Ольга Красько: «Мой девиз — естественность во всём»

Ольга Красько: «Мой девиз — естественность во всём»

— Ты в одночасье стала известна всей стране, это как-то отразилось на твоей жизни?

 — Во-первых, насколько я понимаю, нас посмотрело где-то миллионов пять. Это далеко не вся страна. Во-вторых, сказать, что особенно что-то изменилось в моей жизни, нельзя. На улице, скажем, меня не узнают. Понятно, что обо мне больше сейчас говорят, и я на слуху. Но таких перемен, как все представляют, со мной не произошло, т.е. жизнь-то моя изменилась (она и без этого меняется каждый день), но скорее у меня внутри.

 — А как меняется жизнь у тебя внутри?

 — О том, что «Турецкий гамбит» сильно повлияет на мою судьбу, я догадывалась ещё до того, как фильм вышел на экраны. Эта картина, работа с Джаником, с разными актёрами ещё год назад повлияли на меня и в профессии, и по-человечески. Это такие мои внутренние шаги. Если бы Вы встретились со мной год назад! Мне кажется, я поменялась очень сильно. Что меня изменило: Джаник? моя роль? мама с папой? Сложно сказать. Всё вместе, наверное. А то, что сейчас происходит, мне очень приятно. Приятно, когда люди говорят, что им понравился фильм. Не оттого, что это мой фильм. Просто я знаю, какая изнутри это была работа, какая она светлая. Знаю, что для людей, принимавших в этой работе участие, она заняла большую часть жизни. И мне радостно от того, что это вызывает какие-то, может быть, и недолгие, но тёплые чувства у других людей. Меня часто спрашивают, даже друзья, с такой подковыркой: мол, как тебе со славой живётся? А я как была нормальным, адекватным человеком, так и осталась, изменилась только потому, что взрослею. Вот и всё.

 — Говоря о «Турецком гамбите», ты постоянно употребляешь слово «мы». Среди создателей картины вообще наблюдается поразительное единство. Почему?

 — Это моё глубокое убеждение, что театр и кино — командные искусства, хотя можно собраться одной и той же командой, но без определённого настроения. Мы все работаем в разных коллективах и по идее могли бы везде создавать такую дружную атмосферу. Но не всегда выходит. А бывает, что-то такое случается, радость какая-то происходит, когда сложности — в удовольствие, когда все с легкостью и чувством юмора ко всему относятся. Я так много говорю в превосходной степени, что, когда сама читаю потом, мне кажется, это может вызвать подозрение, будто я преувеличиваю. На самом деле я даже не договариваю, насколько при создании этого фильма всё было командно и дружно. И, по-моему, только из этого и сложился успех картины. Я всем рассказываю, что наш главный тост был «За успех, благополучие и душевное равновесие». И когда кто-то говорил: дескать, за успех и вообще за будущее пить нельзя, Джаник по этому поводу рассказывал хорошую притчу о том, что шаманы в древности заговаривали воду, и люди пили её. И когда мы произносим тост — это традиция из тех времен, мы, собственно, тоже заговариваем воду и пьём её. Поэтому пить за успех или за что-то хорошее, что может случиться, совсем не страшно, не надо этого бояться, и тогда всё будет хорошо.

 — Ты работаешь в кино и театре достаточно недавно. Резкий переход к положению одной из самых известных актрис страны не мешает тебе в профессии?

 — Что касается меня, опять же ничего не изменилось, а что касается внешней стороны… У меня всегда всё происходит какими-то этапами. Я готовлюсь, готовлюсь, готовлюсь к чему-то, и естественным образом вырастает результат. Просто я очень горжусь своими предыдущими работами в кино, начиная с моей чешской картины. Это был лучший чешский режиссёр. Ну не лучший-лучший, но известный в Чехии, и был такой набор звёзд, просто первой величины, со всей страны. Вторая работа — там режиссёром был Бутурлин (он в своё время снял «Аплодисменты» с Табаковым), играли Женя Миронов, Амалия Гольданская. Один Миронов чего стоит! Потом был «Папа» с Машковым, тоже крепкая команда. Дальше — «Турецкий гамбит», сейчас вот, на днях, вышла картина «Время собирать камни». Это послевоенная история, она не такая громкая просто потому, что нет денег на раскрутку. Но тем не менее там даже в эпизодах снялись звёзды: в главной роли Владимир Вдовиченков, ещё Саша Лыков, Василий Мищенко, Владимир Меньшов, Дуся Германова. А в эпизодах — такой набор звёзд! Или Урсуляк — «Неудача Пуаро», где тоже были Маковецкий, Райкин, Лазарев, Немоляева, да и сам Урсуляк — режиссёр с именем. И все, даже незаметные шаги у меня сделаны в окружении людей известных. Без сериалов, без рекламы прошла моя недолгая творческая жизнь. Поэтому мне кажется достаточно закономерным то, что сейчас происходит. 

