Июль

• 

Сергей Безруков: «Хлестакова «не хороню». Может быть, еще успею»

Сергей Безруков: «Хлестакова «не хороню». Может быть, еще успею»

Это для широкого зрителя он Саша Белый из «Бригады», а театральная публика до сих пор вспоминает его Есенина в спектакле «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» Уже три года как постановка не идет в Театре им. Ермоловой, но все, кто видел в ней Сергея Безрукова, с нетерпением ждут показа по Первому каналу телесериала «Есенин». И если верно, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, то мы увидим актерскую работу, сильно отличающуюся от той, которой когда-то рукоплескали на сцене.

 — Когда предполагается выпуск «Есенина» на телеэкран?

 — В октябре-ноябре. К 110-летию Сергея Александровича можем не успеть, но главное — не «к дате». Главное — качество.

 — Фильм финансирует Первый канал?

 — Я являюсь креативным продюсером, деньги не по моей части. По моей части — творческие идеи.

 — Сколько планируется серий?

 — Первоначально задумывалось восемь, потом договор подписали на десять серий. Но, исходя из огромного количества отснятого материала, думаю, будет двенадцать.

 — Говорить о будущем результате — дело неблагодарное. Какими получились Есенин и Иешуа в вашем исполнении, зритель сможет оценить, когда фильм выйдет на экран. Но есть момент, который настораживает. Актеры старой школы никогда не снимались в двух больших картинах одновременно. Вы же делали сериал о судьбе Есенина (о чем, по вашему собственному признанию, мечтали очень давно), параллельно снимались в экранизации «Мастера и Маргариты» да еще и подвизались в роли Вронского на площадке у Соловьева! Сергей, извините, но я никогда не поверю, что можно совмещать работы подобного масштаба без ущерба качеству. Почему вы пошли на это?

 — Я никогда не соглашаюсь сниматься параллельно в разных проектах! Проблема «Анны Карениной» как раз возникла из-за того, что обещали отснять все до «Есенина» и — не успели. Отсняли первый материал, а потом проект заморозился. Начался долгожданный «Есенин», и вдруг через полгода звонок: «Ну как? Мы продолжаем?» А что «как»? У меня «Есенин», я же предупреждал. Мне нравилась роль Вронского, я очень хотел ее играть и готов был продолжить съемки, причем без отдыха, сразу после «Есенина». Но не готовыми оказались режиссер и продюсер: взяли другого актера.
Когда мне предложили Иешуа, поначалу я очень расстроился: такая роль бывает один раз в жизни. Но вот-вот должен был начаться «Есенин» — как совместить? И тут неожиданно выяснилось, что все эпизоды с Иешуа укладываются в пять съемочных дней.

 — Вопрос не в том, сколько дней. Вопрос в том, каких дней. Нельзя «впрыгнуть» в роль Иешуа с такой же легкостью, как в вагон метро!

 — Да, конечно. Но дело в том, что Иешуа и Есенин возникли одновременно неспроста. Изучая материал по Есенину, я для себя открыл очень важный пласт, который многие литературоведы упускают: образ Христа в восприятии Есенина. Все цитируют только одну фразу: «Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь», — и на этом взаимоотношения Есенина с Богом для большинства заканчиваются. Но ведь «горько мне, что не верю теперь»! Читая дореволюционную поэзию Есенина, постоянно наталкиваешься на его размышления о Боге. В 1914 году он писал своему другу Глебу Панфилову: «Все верят в него из страха, что будет после смерти. А я верю в него как в человека, наделенного светлым умом и благородною душою. Он для меня образец любви к ближнему. Только ведь и он не открыл смысл жизни, он указал, как жить, а чего этим можно добиться, никому неизвестно».
Получилось, что мой Иешуа явился и впечатлением о Христе Есенина. В этом есть пересечения с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. У него тоже написан более человек и много отступлений от библейских канонов. Это его, очень русский взгляд на библейскую историю. 

 — Перед тем как сыграть Иешуа, вы постились. Но пост — это смирение и очищение плоти, а как же быть с чистотой духа, если в вашей жизни по-прежнему оставался театр? В том числе пропитанные разрушением «Признания авантюриста Феликса Круля».

