуществил Миндаугас Карбаускис. Неожиданно для себя РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ на спектакле не только боялся, но и смеялся.

Принято считать, что режиссер Миндаугас Карбаускис в качестве главной темы своего творчества добровольно выбрал тему смерти. И то правда, лучшие спектакли режиссера, такие, как «Старосветские помещики» в МХТ, «Долгий рождественский обед» и «Когда я умирала» в Театре Олега Табакова, поставлены вроде бы о том, как смерть наступает на жизнь, не оставляя последней никаких шансов. Остряки уже прочат господину Карбаускису в ближайшем будущем постановки «Смерти Ивана Ильича», «Девушки и смерти» и других произведений, в которых слово из шести букв если и не вынесено в заголовок, то определяет ход событий и итог, к которому стремится действие. 

Андреевский «Рассказ о семи повешенных» вроде бы прекрасно укладывается в этот список. На самом же деле поставленный в «Табакерке» спектакль позволяет уточнить и даже опровергнуть то, что принято писать о Миндаугасе Карбаускисе. К профессии переоценка не относится: лучшие стороны таланта ученика Петра Фоменко, работающего в театральном холдинге Олега Табакова, остались при нем. Это умение несколько суховато, но изобретательно и со вкусом выстраивать общий рисунок спектакля, вписывая в него запоминающиеся и отчетливые характеры. Это умение работать с якобы несценичной прозой — господин Карбаускис не стал кроить из Андреева пьесу, оставил спектакль именно рассказом, доверив персонажам не только прямую, но и косвенную речь и научив их очень естественно переходить от одной к другой.

Переосмысления требует сама главная тема. Миндаугас Карбаускис ставит спектакль вовсе не о смерти. Вслед за Леонидом Андреевым он мог бы повторить: «Если прежде я думал, что существует только смерть, то теперь начинаю догадываться, что существует только жизнь». Как и у автора, у Карбаускиса нет никаких виселиц и веревочных петель. Но и финальные слова о вытянутых шеях, синих языках и безумно вытаращенных глазах героев рассказа звучат не более чем литературой. Режиссер «уцепился» за близость к месту казни моря. У него получается так, будто семерых обреченных разлучает с земной жизнью не рука палача, но морская волна. Она звуком накатывается на выщербленный паркетный помост, поднятый художником Марией Митрофановой как волнолом или покатая скала. И исчезают висельники в стихии так, будто сами весело растворяются в волнах — чтобы в финале повторить сцену из пролога, в котором они, молодые и объединенные общим делом, вбегают в дом с мороза, обмениваясь возгласами и поцелуями.

Что за дело было у них, режиссеру дела нет. Он не ведет речь о террористах (кстати, Горький в свое время строго попенял автору за то, что его герои перед смертью не думают о своей борьбе) и не дискутирует о правомерности смертной казни. Одна из главных тем спектакля — взаимозаменяемость людей, то есть та большая игра жизни, в которой, конечно, и можно узнать руку смерти, но интереснее искать всеобщую театральную игру. Поэтому будущие смертники поначалу играют домашнюю прислугу того самого министра, которого террористам так и не удалось взорвать. Потом одни из них играют родителей других — в очень сильных сценах прощания смертников с семьями. А присоединенные к террористам хищно–жизнелюбивый разбойник Цыганок и медлительный эстонский крестьянин Янсон вообще попеременно превращаются в тюремщиков друг для друга.

Благодаря не слишком сложной игре режиссеру удается избежать, с одной стороны, нарочитой мрачности, которую можно было ожидать от некассового названия, а с другой стороны, той дешевой сентиментальности, которая сегодня в театре страшнее виселицы. Заданный режиссером умный баланс поддерживают актеры, большинство из которых совсем молоды. Особенно хорош острый, собранный Дмитрий Куличков в роли опасного и веселого Цыганка. Благодаря им уместным выглядит и юмор, заложенный в спектакль режиссером. Иногда «Рассказ о семи повешенных» вообще вызывает смех (Цыганок, глядя на убившего своего хозяина Янсона, удивляется: «И как таким позволяют людей резать?!»). Что вполне закономерно: играть, особенно в присутствии смерти, интереснее и веселее, чем просто умирать. Зал смеется сначала осторожно, с недоверием к себе и театру — а можно ли улыбаться, когда речь идет о смерти? Господа зрители, смейтесь на здоровье. В театре можно все, особенно когда сделано талантливо.

Роман Должанский, газета «Коммерсант»

Ужу, уму — равно ужасно умирать

Ужу, уму — равно ужасно умирать
«Рассказ о семи повешенных» на сцене Театра Олега Табакова

В режиссуре Миндаугаса Карбаускиса отправной и опорной мыслью всегда является мысль о человеческой смертности, переживаемая как потрясение. Зрители успели привыкнуть к этому, критики устали об этом писать, сам режиссер, похоже, не берет в голову то, что о нем говорят и пишут. Или, наоборот, ждет, когда до публики дойдет очевидное: разница между посылкой и итогами театрального высказывания. Спектакль, поставленный по прозе Леонида Андреева, облегчает зрительское существование: тут никак нельзя проигнорировать транспонировку исходной темы, отличие выводов от посылок. Режиссер никак не спорит с авторским видением, но принимает его недостаточность, его подслеповатость как условие собственной работы.

Андреев, спору нет, писатель второстепенный. Полюбить его трудно, и, может быть, именно этим он дорог мужественному режиссеру Карбаускису, которому всегда хочется заступиться за нелюбимых. Когда Андреев пишет в дневнике о своей «частичной гениальности» и о мучительном смятении чувств как почти непременном условии вдохновенной работы («Больной, ошалелый после пьянства, не думая, писал я «Семь повешенных» <…> Один вечер я почти сплошь проплакал и написал три или четыре строки»), Карбаускис верит автору на слово. Там, где можно увидеть слабость, распущенность нервов, неприятное виляние словами, режиссер хочет видеть лишь незащищенность человека, ведомого интуицией и очень жалостливого по природе. То, что Андреев любит пожалеть себя самого, театральному человеку не претит, а, напротив, разъясняет качества прозы, которая, вопреки сознательным авторским установкам, была отчаянно сентиментальна и лишь поверхностно философична.