 — Получается, что с самого поступления в Школу-студию МХАТа тебя окружают звёзды?

 — Да, меня кто-то просто держит за руку. Начиная с Олега Павловича Табакова, который, естественно, для меня — первый человек в профессии. Собственно, благодаря ему я попала на втором курсе в Чехию, благодаря ему на первом курсе сыграла в спектакле. У меня не было дипломных спектаклей в институте — мне каждый раз как дипломная засчитывалась работа в театрах. И главный человек поэтому для меня, конечно, Табаков. Я очень прислушиваюсь, когда он делает замечания: как он чувствует актёров, как умеет подсказать, нажать на нужные кнопочки! Это такая школа! Мне бы, конечно, хотелось затащить его на какой-нибудь разговор, чтобы всё быстро за ним записать. Как он работает над ролями! Я за ним наблюдаю, и это для меня отправная точка, определённая планка, ниже которой опускаться нельзя. Я просто держалась заданного уровня, и это даёт свои плоды. Можно, конечно, отсняться в миллионе серий какого-нибудь сериала. Но всё равно после картины «Турецкий гамбит» к тебе есть определённое уважение, и оно сильнее, чем после любой сериальной работы.

 — У тебя была возможность пойти учиться в ГИТИС или в Школу-студию МХАТа, ты предпочла второе. Почему?

 — На тот момент я предпочла второе ровно потому, что там набирал курс Олег Павлович Табаков. А я тогда находилась вообще в нулевом состоянии по отношению к театру, «Табаков» же была для меня всё-таки фамилия! К тому же, когда я пришла в Школу-студию МХАТа, там смотрели студенты, и как они меня слушали! Меня никто и нигде так не слушал и никто и нигде так не смеялся над моей басней. Я стала даже подумывать, что я как минимум гений, потому что они меня так оценили. И с каждым шагом в Школе-студии я чувствовала, что это моё.

 — Скажи, ты училась на курсе Олега Табакова в Школе-студии, теперь ты работаешь у него в театре. Как изменились ваши отношения?

 — Вообще Олег Павлович, с одной стороны, очень добрый человек, но с другой — очень жёсткий. Не знаю уж, как он на самом деле ко мне относится, но у всех постоянно было ощущение, что я его любимица, хотя это неправда. Он тебя держит-держит на ладошках, а потом вдруг… раз — и отпускает. И ты можешь даже не почувствовать, что он тебя отпустил, но это так страшно! Повторюсь, я никогда не понимаю, как он ко мне относится. Ну, взял студенткой меня в театр. Он всегда берёт студентов и даже не со своего курса. Сказать, что «вот я играла с первого курса в спектаклях, и это что-то значит», неправильно — это ничего не значит. Но он мне помог с кино, а всё остальное было не благодаря ему. Благодаря случаю — где-то кто-то меня увидел. Урсуляк, например, увидел меня вообще на показе в зрительном зале, когда я смотрела на его дочь. Он взглянул на моё лицо и сказал, что хотел бы со мной работать. Олег Павлович наблюдает за моим ростом и иногда, что-то такое хитрое скажет, что становится понятно: думаешь, что он всё пропустил, потому что был занят, а он, оказывается, всё «сечёт». У нас было несколько спорных моментов. Вы знаете, как-то не получается ему перечить, потому что у него такая мощная энергетика. Он может так посмотреть, так что-то сказать! И ты чувствуешь — на тебя цунами накатилось, и ничего не можешь с этим поделать. Не то чтобы страшно, а вот именно невозможно ему сопротивляться. Когда у нас были такие моменты, мне кажется, он с интересом наблюдал за тем, как я старалась не сдавать позиций. И, наверное, какое-то уважение я у него всё-таки пробудила. Я его очень люблю. Очень со многим не согласна, многого не понимаю, но то, что он человек редкий, это однозначно.