 — Я сократил количество театральных спектаклей вполовину, снискав негодование театров и антрепренеров, а «Круля» долгое время не играл вовсе. То есть я не работал, бездумно смешивая энергетики. Наоборот, я их выстраивал. Ничего в параллель не происходило. Отсняли материал по «Есенину», потом была пауза, я подготовился и поехал в Судак — играть Иешуа. После этого у меня снова был большой перерыв и только потом продолжение есенинских съемок. Кстати, роль Иешуа заставила меня кое-что добавить в роль Феликса Круля. Ему же с детства вдалбливали, что он Бог, а для русского человека понятие «Бог» — это все равно распятие. И теперь во время спектакля мой Круль несколько раз застывает в контражуре как распятый. В этом есть абсолютно русское «возомнил»: ну и ну, батенька, Богом себя мыслишь… В финале, уже прокричав «Майн кампф», он поднимает руки, идет сдаваться и снова замирает в позе креста. Раздается звук гильотины, я опускаю голову — и получается распятие без головы. Соответственно, и без тернового венца.

 — Это правда, что вы отказались сниматься в «Жмурках» Балабанова?

 — В тот момент я просто был занят. Да и криминальная тема мною уже сыграна, не хочу возвращаться, а уж тем более смеяться над ней. Хотя с Балабановым мне очень хотелось бы поработать, он интересный режиссер.

 — А что произошло с ролью Печорина? Много писали, что вы будете ее играть и уже в июле начнутся съемки, а потом неожиданное — «приняли волевое решение в данном проекте не участвовать». Почему?

 — По творческим причинам. Мы с режиссером разошлись в концепции: он видит в Печорине самого Лермонтова, даже внешне. С чем я категорически не согласен. Если бы Михаил Юрьевич захотел увековечить себя, он наверняка бы это сделал, и сделал бы блистательно. Но Печорин — собирательный образ. Лермонтов дал ему все: ум, талант, наделил внешностью плейбоя — смуглый цвет лица, белоснежные зубы, белокурые волосы и при этом — признак благородного блондина — темные усы и брови. Практически секс-символ. Но его ничто не радует, ему скучно. Вот именно это я и хотел сыграть — проблему агедонизма. Агедонизм пришел к нам с Запада и очень актуален сегодня, потому что у нас в стране огромное число таких людей. Они совершают невероятно экстремальные поступки — прыгают с вертолета, еще чего-то, еще чего-то… Но ничто их не трогает, нет вкуса к жизни. И у бизнесменов, и у молодежи. Сказать свое «новое старое» слово по этой проблеме было бы очень интересно. Но, видать, не судьба.

 — Большое у вас кладбище желанных, но несыгранных ролей?

 — Есть две-три «могилки». Во-первых, Вронский. Мне кажется, я нашел в роли любопытный ход: неслучайно Вронского и Каренина зовут одинаково — Алексей. Это один тип мужчины. Анна ушла все к тому же Каренину, только моложе. Когда Вронский, оставив службу, надевает фрак, сбривает усы и отращивает бакенбарды — она с ужасом понимает, что наступила на те же самые грабли. Только с Карениным хотя бы была семья, а здесь ни семьи, ничего… То есть абсолютный Фрейд. Жалко, если режиссер не реализует эту идею, пусть даже и без меня.
Во-вторых, Ромео. На мой взгляд, во всех экранизациях актрисы затмевали своих партнеров, и получалась история Джульетты. Мне хотелось бы сыграть так, чтобы это была история Ромео и Джульетты. Сыграть истовую любовь. Что самое сложное, кстати. Все говорят: по первому плану играть легче, глубина здесь не нужна. Это неправда! Порой страсть сыграть гораздо сложнее, чем глубину гамлетовских переживаний. Сыграть так, чтобы это было убедительно, а главное — нескучно. Но, как говорится, поезд ушел. Сейчас у меня мозги будут «лезть», а где подключаются мозги — там уже нет Ромео.
Пока «не хороню» Хлестакова. Может быть, еще успею.

 — Глядя на ваши последние работы, я все чаще вспоминаю актеров, решивших получить режиссерское образование. Как правило, дело было не в том, что их не удовлетворял уровень режиссуры, с которой они сталкивались, а в том, что возникало желание подняться на другой уровень взгляда на актерскую профессию. Есть ли у вас потребность заняться режиссурой?