В авторскую логику «Рассказа о семи повешенных» Миндаугас Карбаускис вторгся лишь однажды, зато очень решительно. Персонажи Андреева четко делятся на смертников и всех прочих. Смертники — это те, кто живет в предощущении казни. Это пять террористов, покушавшихся на убийство министра; плюс–минус министр, на которого они покушались (его должны были взорвать в 13.00, он никак не может забыть об этом); плюс–минус лихой разбойник Цыганок, смерти почти не боящийся; плюс–минус полувменяемый батрак Янсон, сам не знающий, зачем он зарезал хозяина, и повторяющий «меня–не–нада–вешат'» как заклинание. Все прочие — судьи, охранники, родители и т.д., вплоть до безымянного палача (Цыганку эту работу предлагали, он почти было согласился) — живут, совсем не думая о своей обреченности и довольствуясь ее отвлеченностью: когда–нибудь, как–нибудь, ну и ничего, эпизод, конечно, неприятный, но все там будем. В спектакле Карбаускиса эпизодические роли играют те же актеры, которые играют восьмерку казнимых, и от смертного страха не защищен никто. Важно, что его постоянное присутствие, его угнетающая и душераздирающая неумолимость в итоге оборачиваются надеждой на бессмертие: поскольку так жить нельзя (а ведь и вправду нельзя), следует думать, что человеческое бытие устроено иным, совсем не бессмысленным образом.

В сюжете Леонида Андреева открывается возможность опротестовать небытие. «Может быть, для некоторых смерть и есть. Пока, а потом совсем не будет», — говорит Вернер, самый мудрый из террористов. В спектакле Карбаускиса эта возможность становится данностью. Точнее, могла бы стать, если бы страх и надежда отыгрывались с необходимой, не терпящей возражений силой, с твердым знанием о цели игры. Сказать, что этой силы не дано актерам — Александру Воробьеву (Янсон), Дмитрию Куличкову (Цыганок), Павлу Ильину (Министр), Яне Сексте (террористка Муся), — было бы жестоко и опрометчиво, но без упрека по их адресу не обойтись.
С актерской точки зрения «Рассказ о семи повешенных» очень лаком. Основную часть андреевского повествования составляют психологические портреты персонажей. Они написаны резко, эффектно и удобопонятно, они предлагают актеру массу подсказок, и соблазн потащить игру на себя становится непреодолимым. Центральной фигуры здесь нет, и каждый исполнитель чувствует за собой право на несколько минут оказаться главным, занять зрительское внимание своим показательным выступлением. Это приятно актерам и, скорее всего, полезно для внутритеатральной жизни (умный прагматизм входит в число режиссерских достоинств Карбаускиса), но показательные выступления могут быть терпимы лишь до тех пор, пока они не затемняют общий смысл спектакля. Любопытно заметить, что Карбаускис, режиссер вообще–то довольно жесткий и властный, пока что мирволит и не мешает актерам самовыражаться. Возможно, ему важно дождаться какой–то качественной перемены; возможно также, что его сострадание к персонажам Леонида Андреева и самому Андрееву распространилось на исполнителей — им тоже жить хочется, и кто он такой, чтобы строго заявить: живите не по–свойски, а сообразно общему смыслу.

Вообще–то, он режиссер, причем, может быть, самый серьезный и крепкий в своем поколении; умение сказать «делайте, как я велю» входит в его профессиональные обязанности. Но умение понять, что требовательность не очень своевременна, тоже входит. 

Поэтому, может быть, в «Рассказе о семи повешенных» возникает чудесная, всех со всем примиряющая мизансцена. Накренившийся паркетный пол, придуманный Марией Митрофановой — блестящий и холодный, на протяжении всего спектакля воспринимавшийся как эмблема официоза, — оказывается подобием ледяной горки, и персонажи, один за другим, плюхаются на паркет животами, съезжают вниз, веселятся как дети, хотя и не совсем как дети. Скорее как причастники вечной жизни, которым все еще памятны краткосрочные детские радости. Как люди, которым повезло узнать страх смерти во всей его полноте и понять, что бояться–то в общем нечего.

Александр Соколянский, газета «Время новостей»

Закончится вешалкой

Закончится вешалкой
«Рассказ о семи повешенных» в «Табакерке» стал одним из лучших спектаклей сезона

О том, что, поставив рассказ Леонида Андреева, режиссер Миндаугас Карбаускис встроил в череду своих спектаклей очередную работу на тему человеческой смерти, скажут все без исключения рецензенты — и будут правы. Прав и сам Карбаускис, сказавший несколько дней назад в интервью «Газете», что все его постановки не про смерть, а про жизнь. Став одним из самых бытийственных его спектаклей, «Рассказ о семи повешенных» говорит и о жизни, и смерти, а еще о той тонкой красной линии, что пролегла границей между ними.

Написанный в 1908 году рассказ Леонида Андреева был невероятно актуален в ту пору — немудрено догадаться, что легли в его основу газетные вырезки о прокатившихся по стране казнях революционеров. Достаточно сказать, что посвященная тем же вопросам статья Льва Толстого «Не могу молчать» писалась почти одновременно с андреевской новеллой. За столетие запах газетной краски выветрился из рассказа почти совершенно, хотя и не совсем: когда на сцене произносят слово «террорист» или рассказывают про пояса с взрывчаткой, нам есть о чем подумать. Но все это так, между прочим, не мешая главному. А главное здесь — ясно что: человек в ожидании смерти.

Именно человек — один, а не семеро. У Мартина Хайдеггера есть мысль о том, что чужой смерти нет ни для кого из живущих. Смерть — это всегда «моя смерть». Поэтому, когда пятерых революционеров и двух уголовников ведут всех вместе на казнь, — это не страшно. Посочувствовать висельникам, конечно, по–человечески можно, но не более того. Страшно — это когда каждый из нас, приговоренных к смерти, остается наедине с собой, готовясь к той самой минуте, ради которой появился на свет. «Смысл жизни, — рассуждала героиня прежнего спектакля Карбаускиса по роману Фолкнера «Когда я умирала», — приготовиться к тому, чтобы долго быть мертвым». В «Рассказе о семи повешенных» Карбаускиса эти приготовления продолжены: жестко отсекая все наносное и фальшивое, что есть в рассказе Леонида Андреева, режиссер свел свой спектакль только к этим, самым важным минутам.