 — На какой из своих спектаклей ты порекомендовала бы сходить нашему читателю, чтобы он составил максимальное впечатление о тебе как о театральной актрисе?

 — У меня, к сожалению, сняли три спектакля, которые были для меня знаковыми. Их сняли потому, что «чистили» репертуар. Сейчас остались спектакли, где я в основном на подтанцовках, что называется. Самая понятная роль, наверное, в «Идеальном муже». Может быть, ещё Наташа в пьесе «На дне». Мне всегда непонятно, кого на что звать. Я считаю, что пусть все идут по интуиции: слышит название, хочет — идёт и, конечно, необязательно смотреть на меня. Ну а своих знакомых я чаще зову на «Идеального мужа».

 — А какую пьесу ты бы хотела сыграть?

 — Я не знаю, у меня никогда не было такой заветной мечты. Единственное — есть у меня одна нереализованная роль: мне бы хотелось сыграть Сюзанну в «Севильском цирюльнике». А вообще я такой спонтанный человек: всё, что мне предлагают, мне интересно, правда, если меня это «зацепит», ну а если нет, тогда уж — нет. Но ни о каких заветных Джульеттах или Офелиях я не думаю. Я могла бы, наверное, их сыграть, но не скажу, что вот очень этого хочу.

 — Есть режиссер, с которым ты бы хотела сотрудничать?

 — Тоже, скорее, нет. Мне было бы интересно поработать с Фоменко, Бутусовым, Донелланом, Някрошюсом. Но нет кого-то одного конкретного. Главное, чтобы это был талантливый человек, и неважно, известная у него фамилия или нет. Это должен быть в какой-то степени смелый человек, потому что я заметила: режиссёры тоже, оказывается, очень зависимые люди, а они всё-таки должны быть ведущими. Ещё важно, чтобы это были люди, которые меня бы держали. Потому что они единственные, кто может мне помочь сделать что-то новое (за что я их люблю и уважаю). Я сама по себе ничего такого не выдам, а если режиссёр увидит нечто во мне, и мы вместе будем в эту сторону работать, если он жёстко будет меня вести, всё получится. Поэтому я говорю про качество, которое мне хотелось бы увидеть у режиссёра, а кто это будет, не знаю.

 — Существует два типа актёров — режиссёрские, и те, которые считают, что они сами всё сделают и не нуждаются в постановщике. Получается, что ты относишься к первой категории?

 — Нет, просто не бывает, наверное, настоящего идеала, но в какой-то степени идеальная ситуация у меня была с Джаником и Урсуляком. Это всё равно взаимопроцесс. Как писал Олег Борисов в своей книжке: если ты умеешь работать за столом с ролью, сам разбирать материал, ты можешь сотрудничать с любым режиссёром — тебе неважно, с кем. Но режиссёр во время репетиции единственный видит тебя со стороны. Он видит нужное ему направление. И если он знает, чего хочет, он тебя поведёт. Если же он не знает этого, начинается самое непредсказуемое: актёры делают что хотят. И, как правило, выходит так: ты что-то придумываешь, но в процессе работы всё меняется, ты не понимаешь, как должна выглядеть роль, путаешься, и в итоге — такие «ёжики в тумане», которые всё равно будут недовольны режиссёром и не уверены в себе. В результате артисты «выезжают» на своих старых штампах, на «самих себе»: вот я такой свободный, обаятельный, органичный. И не случается ничего нового, того, ради чего все этим занимаются.

 — То есть в театре тебя прельщает постоянная новизна?