 — Если говорить о театральной режиссуре, я уже завтра могу попробовать поставить спектакль. В моей родной Табакерке в этом смысле периодически поглядывают в мою сторону. Мне нравится режиссура Бутусова, Серебренникова. Я хотел бы с ними поработать и в то же время чувствую в себе силы потягаться с ними. Однако требуется время, а есть планы того, что я должен сделать как актер. И мне жалко потратить это время на эксперимент, потому что все равно первая режиссерская работа в профессиональном плане — всегда эксперимент.
Что касается кинорежиссуры, мне не хватает знаний. Я чувствую, как нужно снимать, порою мыслю киношно, даже по-операторски. Но для того, чтобы понять профессию, нужно учиться. На съемках «Есенина», кстати, мне однажды пришлось снимать самому, когда заболел Игорь Зайцев, наш режиссер. Я очень не хотел, но сроки поджимали. В итоге Игорю понравилось, он сказал, что из того, что я наснимал, собирается живая и импульсивная сцена. Другой вопрос, что если я когда-нибудь буду делать кино как режиссер, то никогда не стану играть в этой картине сам. Бегать от монитора в кадр, из кадра к монитору — это безумие. 

 — Сережа, вы часто и с видимым удовольствием общаетесь с посетителями вашего официального сайта. Что при вашей занятости делает вам честь — редко кто из популярных актеров столь внимателен к своей публике. Что вам это дает?

 — Форум помогает понять, проанализировать сыгранные тобою роли. Есть самая разная ответная реакция. По поклонам судить сложно. Люди дарят тебе цветы или хлопают, но остается неясным, что они думают о спектакле. На сайте же я могу прочитать разбор спектакля, который только что сыграл. Это жутко интересно. И мобилизует. Ты понимаешь, что расслабляться не имеешь права, что за тобой следят, что есть люди, которые приходят на спектакль второй раз и третий. Есть те, которые ходят раз по сто. Иногда это напрягает, потому что видишь одни и те же глаза на каждом спектакле. Порой я даже прошу: «Не садитесь в первый ряд!» — потому что ловлю себя на том, что в стремлении удивить знакомые глаза начинаю хулиганить, пытаюсь рассмешить, отчего порой забываю о роли. Хотя, с другой стороны, это все равно будит фантазию, дает волю неповторимой импровизации. Играть одинаково я не умею. На сцене надо жить.

Вера Звездова, газета «Культура»

Жулик на честном пиру

Жулик на честном пиру
«Кукла для невесты» А. Коровкина в Театре-студии п/р О. Табакова

Может быть, за последнее время «Кукла для невесты» — один из самых «равновесных» спектаклей «Табакерки». Здесь и артистам дана возможность разгуляться, и режиссер Александр Мохов смог продемонстрировать многие свои умения и при этом вполне программно высказался по поводу нашей жизни.

И сценограф Ольга Шагалина, создавая театрально-условный мир, но с весьма подробно и точно проработанными реалистичными знаками, поддержала общий тон этой работы: такая вот «современная сказка», почти сказка… она, может, и ложь, но в ней непременно намек, и добрым молодцам… сами знаете что. И зал с удовольствием общается с театром. А театр в этом спектакле отвечает зрителям полной взаимностью, почти нигде не допуская вульгарности и пошлости, излишней вольности и не провоцируя амикошонства. При том, что не все и не всегда актеры на высоте и - при всей искренности — порой играют неровно.