Примерно по тем же тропам, что Карбаускис, ходит в нашем театре из спектакля в спектакль Кама Гинкас. «Рассказ о семи повешенных» дал немало поводов вспомнить о прежних работах Гинкаса — в первую очередь о «Казни декабристов», конечно, но не только. Подобно Гинкасу, Карбаускис не позволяет своим актерам (Александр Воробьев, Дмитрий Куличков, Александр Скотников, Яна Сексте — хоть всю программку переписывай: до того все они хороши, все точны) полностью слиться с персонажами рассказа, побуждая говорить о «смертниках» в третьем лице. Ведь они, молодые и красивые, не террористов играют — они старые страницы перелистывают, используя их как повод, чтоб пофантазировать о своей собственной смерти. Здесь все слилось: и детское «вот я умру, и вы все тогда увидите», и бездонная, подкатывающая к горлу жалость к себе, к своему молодому (или обрюзглому, не важно) телу, и еще что–то другое — непознаваемое, трансцендентное. Все время делается попытка выйти за пределы собственного тела и с любопытством оглядеться: а где же буду я, когда мое тело с опухшим синим языком обрушится с перекладины? Так же, как и персонажи спектаклей Гинкаса («К. И. из «Преступления», «Записки из подполья»), актеры Карбаускиса стараются достучаться до кого–то, колошматя ладошками в стену. По сюжету это вроде как тюремное перестукивание узников, помещенных в одиночные камеры, но куда больше оно смахивает на безнадежное усилие вырваться из одиночной камеры собственной плоти.

В финале спектакля, уже после того, как висельники — все семеро — получат по заслугам, актеры Миндаугаса Карбаускиса уйдут, чтобы вернуться. Придут с мороза, раскрасневшиеся, продрогшие и, скинув пальтишки, повесят их на вешалку. Пересчитают — пальтишек ровно семь. Вот о них–то, повешенных на вешалку, и рассказ. Скинуть свои тела как ненужную оболочку, защищавшую до поры до времени от зимней стужи, и пойти себе греться, — как хотите, а это здорово придумано. Видно, Карбаускис действительно ставит свои спектакли не о смерти.

Глеб Ситковский, газета «Газета»

Фрейд отдыхает

Фрейд отдыхает
МХТ им. Чехова, заинтересовавшись психоанализом, сыграл пьесу Конора Макферсона «Сияющий город»

В этом спектакле все кажется вполне пристойным и даже респектабельным — хорошие актеры; новейшая иностранная пьеса (ирландский драматург Конор Макферсон года полтора назад сам поставил ее в лондонском The Royal Court Theatre), в которой много говорят о психологических проблемах, обуревающих уставшего от жизни западного человека; молодой режиссер-дебютант (Илзе Рудзите, ученица Камы Гинкаса, этим спектаклем защищает диплом в Школе-студии МХАТ); известный латышский художник Андрис Фрейбергс, сценография которого всегда по-прибалтийски холодновато-изящна и строга; МХТ им. Чехова, наконец, — театр более чем солидный. Про такие спектакли принято уважительно говорить: «Культурно сделан». И в самом деле — все признаки культурности, что называется, налицо.

Психоанализ нынче в моде. Приходишь в книжный магазин, а новая телезвезда доктор Курпатов тут как тут — сияя доброй улыбкой с обложек, предлагает, не сходя с места, решить все твои проблемы. Вот и в пьесе Макферсона речь о том же. Приходит к доктору пациент, которому покойная жена в виде призрака является. Доктор сам не без проблем, и в конце концов, как легко догадаться, пациент излечился полностью, а доктору привиделся призрак. История в сущности не стоит и выеденного яйца, но обставлена множеством слов, по преимуществу ни о чем. Во всяком случае актерам, а уж тем более хорошим актерам, играть в ней решительно нечего. И вот сидят друг перед другом Дмитрий Назаров и Андрей Смоляков и словами перебрасываются, примерно так: «Здравствуйте, доктор!» — «Здравствуйте, Джон!» — «Ну, как вы?» — «Да, знаете, ничего, уже лучше». Спрашивается, что тут играть? Поскольку начинающий режиссер Илзе Рудзитене слишком внятно ответила на этот вопрос, актеры напряглись и ответили сами, кто как мог, в зависимости от темперамента.

Андрей Смоляков, например, предпочел ничего не играть и замкнулся в многозначительном молчании. Лицо сурово, желваки туда-сюда ходят, глаза напряженно следят за собеседником, вот и гадайте, что там за этим фасадом — драма или пустота. Автор настаивает, что драма, а в чем она, догадаться не удалось. Доктор Фрейд, конечно, обязательно докопался бы до причины, но в этом спектакле он явно отдыхает, и она (причина то есть) безнадежно скрыта здесь во мраке неизвестности. Дмитрий Назаров — лицедей, что называется, от Бога, наоборот, изо всех сил пытается раскрасить бесцветный текст самыми разными красками, ему кажется, что так хоть живее дело пойдет. В принципе правильно кажется, вот только краски эти надо верно и расчетливо отобрать, а не мазать каждое слово тем, что под рукой лежит. Назаров играет лицом, голосом, обильно жестикулирует, невинно вскидывает глаза, запинается и кокетничает, то есть швыряет все свои штампы направо и налево, а толку все равно — самая чуть. Тут бы пригодилась жесткая режиссерская рука, но Илзе Рудзите пока еще ее, как говорится, не набила, предпочла раствориться в общеупотребимом европейском стиле без остатка. В результате жаль всех. И хороших актеров — они не пойми что играют, и неопытного режиссера — она ведь думает, что это и есть современный театр, когда все так культурно, бестрепетно и технологично.

Марина Зайонц, журнал «Итоги»

Дарья Калмыкова: «Самая лучшая подружка — это муж»

Дарья Калмыкова: «Самая лучшая подружка — это муж»

Дарья Калмыкова весьма умело распоряжается всем, чем щедро наделила ее природа. Семь лет из своих 22 она успешно играет на сцене театра О. Табакова, ее имя в титрах фильмов и сериалов — все это залог того, что зрители увидят настоящее, сделанное крепко и профессионально кино. Еще она замужем за популярным актером и режиссером Александром Моховым, с которым вместе работает в одном театре.

 — Даша, впервые вы вышли на сцену чуть ли не в пятнадцать лет.

