Любовь втроем
-
-
Любовь втроем
Премьера незамысловатой комедии «Блюз Толстяка Фредди» в театре под
руководством Олега Табакова неожиданно разделила рецензентов. Быть может,
потому, что незамысловатость — кажущаяся?
В России принято ругать театр (литературу, живопись — нужное подчеркнуть)
за мелкотемье. Мол, вроде бы ничего, но не «Гамлет».
И даже не «Шестое июля» или «Премия». О чем там у них? А,
о том, что какого-то парня, ветерана корейской войны (Игорь Петров), любят
две женщины. Одна — его собственная жена (Ольга Красько), другая (Дарья
Калмыкова) — дочь смертельно больного мафиозо (Михаил Хомяков). О том, что
мафиозо, предчувствуя скорый конец, стремится устроить личную жизнь дочери
и сначала предлагает полмиллиона долларов наличными ветерану за то,
чтобы тот разошелся с женой, а потом — его жене, чтобы она уехала
в Неваду и там развелась. О том, что в конце концов мафиозо,
видя неудачу и в первом, и во втором случае, раз
уж никто не может решиться на разрыв, предлагает всем жить
вместе в любви. Втроем. И женщины сначала с недоверием, потом
с интересом переглядываются. Потом идут пить кофе.
Да! Финал. Хеппи-энд?
«Не-а! — недовольно тянет якобы привыкший к высокому и борению
страстей отечественный критик. — Это для нас слишком просто!
Нам бы туда крови. Стрельбы. Приковать одну из героинь
к батарее и бить резиновой трубой! Или, наоборот, свести все
к бурлеску! Пусть мафиозо мафиозствует, то есть стреляет и «посылает
парней», женщины пусть демонстрируют женственность, мужчина —
мужественность! Иначе — не-а!»
Подобное, характерное для России «или-или» проявляется в оценках «Блюза»
во всей красе. Причем эта краса сама по себе надоела. Отдает почти
что чем-то посконным. Недаром один известный театральный британский критик
поражался нашей способности не видеть высокого в простом,
серьезного — в несерьезном, нежеланию просто поиграть, в конце
концов — позабавиться. Не-а! Надо — тяжелую и мутную слезу,
потушить «бычок» в недоеденных кильках в томате.
Режиссер спектакля Андрей Дрознин (не путать с известным педагогом
по сценическому движению, профессором училища им. Щукина,
приходящимся режиссеру дядей!) тем не менее решается на рискованный
эксперимент. Потенциально коммерчески успешная пьеса, этакий пустячок, ставится
так, что разница между легким жанром (например, комедии Шекспира)
и «попсятиной» (там, где каждый скрыт за узнаваемой маской, неизбежно
становящейся лицом) видна невооруженным глазом. Готовый к упрекам
в легковесности и мелкотемье, Дрознин концентрируется
на приносящей явные плоды работе с актерами, а также
на том, чтобы пьеса несла в себе и некий «месседж». Что,
в общем, почему-то считается характерным для западной, в частности
американской, драматургии.
Отказавшись от ходульных режиссерских приемов, не давая актерам
работать на «манках», то есть на отработанных приемах, режиссер
достигает определенной прозрачности, которой так недостает нынешнему
отечественному театру. Все равно какому — коммерческому или тому, что
гордо именуется «авторским». В самом деле — трудно требовать
от пьесы того, чего нет в тексте, или того, что не содержится
в пусть самых глубоких, потаенных ее смыслах. Эта прозрачность вкупе
с четким жанровым местом, с отсутствием претензий на что-то
большее и делает «Блюз Толстяка Фредди» если не событием, то,
во всяком случае, знаком, сигналом: пора отходить от штампа,
коммерцию надо уметь ставить хорошо.
Хотя что бы ни говорили рецензенты, как бы ни ломали
копья критики, последнее слово за публикой. Критики, конечно, создают
атмосферу. Но голосует публика. Рублем. И пока — неплохо.
Станислав Лаврович, журнал «Политический журнал»