 — Да, меня пока прельщает то, что я нахожу что-то новое в материале, режиссёре и в себе. Тогда это интересно — наблюдать за собой. Я почему вначале так акцентировала внимание на том, что изменилась, потому что я сейчас совершаю такие, может быть, ни для кого не заметные, поступки, которые меня саму удивляют. Раньше я так не поступала: сейчас же я могу что-то сказать или сделать, неожиданное для себя самой. Вот у моей героини в пьесе, которую я репетирую, примерно тот же этап. Была девочка послушная, папина дочка, и вдруг она… «И ты представляешь! Я даже не смутилась! Это было так естественно! Ну, ты же меня знаешь, я из-за любой мелочи могу стушеваться» — это про меня! Джаник однозначно подарил мне такую спокойную уверенность. Даже если я делаю что-то скучное и неинтересное, всё равно — это я, и мне хорошо, потому что это моё. И не надо по сему поводу ни переживать, ни комплексовать. А Варя подарила мне какую-то свободу в поступках. Если раньше я стеснялась, допустим, кому-то помочь, сейчас я даже не думаю, у меня мысли нет, что я могу постесняться. Я, как все нормальные люди, могу стушеваться в незнакомой ситуации, при незнакомых людях, но опять же — теперь я просто не думаю об этом, а веду себя естественно. Я хочу, чтобы режиссёры жёстко во мне что-то меняли. Не ломали, а именно меняли. Естественно, но жёстко.

 — Новый статус накладывает на тебя какие-то обязательства или ответственность?

 — Мне бы не хотелось думать об ответственности. Единственная в этом плане ответственность — нельзя опуститься ниже планки. Мне сейчас звонят люди с разными предложениями (порой очень хорошие люди), а я отвечаю, что не буду работать в их истории, потому что не могу сниматься в сериале, даже если он отличного качества. Мне было бы это трудно. А всё, что касается социального статуса и публичной жизни, меня мало волнует, у меня скорее внутри какие-то требования к себе. В профессии же моё единственное стремление — быть хорошей актрисой высокого уровня. А поддержать эту высоту помогут хорошие режиссёры, хорошие роли и, как сказал Олег Павлович, «сила воли». Дай, Боже, мне силу воли, чтобы идти дальше в таком направлении!

 — Тебе много приходится общаться с прессой сейчас. Для тебя интервью — часть актёрской игры или это просто рассказ о себе?

 — Я, может быть, пока не умею ничего делать специально, поэтому всё происходит естественно. У меня нет никакой придуманной маски, а потому говорю всё честно. Если я прихожу в игривом настроении, то могу и поиграть, конечно, но никаких специальных ходов у меня нет.

 — Ты не боишься, что тебе эту маску придумают массы?

 — Я пока с этим не столкнулась, поэтому и не боюсь. Если такое случится, я как-нибудь научусь адаптироваться. Сейчас мой главный девиз — «Естественность во всём», как бы это ни казалось кому-то глупым или неправильным.

 — В одном интервью тебя спросили, что бы ты делала, если бы не была актрисой, и ты ответила, что у тебя масса вариантов, но больше всего ты любишь свою профессию. А что это за варианты?

 — Я пока не хочу ничего. Мне всё нравится. Это дает мне такие интересные наблюдения за людьми, за жизненными ситуациями, что я не могу назвать ещё другую профессию, в которой бы нашла такой же объём разного и любопытного. Вообще я очень люблю цветы, и в принципе могла бы параллельно заниматься дизайном. Но у меня нет на это времени и пока что острого желания тоже. Мне кажется, что я на любом месте попыталась бы достичь максимума. А поскольку я сейчас — на этом месте, то хочу свою работу делать наиболее интересно и красиво как для себя, так и для других. Вот, например, я встретила девушку в Нижнем Новгороде, которая потрясающе владеет искусством маникюра. Казалось бы: столько салонов красоты, столько женщин — отличных мастеров своего дела. Но она… Я даже не знаю, как это описать — она это делает так хорошо, как никто! И дело здесь не в профессионализме, а в том, что после её работы просто ходишь в очень хорошем, каком-то приподнятом настроении. Сейчас люди много думают лишь о том, что нужны деньги-деньги-деньги, и совсем не заботятся о том, что им самим должно быть хорошо, радостно, красиво и приятно жить. Все мы так привыкли себя зажимать, экономить. У меня сейчас то может быть много денег, а то может не быть и 12 рублей, чтобы поехать на маршрутке, но если мне нужно купить себе или кому-то подарок, я никогда не думаю о том, сколько я потрачу. Единственный критерий — какое удовольствие я получу, сделав это.

 — А как ты себе представляешь своего зрителя?

 — Не знаю. Не могу его представить. У нас был один спектакль — «Потомок», и вот один мальчик лет десяти подарил мне после него цветы — о, это было так приятно! Я не знаю, какой он, мой зритель, но хочется, чтобы он был чутким и разным.

Алексей Гришин, журнал «Фанограф»