 — Я экстерном окончила одиннадцатый класс и сразу поступила в Школу-студию МХАТ. Моими педагогами были Роман Ефимович Козак, Дмитрий Владимирович Брусникин и Алла Борисовна Покровская. Ректором института в то время был Олег Павлович Табаков. Увидев меня на первом курсе на одном из экзаменов, он пригласил в свой спектакль «Обыкновенная история», где я играла Наденьку с Женей Мироновым. То есть с самого начала мне была задана очень высокая профессиональная планка. И вот с тех пор благодаря Олегу Павловичу продолжаю играть в театре достаточно серьезные роли. В спектакле «Блюз толстяка Фредди» у меня главная роль — Дианы, в «Психе» — роль медсестры Ирины, в «Обломове» — Ольги Ильинской, в «Кабале святош» — Арманды.

 — В одном спектакле с мужем играть не приходилось?

 — Мы оба были заняты в «Провинциальных анекдотах» и «От четверга до четверга», но, к сожалению, у нас там не было общих сцен. Хотя оба мечтаем быть партнерами и на сцене. Надеюсь, что эта мечта когда-нибудь осуществится.

 — Зато вы сыграли супругов в картине Аллы Суриковой «Если завтра в поход». Вообще-то сняться у такого режиссера — это все равно что вытащить счастливый лотерейный билет. Как вам удалось попасть в ее картину?

 — Здесь сыграл свою роль случай. Роль жены Саши предназначалась для другой актрисы, но она оказалась занята, и тогда пригласили меня. В то время мы были еще женихом и невестой, но после съемок поженились.

 — На съемках этой картины вы попали в экстремальную ситуацию. 

 — Было такое. Моя героиня, журналистка Вика, по ходу действия должна была мчаться на мотоцикле. Конечно, я гоняла не сама, за меня это делали каскадеры. Но крупные планы без меня снять было невозможно. Мотоцикл закрепили на специальной движущейся платформе, и я делала вид, что еду на большой скорости. Вдруг я почувствовала, что мотоцикл на вираже стал с нее слетать. Я не представляю, чем бы все это могло закончиться, если бы не мгновенная реакция Аллы Ильиничны Суриковой и моего партнера по фильму Леши Панина, которые в полном смысле слова спасли мне жизнь, остановив движущийся мотоцикл. У меня и Леши все обошлось, но у Аллы Ильиничны долго не заживал огромный шишак на лбу.

 — Вы об этом рассказали мужу?

 — Мне все говорили, чтобы я об этом случае не рассказывала Мохову, а то он заберет меня со съемочной площадки. Но потом я все-таки ему рассказала, потому что была уверена в том, что, как артист, он все поймет правильно.

 — А курьезное что-нибудь на съемках происходило?

 — Мне было очень смешно сниматься в сцене самоубийства моей героини Наташи Ковалевой в «Грехах отцов». Как известно, Наташа, разочаровавшись в любимом человеке, режет себе вены. Так вот эту сцену снимали в Сандуновских банях. Мне приходилось лежать в горячей воде в ночной рубашке. Подо мной провели трубки с имитацией крови, которые бурлили, было очень щекотно и забавно. Но мне говорили, на экране все это выглядело страшно. У меня по-настоящему курьезный случай недавно произошел в театре. Во время сцены прощания моей героини Ольги с Обломовым в одноименном спектакле я должна очень резко выйти на сцену. На мне безумно красивый наряд. Я вышла и почувствовала, что что-то мешает. Опускаю глаза и вижу, что моя нижняя юбка упала: еще шаг, и я могу споткнуться и упасть. Конечно, дальше играть нельзя. Я говорю своему партнеру: «Подожди!», хватаю юбку и ухожу за кулисы. Там ее бросаю и повторяю свой выход. Мой партнер — в ужасе. Он не понял, что произошло, и не знал, как реагировать на мою экстравагантную выходку. Но мы все-таки доиграли, и после спектакля я все ему объяснила. А зрители, видимо, подумали, что найден новый, интересный ход.

 — Сейчас где-нибудь снимаетесь?

 — Мне предложили принять участие в одном проекте, но пока о нем ничего говорить не буду: как все актеры, я человек суеверный. Одно могу сказать: роль мне предложена очень неплохая.

 — Свой дебют в кинематографе помните?

 — Разве это можно забыть? Я тогда училась на первом курсе Школы-студии и снялась в фильме «Сверчок за очагом» по Диккенсу. У меня была небольшая бессловесная роль подружки главной героини, из-за которой в картине возникает весь сыр-бор. Вообще-то у меня еще не такая большая фильмография, хотя уже успела сняться и в главных ролях. Это картина «О любви в любую погоду», сериал на СТС «Грехи отцов» и «МУР есть МУР». Главное для меня здесь то, что был предложен очень интересный материал.

 — Как Табаков относится к вашим отлучкам на съемки?

 — Олег Павлович называет съемки халтурой. Но, с другой стороны, зрители ведь в основном ходят на популярных, известных актеров. Известными же нас делают сериалы и фильмы. Не буду загадывать, но пока у меня на первом месте — театр. У меня замечательные роли, и я очень дорожу своей работой здесь. Надо уметь совмещать работу в театре и кино, как это делают мои партнеры Сергей Безруков, Евгений Миронов и другие много снимающиеся актеры нашего театра.

 — Когда вы пришли в театр, Александр был здесь уже «старожилом». Вы так вот сразу и обратили друг на друга внимание?

 — Нет, конечно же, не сразу. Может быть, с самого начала с его стороны и был определенный мужской интерес ко мне, но он никак его не проявлял. Я же по-настоящему «увидела» его гораздо позже и поняла, что с этим мужчиной хотела бы прожить всю свою жизнь.

 — И вас не смутила такая разница в возрасте в двадцать лет?

 — Я никогда не ощущала этой разницы, мы с самого начала наших отношений были на равных. Мне всегда было очень интересно с Сашей, в то время как с некоторыми своими ровесниками испытываю скуку, потому что вижу, что это уже молодой старичок или молодая старушка. У нас с мужем очень много общего. В первую очередь — это общий взгляд на жизнь, у нас общие представления о любви, профессии. Конечно, на что-то мы смотрим по-разному, но это тоже интересно, потому что есть о чем поспорить. Я порой просто не поспеваю за темпами и ритмом жизни мужа, у него масса интересов, увлечений, у него есть чему поучиться, особенно это касается нашей профессии. Несмотря на то, что Саша человек достаточно закрытый, он может быть заводным и веселым. Это настоящий мужчина, с которым я, женщина, по-настоящему чувствую себя именно за мужем. Он, например, не перекладывает на меня хозяйственные заботы, так что дома никогда не спорим, кому убирать квартиру или приготовить обед.