Какое-то село или поселок… словом, место в глубинке, забытое Богом. Но тут живут люди. Всюду жизнь! Очень такая… «расейская». Потому что полное рассеяние мозгов и минимальной деловитости. Мозги пропиты, мастерство — не до конца. Поэтому самогонка получается классная. А поиск спиртного, даже когда за него нечем платить, происходит на уровне глубинного безошибочного чутья. Некая девушка Лиза собралась наконец замуж. За торгующего в городе зеленью (и не раз ее надувавшего) кавказца. Девушка Лиза — матерая: мужика на скаку остановит и горящую избу снесет. Потому как ей уже под сорок, и пойдешь за любого, чтоб все как у людей. Люди — рядом. Чудные. Соседский сын, сорокалетний Колька, с которым когда-то у Лизы «не случилось». Она с тех пор все еще девушка, а он все еще любит, ревнует, пьет и всех бьет. А она бьет его: потому что он бестолочь, отваживает от нее женихов и еще он за справедливость, что требует постоянно ввязываться в драки по всему селу. Мать Лизы, мастерица варить самогон и устраивать свадебные застолья, и соседский отец Kольки, Митрич, не дурак выпить, — оба теперь одиноки. И когда-то что меж них. .. Не важно? Нет, важно… Потому что старые чувства не ржавеют. Ведь в село явился международный аферист и мошенник Сергей. Случайно попало в руки ему письмо, писанное Митричу дальними родственниками. И он, Сергей, прикинулся воином, пострадавшим в Афгане, и теперь завернувшим к родне, по пути в Москву, а там и в Германию, на операцию, которую проплачивает наше Минобороны; но тут вдруг — облом по части платы, и надо «ехать на разборки»… Лиза, влюбившись впервые в жизни, отдает Сергею все… ну, накопленное к свадьбе, а он смывается. Аферу вскрыл пьяница Колька (хоть и задружился он поначалу с Серегой, но сердце чуяло правду). В итоге жениться отправились Митрич и Андреевна. Но и Сергей вернулся (он же не вор, а честный мошенник), и отдал неверное богатство. Лиза, не желавшая «чтоб как у всех» — куклы на бампере свадебной машины, осталась с огромной куклой-персонажем американского мультика — прощальным даром Сергея. Ибо это она хотела целовать Сергея, а он все сомневался, надо ли это ему… Самые сильные моменты в спектакле — дуэты Лизы и Сергея: ее тело выдает все ее чувства и надежды; а он, ясно понимая, какая перед ним женщина… какая неземная возможность потрясающей жизни… не уверен, что это ему нужно, и честно это показывает. В точной игре актеров… и как бы не в игре — тонкий юмор поверх легкой грусти и глубокой печали.

Я не столько пьесу Александра Коровкина пересказываю, сколько показываю то, как она поставлена в «Табакерке» Александром Моховым. В спектакле, как и в пьесе, есть все приметы того, какова наша сельская глубинка: вернее, того, как принято ее представлять и о ней рассказывать. Чуток ужасаясь, слегка журя, но по-доброму и сочувственно: что с них возьмешь, «дети гор»… то есть полей. Но за этим — своя правда жизни, правда чувств и ситуации. И Лиза Кристины Бабушкиной предстает во всей могучей красе нерастраченной женственности. Как она поет! И как могла бы любить… Кого?! Колька Сергеем Угрюмовым сыгран точно (хотя порой с пережимом): душа-то его заслуживает большой любви, но оболочка! «Старшие» — очень хорошие работы Владимира Краснова (Митрич, который умеет только орать и запрещать, но вовсе бестолковый воспитатель) и Раисы Рязановой (Андреевна; хотя порой ее «хитрованное селянство» отдает городской окраиной) — эти «родители» построили такую жизнь, в которой ничего нет верного, а самый лучший из мужиков, Серега, — и тот мошенник...

Эта работа театра и драматурга доставляет много легкой (но не легкомысленной) радости. Прежде всего, радуешься за автора. Коровкин приобрел мастеровитость, уверенное, осознанное владение ремеслом. Реализует замысел лаконично, емко, точно. (Правда, сама «затравка» с найденным письмом выглядит очень условной или, скажем, неточно прописанной в пьесе. Но режиссеру удалось сделать это не очень заметным.)

Тут и масса режиссерских и актерских комичных, «а ля рюс этнография», трюков, умело вписанных в тесный пятачок сцены, на которой художник уместил стык двух соседских дворов — некуда уединиться, никакого интима, все на глазах людей… Поводом для актерской игры становится и фактура актера: «качок» Сергей срывает аплодисменты виртуозной игрой с топором.

На этом можно было бы и закончить. Но есть еще кое-что, требующее продолжения разговора. В конце, разрубив топором объявление о своем розыске (вроде как «отсекая» прошлую жизнь), Сергей затихает в одиночестве и раздумье. Сороковник почти, пора остепениться. Но он не знает: стоит ли эта жизнь, тут, такая, как она есть, того, чтоб в ней укрепляться. И никаких чувств ни Лизе, ни, прежде всего, самому себе он не обещает… Сергей — добротная работа Александра Фисенко. Но порой не ясно: разобрались ли режиссер и актер, кого нам показывают: сельского прохиндея, пусть и ушлого, или все же это интеллектуал мирового уровня? Все же парень из села, а до чего дорос! Учит селян деловитости, чести, объясняет политическую и социальную проблематику и так доходчиво говорит о внутренней вине, о психологической подоплеке такой нашей росcийской жизни.