 — Александр отзывается о вас как о замечательной хозяйке.

 — Я действительно неплохо готовлю, причем все время стараюсь изобретать что-то новое. Но Саша и сам может приготовить любое блюдо, мне кажется, для него вообще нет ничего невозможного. Если же у нас нет желания вставать к плите, то мы можем пойти в кафе или ресторан.

Между нами не бывает какой-то недоговоренности, недосказанности. У нас нет ничего такого, в чем нам было бы стыдно друг другу признаться. Я действительно все, о чем думаю, рассказываю Саше. Главное — мы друг другу полностью доверяем. Мне моя прабабушка, когда ей было 95 лет, как-то сказала: «Самая лучшая подружка для жены — это муж. Потому что если с мужем с самого начала не сложится по-настоящему дружеских отношений, основанных на уважении и поддержке друг друга, то брак обречен». А я очень надеюсь, что для меня этот брак будет первым и единственным, на всю жизнь.

 — Вас все устраивает в характере мужа?

 — Как люди творческие, мы вспыльчивые. Иногда, конечно, у нас бывают бурные реакции на что-то, особенно это касается меня: я, видимо, в силу своего возраста еще не набралась необходимой жизненной мудрости и жизненного опыта. В таких случаях Саша выступает в роли огнетушителя, очень тактично и как-то необидно для меня гасит конфликт в самом начале.

 — У Александра чрезвычайно напряженный рабочий график, он очень востребованный актер, ему приходится часто уезжать на съемки. Как переносите разлуку?

 — Очень просто. Мы обязательно приезжаем друг к другу. Все уже знают, что мы такая ненормальная семья, что долго в разлуке оставаться просто не в состоянии. Как-то Саша уезжал в экспедицию на полтора месяца. Съемки картины «Две луны» проходили в далекой таежной глуши. Я приехала к нему в эту глушь специально на день его рождения и осталась вместе с ним до конца съемок. Помню, там было жуткое количество комаров и каких-то мошек. Приходилось надевать перчатки, накомарники, пользоваться различными мазями. Ничего, выдержала. Меня в съемочной группе все называли «женой декабриста». В другой раз Саша уезжал с театром в Японию и взял меня с собой.

 — Как Александр относится к тому, что вам на сцене или на экране приходится целоваться с партнерами?

 — Да нормально относится, с юмором, он же тоже артист и все прекрасно понимает. Другое дело, если мне предложат сняться в постельной сцене. В этом случае я, скорее всего, попрошу, чтобы у меня была дублерша. От съемок в одном из фильмов я отказалась именно из-за того, что там предстояло появиться в кадре обнаженной.

 — Вам трудно было найти общий язык с сыном Александра от первого брака?

 — Наоборот, с Семеном мы практически сразу стали друзьями. Он относится ко мне, как к старшей сестре, с которой можно поделиться тем, что он не рассказывает даже родителям. Сема замечательный парень, он сын своего отца. Сейчас он служит в армии в одной из подмосковных частей.

 — А как же ваши родители отнеслись к появлению зятя, который оказался чуть ли не их ровесником?

 — Абсолютно нормально. У них не было никаких предрассудков по поводу нашей разницы в возрасте, также их не смутило и то, что у Саши за плечами уже был брак. Они поняли, что мы по-настоящему любим друг друга и хотим быть вместе, и приняли это. Даже больше скажу. Я поначалу даже ревновала его к своим родителям, для которых он с первого же дня стал близким человеком. У них оказалось потрясающе много общего. Они постоянно созваниваются, у них какие-то свои разговоры, секреты.

 — В том, что у Александра и ваших родителей много общего, нет ничего удивительного. Ведь вы сами из творческой семьи.

 — Да, мне повезло появиться на свет в семье, где все имеют отношение к искусству. Мой дедушка, Владимир Алексеевич Калмыков, до сих пор играет в Российском академическом молодежном театре, бабушка по профессии тоже актриса, но по ряду обстоятельств ей пришлось уйти из этой профессии. Папа, Константин Григорьевич, из очень известной в Армении кинематографической семьи, его отец, Григорий Георгиевич Мелик-Авокян, даже занесен в энциклопедию. Папа является генеральным директором документальных фильмов в России. Мама, Наталья Владимировна, театровед, хорошо знает немецкий язык, занимается разработкой различных театральных проектов.

 — Это ваши родные посоветовали вам пойти в театральный институт?

 — Как раз они меня отговаривали от этого шага, особенно были против бабушка с дедушкой.

 — А вы с детства мечтали только о профессии актрисы.

 — И здесь вы не угадали. Когда я была маленькой, то была уверена, что обязательно стану только ветеринаром. У нас дома вечно были собаки, кошки, черепахи, попугаи, то есть целый зверинец, и я с удовольствием за ними ухаживала. Потом меня отдали в фигурное катание. После того как стала выступать с отдельными номерами, как солистка, поняла, что мне нравится появляться перед публикой, нравятся аплодисменты зрителей. Наверное, тогда и появилась мечта о театре. Когда училась в девятом классе, втихаря от родителей поступила на подготовительное отделение в Школу-студию МХАТ. Там не знали, чья я дочка и внучка. Мама с папой, узнав об этом, возражать не стали, мудро предоставив мне самой делать свой выбор. На подготовительном отделении мне дали понять, что из меня может получиться актриса. Тогда я и приняла решение закончить общеобразовательную школу экстерном и поступать в театральный институт. История моего поступления оказалась очень непростой. Сначала я попробовала поступить в театральное училище имени Щепкина, пошла туда просто за компанию и с целью проверить свои силы. И после первого же тура меня приняли. Выдали справку, предупредив при этом, что если я буду показываться куда-нибудь еще, то театрального института мне не видать вообще. Но я же хотела учиться только в Школе-студии МХАТ. С большим трудом заставила себя пойти в Щепку и объяснить ситуацию. К счастью, там меня поняли. Я прошла еще одну пытку экзаменами в Школе-студии. Помню, мне предложили что-нибудь спеть. И я спела, нет, скорей прокричала какую-то русскую народную песню. Олег Павлович, пряча улыбку, спросил: «Ну, а еще громче можешь спеть?» Наверное, во мне все-таки было что-то такое, что задело экзаменаторов, и я стала студенткой института. Это было такое счастье! Я не ходила, а буквально летала, тем более что уже через полгода вышла на театральную сцену.

 — Ваша физическая форма — это своего рода ваша визитная карточка.

 — Мы с Сашей стараемся регулярно посещать фитнес-клуб и бассейн. В еде себя не ограничиваем, едим все, но по чуть-чуть.

 — Я смотрю, в повседневной жизни вы не пользуетесь косметикой.

 — А что, уже надо? Понимаете, я стараюсь беречь кожу, которая страдает от грима, поэтому макияжем пользуюсь только в торжественных случаях.

 — Даша, вас на улице узнают?

 — Ко мне иногда подходят зрители, благодарят за роли в спектаклях и кино, и это очень приятно. У меня уже есть театральные поклонники — это в основном ребята лет семнадцати-восемнадцати, причем интеллигентные. Они мне пишут письма, стихи, передают цветы. А однажды был смешной случай. После спектакля «Блюз толстяка Фредди» ко мне подошел какой-то мальчик лет семнадцати с цветочком в руках и спросил, я ли играю роль Дианы. Услышав утвердительный ответ, посмотрел на меня с каким-то разочарованием. Ну не мог он представить, что вместо роскошной Дианы увидит обыкновенную девушку в джинсах и с рюкзачком за плечами. Сунул мне в руки розочку и быстро ушел.

 — Подарки дарят?

 — Как-то мы были на гастролях в Самаре. Я тогда еще училась в институте, и на программках спектаклей про меня писали «студентка Школы-студии МХАТ». Однажды охранник театра, где мы играли, сказал, что меня ожидает группа ребят. Я вышла и увидела своих ровесников. Они рассказали, что тоже учатся на театральном отделении института культуры, видели меня в спектаклях и решили поблагодарить за игру: как студенты студентке, подарили большой букет белых астр и мягкую игрушку. Этого слоника я берегу до сих пор.

Леонид Гуревич, журнал «Семья»

Минуты настоящего

Минуты настоящего
В «Табакерке» поставили «Рассказ о семи повешенных»

Известный режиссер Миндаугас Карбаускис поставил в «Табакерке» «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева. Взяв самое мрачное произведение самого пугающего русского писателя, молодой режиссер создал умный и светлый спектакль о самом главном — об умении умирать.

О чем бы режиссер Миндаугас Карбаускис ни ставил спектакль, непременно получается, что режиссер «думает о смерти», иногда шутит с ней, иногда «дергает ее за усы». Его тревожит смерть не как физический процесс: последний хрип, спазмы, корчи. И не гамлетовское любопытство: какие сны в том смертном сне приснятся? Его волнует смерть как философское умозрение. Как нечто, рядом с чем люди существуют, редко отдавая себе отчет в ее присутствии. Смерть может обернуться кошечкой, позвавшей Пульхерию Ивановну в «Старосветских помещиках». Может стать гробом матери, который везут через всю страну ее муж и дети. У Леонида Андреева в «Рассказе о семи повешенных» подробно описаны виды и стадии взаимоотношений со смертью для семи различных типов людей, приговоренных к смертной казни. Карбаускис просто не мог пройти мимо этого произведения. 

На сцене наклонный черный помост, исписанный белыми буквами, напоминающий раскрытый лист книги. Действующие лица возникают на нем как сгущение авторского текста. Звучат слова рассказа о министре, которому рассказали, что на него завтра готовится покушение, о пяти террористах-революционерах, выданных провокатором, о работнике, убившем хозяина и пойманном за попыткой поджога, о разбойнике и конокраде Цыганке. Унаследовав от своего учителя Петра Фоменко виртуозную легкость контакта с прозой, Карбаускис высекает из довольно рыхлого рассказа Андреева монолит спектакля.

Рассказав о персонаже, актеры легко переходят от третьего лица к своим героям, вдруг натягивая их на себя, как натягивает шапку веселый разбойник Цыганок. Играющий конокрада Цыганка Дмитрий Куличков — сейчас, пожалуй, одна из наиболее серьезных театральных надежд. Именно его исполнение становится камертоном постановки. Не опуская ни единого нюанса, он ведет линию роли легко, не сползая ни в пафос, ни в мелодраму. Одна из самых сильных и сделанных сцен этого сильного и сделанного спектакля: сцена, где Цыганка уговаривают стать палачом, обещая за это жизнь. Куличков точно играет этот соблазн души: соблазн красной рубахи, соблазн силы. И только где-то совсем в непредставимой глубине темной разбойничьей души какой-то мешающий стыд от самого слова «палач».

Режиссер точно и внятно выстраивает каждую подробность отношения людей к предстоящей казни. И тупое упрямство молчаливого убийцы Янсона (Александр Воробьев), убеждающего всех подряд: «Мейня не найдо вейшать!» И детский восторг террористки по прозвищу Муся (Яна Сексте), мечтающей о казни как о мученическом венце. И железную волю главного революционера Вернера (Алексей Комашко), который разыгрывает мысленную шахматную партию, отстраняя от себя ужас близящегося конца. И мычащий страх Василия Каширина (Алексея Усольцева). И борьбу с собственным телом Сергея Головина (Александр Скотников): он увлеченно делает гимнастику, чтобы с отчаянием осознать, что сейчас его мускулистому телу лучше ослабнуть, сойти на нет, а то слишком неестественно думать о смерти, когда играет каждая жилочка.

Присутствие близкой смерти меняет восприятие самых простых действий. Последнее свидание с родителями, последнее объятие приговоренных и ощущение братского сострадания к незнакомому головорезу. Близость смерти точно снимает все наносное, случайное в людях, в их жизни. И эти минуты настоящего, наверное, и есть то главное, что ищет Карбаускис, ради чего снова и снова вводит в свои постановки главным действующим лицом Смерть.

Ольга Егошина, газета «Новые известия» 

Денис Никифоров: «Стараюсь жить не падая!»

Денис Никифоров: «Стараюсь жить не падая!»

В ноябре канал «Россия» покажет 4-серийную телеверсию блокбастера «Бой с тенью», ставшего визитной карточкой талантливого актера Дениса Никифорова. Его герой Артем Колчин — мечта любой женщины: верный, бесстрашный, гордый, готовый на подвиг, презирающий условности, жаждущий справедливости и, конечно же, красивый.