Если всерьез, без боязни погружения на дно, вдуматься в суть, в смысл предложенной автором ситуации, то она видится гораздо более трагически-неопределенной (если не сказать — безнадежной), нежели трагикомической. Извращенность и печаль нашей жизни еще и в том, что «правду режет» прохиндей… И все же автор относится к своим героям и к их бытию не осуждающе, а сочувственно-добродушно. А режиссер и актеры доносят до зрителя в полном объеме и богатстве оттенков (и даже слегка усиливают) этот ироничный, но сердечный и добрый взгляд на персонажей сыгранной истории. 

Возможно, сейчас не случайно очень многие театры избирают такой стиль общения со зрителем. По крайней мере, с большинством зрителей. Возможно, ныне проповедническая функция театра, «огненное вещание с кафедры», «обвиняющая проповедь» должны отойти на второй план, уступив первую линию (частью вынужденно, частью неизбежно) иной корневой способности театра: освобождать душу от суеты и скверны жизни, просветлять ее надеждой. Зрителя при этом не уводят от правды жизни. Ведь ни театр, ни драматург не молчат о темных сторонах жизни и людской природы. Хотя «злодеи» — плуты и краснобаи политики, мошенники-начальники, чинуши-мздоимцы, «плохие» генералы — не показаны; но они все время присутствуют в сюжете, они влияют на судьбу персонажей. И все недостатки персонажей, личные и типические, включая бессмысленное пьянство, безалаберность, нежелание ни во что вдумываться, тоже не прячутся. Но дело в том, как об этом говорить. Спектакль «Табакерки» — не язвящая социальная проповедь или сатира. Здесь легкая — и при этом вполне откровенная и честная — ирония одета флером легкого сентимента. Да, такой способ повествования. В мировой культуре у него своя традиция — О?Генри, в немалой степени М. Твен, еще больше Дж. К. Джером. Можно вспомнить и фильм «Игрушка» с П. Ришаром… Эта манера в чем-то, по-моему, более честная, чем иные нынешние авангардно-экспериментальные изыски. Порой среднестатистическое новаторское формотворчество оказывается самым нaстоящим эскапизмом: иные художники (и часть ценителей искусства) откровенно отгораживаются от житейских и духовных проблем опытами с формой (как и развлекательной спекуляцией на «черном» житейском гиперреализме).

И вот еще о чем хотелось бы сказать. Этот мошенник и брачный аферист Сергей… На каком-то совершенно неосознаваемом, но все же сказывающемся в роли уровне интуиции Александр Фисенко играет Сергея существом настолько самодостаточным и удовлетворенным своей житейской программой, что ему, если всерьез, не нужны «большие чувства», страсти, «вечные привязанности», погружение в устройство быта, дома, семьи, «гнезда». Его «дело» — вот его страсть. В него, во взаимоотношения с ним он и погружен до предела. Он может остро чувствовать, проявлять все — и плохие, и хорошие стороны своей натуры. Он может сильно влюбляться. Возможно, глубоко любить. Но. .. Его «жизненный путь самовыражения и самовыявления» для него всегда важнее. Он может сострадать и помогать. Но не привязываться надолго и не хочет привязывать к себе. Да, такой эгоцентризм. Ну, в этом сюжете такой самодостаточный человек — мошенник. А мог быть художником, учителем, геологом, руководителем, кем-то еще… (Как правило, это увлечения и таланты в тех делах, которые не тяготеют к оседлости.) Таких людей сейчас все больше, и они все заметнее. Они всегда были. Они — проблема взаимоотношений окружающих с ними. И об этом в прежние времена писали великие драматурги: эта тема в какой-то мере звучит в «Венецианском купце» и внятно прописана, например, в некоторых персонажах «Волков и овец». Такие люди естественным образом остаются холостяками. Сейчас цивилизация позволяет людям быть вполне независимыми друг от друга и семьи. (Кстати, и на российских сценах появляются спектакли, в которых режиссеры угадывают и выражают эту тему как раз через сюжеты Шекспира и Островского!) Не знаю, насколько осознанно думали об этом драматург Коровкин и режиссер Мохов, но и в пьесе, и в спектакле этот мотив есть. Впрочем, возможно, он просто естественным образом присущ материалу и житейскому сюжету, и благодаря точному, чуткому профессионализму получил возможность явить себя в пьесе, в режиссуре и в актерской работе.

Пока косвенно, намеком. Но мы, кажется, в преддверии того, что вскоре увидим на наших сценах художественную разработку очень интересной, неоднозначной и непривычной для нашего общества социальной и этической проблемы…

Валерий Бегунов, журнал «Современная драматургия»

»