Досье

Родился 2 августа 1977 года в Москве. В 1987-1990 гг. жил в Венгрии, куда командировали его отца. Образование: Школа-студия им. Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТе им. А. П. Чехова. С 1998 года работает в театре О. П. Табакова. Играет в спектаклях: «Билокси-Блюз», «На дне», «Бег», «Не все коту масленица». Снялся в фильмах: «Бой с тенью» (2005), «Танкер «Танго» (2005). Хобби: парашютный спорт. Холост.

 — Ваше детство прошло в СССР. Сейчас модно ругать ту эпоху. А у вас какие остались впечатления?

 — Ностальгия по пионерским лагерям. Я на три смены ездил летом и на четвертую — зимой. У меня было золотое детство, с десяти до тринадцати лет жил с родителями в Венгрии. Первый компьютер, первые видеофильмы — все это я имел уже в конце восьмидесятых. Когда вернулся в Москву, вдруг оказался самым маленьким в классе. Но никогда не комплексовал по этому поводу — был самодостаточным и уверенным в себе во многом благодаря правильному воспитанию. Родители говорили: к чему душа лежит, тем и занимайся. Я выбрал легкую атлетику, потом карате. Всегда умел за себя постоять (смеется). Представьте, самый маленький в классе кидается на самого большого с криком: «Я тебя сейчас изуродую!» Это производило впечатление. Может, поэтому и пользовался успехом у девочек.

 — Вы мечтали о карьере морского офицера, потом были серьезные планы стать поваром. С чего это вдруг?

 — (Смеется.) Творческой личности свойственны метания из одной крайности в другую. Мой отец дружил с поварами, и когда мы приходили к ним в гости, все было очень вкусно и красиво. Я думал: а что, отличная профессия — шеф-повар в престижном ресторане! И увлекся кулинарией. Могу все приготовить. Это ведь не так сложно. Берете книгу о вкусной и здоровой пище и шпарите по ней.

 — И вот вы шпарили-шпарили, пока не очутились в театральном вузе?

 — Мы с мамой очень любили ходить в театр, особенно в Вахтанговский. Пересмотрели там весь репертуар. Однажды, я тогда учился в выпускном классе, мама прочитала в «Вечерке» объявление о наборе на подготовительные курсы при Школе-студии МХАТ. Я решил: надо попробовать. Заплатил двенадцать рублей, и полгода с нами занимались разными упражнениями, играми на внимание. В результате прошел конкурс в ГИТИС и в Щепку, куда меня брали даже без общеобразовательных экзаменов. Выбрал Щепку. И тут звонок из студии Табакова. Олег Павлович предложил учиться у него, но поступать надо было на общих основаниях. Я рискнул — бросил Щепку и отправился на прослушивание в Школу-студию МХАТ. 

 — Еще совсем недавно у вас в «Табакерке» было до восемнадцати спектаклей в месяц. Но ради кино вы остались только в четырех. Не жаль терять роли?

  — Это не жертва, а нормальная практика. Когда я пришел в театр, то набрал себе много ролей, в том числе и эпизодических. Был так загружен, что не оставалось времени на другие проекты. Однажды мне предложили интересную роль в фильме, который впоследствии получил Госпремию, но… не отпустили из театра. И когда в моей жизни возник «Бой с тенью», я не стал продлевать контракт с «Табакеркой» на следующий год, потому что был решительно настроен на работу в кино. Не хотелось упускать второй шанс.

 — Один рукопашник сказал мне, что бой с тенью — это бой с собственными слабостями и недостатками. Что является вашей тенью?

 — С чем я борюсь в себе? Самое страшное — потерять человеческий облик. Пытаюсь контролировать себя, подавляю желание нахамить или врезать.

 — А завалить врага одним хуком, как ваш Колчин?

 — На улице в реальной драке ничто не поможет — ни карате, ни бокс. Там убивают без правил. Так убили известного каратиста и актера Толгата Нигматуллина — просто забили насмерть. А поможет в экстремальной ситуации только дрын: ломаете большую ветку и бьете по голове.

 — Вы так убедительно боксировали в фильме. Много тренировались?

 — В течение полугода в среднем по три-четыре часа через день. Сложнее всего дался спарринг на ринге. Мы с Реджи Редвудом (партнер Дениса по фильму — профессиональный боксер. — Ред.) репетировали каждый день удар. Все связки, все комбинации были расписаны в деталях: кто куда кому бьет. Бой в Подольске снимали десять дней подряд по двенадцать часов в сутки. Удары по перчаткам, по блокам и по голове были настоящими, конечно, не в полную силу, но все равно на третий час смены от долбежки у меня начинала раскалываться башка — принимал по пачке анальгина в день.

 — Читала, что уже утвержден сценарий фильма «Бой с тенью-2» и в скором времени начнутся съемки. Тема бокса никак вас не отпускает. Кстати, Микки Рурка так увлек этот вид спорта, что ради него он даже ушел из кино. Вас подобная идея не посещала?

 — Нет. После «Боя» я сразу уехал сниматься в другой картине. Мне скоро двадцать девять — поздновато начинать карьеру в большом спорте. А потом я считаю, что каждый должен заниматься своим делом.

 — Какие правила бокса совпадают с вашими жизненными принципами?

 — Не применять запрещенные приемы, например удары по затылку и ниже пояса, то есть я не пытаюсь психически сломить другого человека. После нокаута нужно во что бы то ни стало подняться — правда, я стараюсь ходить по тонкой ниточке жизни не падая. Вообще-то у меня и без бокса есть свои четкие правила поведения. Например, не садиться в метро. Мужчина и тем более офицер не должен сидеть, когда стоят женщины. Даже если я смертельно устал — не сажусь (улыбается), ну если только не еду в полупустом вагоне.

 — Этот фильм вас как-то изменил?

 — Мне очень много дал даже не сам «Бой», а режиссер Леша Сидоров. После двух лет общения с ним я стал по-другому смотреть на многие вещи. Во мне появилась бескомпромиссность, исчезли акварельные тона в восприятии жизни (смеется): полюбить — так королеву, прогулять — так миллион. Лешка в этом плане настоящий мужик, он живет на сто десять процентов.

 — Меня лично поразило, насколько правдоподобно вы сыграли слепого. Как вам это удалось?

 — Наблюдал в метро за слепыми. Знаю троих в лицо и часто их встречаю. Один со шрамом от затылка до лба. Другой — старенький дедушка, от глаз одни белки остались — стоит на станции «Александровский сад». И третий — на кольцевой часто появляется — полноватый мужчина, ходит без палочки, ощупывает дорогу ногой и безумно извиняется, если на кого-то наталкивается. Сымитировать взгляд слепого нетрудно: он смотрит ушами, его «взгляд» устремлен на губы говорящего. Мне не пришлось изобретать велосипед, он уже давно изобретен Аль Пачино в фильме «Запах женщины». Я смотрел его великолепную игру два месяца подряд и многому научился. Еще пробовал ходить по своей квартире ночью в полной темноте, чтобы понять, как реагирую на звуки, шорохи, движения. 

 — Не боялись из суеверия играть инвалида? И вообще, какие сцены в кино для вас табу?

 — В принципе я не суеверный человек, поэтому не стал бы отказываться ни от каких ролей. Ну, наверно, не поехал бы смотреть смерть моего героя, когда каскадер «разбивается» или «заживо сгорает», пропустил бы съемку «своих» похорон. Не понимаю, какой смысл бояться роли, если уже сама по себе наша профессия по церковным канонам греховна (улыбается). Испытывать судьбу — не меньший грех, поэтому, прежде чем отправиться на аэродром прыгать с парашютом, всегда заезжаю к батюшке за благословением. На съемки в фильме «Бой с тенью» тоже просил благословение. Суеверный человек идет к гадалке, а верующий — в церковь.

 — Весной на экраны выйдет сериал «Танкер «Танго», где вы сыграли, по вашим словам, в меру испорченного человека. Что такое, по-вашему, «в меру испорченный»?

 — Есть люди, которые в девяностых были бандитами, ездили на стрелки, занимались криминалом? Но не потому, что они законченные негодяи, просто время было такое — само государство преступало закон, и многое разрешалось. Но при всем этом они сохранились как личности — простые, открытые, с четкими жизненными принципами.

 — А что вас может испортить? Бешеные деньги, слава, женщины?

 — Бешеных денег мне не надо, хотелось бы заработать определенную сумму, чтобы решить какие-то бытовые проблемы, например, купить дачу родителям. У меня вообще с деньгами очень сложные отношения. Единственный раз в своей жизни решил сыграть в автомат, и машина, как сумасшедшая, начала отсчитывать выигрыш! Нажал кнопку «Стоп» на трех тысячах — это нетрудовые и, значит, нечестные доходы. Я знаю, как по-настоящему зарабатываются деньги, что такое двенадцать часов на площадке в тридцатиградусный мороз или, наоборот, в пекле, когда начинаешь просто тихо умирать. Деньги должны платиться за работу, а не за безделье. Что касается звездной болезни, то я ее уже пережил в семнадцать лет, когда хорошо сыграл Хлестакова и зазнался — ведь все меня хвалили. Слава Богу, педагоги вовремя настучали по голове: «Эй, парень, ты пока еще никто и зовут тебя никак. Запомни, судьба твоя в наших руках». Очень благодарен им за этот урок.

 — Все-таки увильнули от вопроса о женщинах. Кстати, как вам удается так конспирировать личную жизнь, что о ней никому ничего неизвестно?

 — Зато в прессе меня переженили уже со всеми (смеется): у Жени Миронова я отбил Алену Бабенко, и еще у меня роман с дочкой олигарха. А одна «желтая газета» написала, будто охрана ночного клуба застукала меня в туалете с косяком, избила и выбросила вон головой об асфальт. Бред собачий! Я по клубам вообще не тусуюсь. Сначала меня эта галиматья взбесила, друзья предложили поехать разобраться с главным редактором. Я подумал и отказался. Зачем об этих руки марать. А родители мои — умные люди, знают меня от и до, поэтому на подобную ересь просто не реагируют.

 — А как ваша мама относится к вашим прыжкам с парашютом?

 — Я сначала прыгнул, а потом уже ей сказал, вернее, показал кассету. Она не в восторге, конечно, от моего увлечения, говорит: будь аккуратней.

 — Что вас тянет в небо?

 — Когда прыгаешь, то у тебя есть пятьдесят пять секунд свободного падения — именно они и дороги. Все проблемы мгновенно выветриваются из головы. Думаешь только о задании, которое должен выполнить. Я ведь не просто небо дырявлю, а собираюсь серьезно заниматься парашютным спортом. Ко всему прочему для меня это еще и потрясающий отдых. Я себе даже комнату в домике на аэродроме купил, приезжаю туда на субботу-воскресенье, как на дачу. Каждое утро, выходя из подъезда, первым делом смотрю на небо, не в смысле, какая там погода, просто так. Небо, оно всегда со мной.

 — Вернемся с небес на землю. Я опять о женщинах, не возражаете?

 — За всю мою жизнь поссорился всего с двумя своими девушками. С остальными до сих пор в дружеских отношениях. Глупо, расставаясь, обижаться: уходи, не хочу тебя видеть, и вообще ты разбила мне сердце! Мне никто не разбивал сердце.

 — За что вас так щадили?

 — (Улыбается.) За умение общаться. Можно тупо долбиться в одну и ту же дверь головой, и она никогда не откроется, а можно интеллигентно постучаться и сказать: «Откройте, пожалуйста, это я». И тебе откроют. А когда откроют, все будет так хорошо, что тебя и не захотят отпускать. И еще я никогда не гружу подругу своими проблемами.

 — А если она начнет грузить?

 — Выслушаю и по возможности помогу. Ненавижу только одно: есть у некоторых женщин отвратительная черта — прерывать серьезный разговор на самом его пике. Допустим, ты задаешь важный вопрос, а она отворачивается, всем видом своим показывая: я умная, я закончила первой (смеется). В таких случаях реагирую бурно — сломанные шкафы, стулья, словом, все, что под руку попадется. Но женщина — это святое, ее обижать нельзя.

 — Значит, раздолбать зеркальный шкафчик за две тысячи баксов — это для вас нормально?

 — Вещи — не проблема. На следующий день еду и покупаю новый.

 — Странно, вот вы такой красивый, страстный, отлично готовите, обладаете чувством юмора и при всех этих достоинствах до сих пор на свободе! А может, вы просто заядлый холостяк?

 — (Смеется.) Ну, если до сих пор не женился, значит, так и есть. Я считаю, что лучше быть честным любовником, чем нечестным мужем.

Софья Денисова, газета «Новая неделя»