Февраль

• 

Когда в постели чувствам тесно

Когда в постели чувствам тесно
«Болеро», Театр-студия О. Табакова

Пьеса знаменитого чеха Павла Когоута «Болеро» выстроена как зарисовки любовных интрижек нынешних нуворишей. Так что, хотя спектакль в «Табакерке» и значится как комедия, он больше походит на жесткую сатиру нравов.

Главным местом действия становится огромная кровать в центре сцены. Над ней висит картина, изображающая облачное небо.

Две тумбочки по бокам подчеркивают гостиничную атмосферу, в которой и существуют персонажи спектакля (художник Александр Боровский).

Сначала тут займутся любовью Виктор (Алексей Усольцев) и Моника (Александра Березовец-Скачкова). Они не просто страстные любовники, но и коллеги по бизнесу. Они не просто утоляют желание, но еще и пытаются решить, как вытеснить из своего доходного дела друга и коллегу Роберта (Сергей Угрюмов).

Но что-то у них не заладилось. И вот уж на койке Моника кувыркается со своим бывшим одноклассником, а теперь министром Миланом (Дмитрий Бродецкий), чтобы заручиться его поддержкой и подмять весь бизнес под себя одну без всяких друзей-любовников-партнеров.

Потом Милана все на той же койке будет ублажать жена (Марианна Шульц), которая, в свою очередь, шантажирует своего любовника Томаса (Сергей Сосновский) беременностью. Несчастного подлеца Томаса тем же будущим ребенком от любовницы шантажирует его собственная вездесущая и хитрая стерва-жена Гермина (Евдокия Германова): под это дело она добьется передачи бизнеса в руки их общего сына.

Но что ж, в свою очередь, Гермина? А Гермина утешает душевные терзания в объятиях молодого парня Кристофера (Денис Никифоров), оплачивая ему оказанные телесные услуги. Кристофер же душой потянется к страдающей девушке по вызову Ванессе (Юлия Полынская), только она не сможет бросить ради него своего мужа Роберта (смотри выше — партнер Виктора и Моники по бизнесу). А между тем Роберт уже многие годы добивается любви жены Виктора-Анны (Дарья Мороз). Но Анна? Уф.

Вот такое болеро. Помнится, «Болеро» Равеля было написано для Иды Рубинштейн, которая танцевала его на квадратной площадке метр на метр. Однообразный ритм этой музыки нарастает, нарастает — пока не обрывается на экстатическо-возвышенной ноте. Так и в этом спектакле (режиссер Владимир Петров) действие, лениво и забавно начавшееся на квадратных метрах постели, постепенно набирает ритм и драматизм. И, подойдя к финалу — к сюжету с единственно духовно чистым персонажем Анной с ее искренней любовью, — завершается пронзительно-ясным аккордом.

Пожалуй, самая яркая из актерских работ — Гермина, жестко и эффектно сыгранная Евдокией Германовой. (Кстати, и одета она художником Фазилей Сельской очень изысканно.) Ну а сам спектакль, конечно же, найдет отклик у зрителя, который уверен, что с мечтами о большой любви не ложатся в койку ради денег.

Леонид Петров, газета «Вечерняя Москва»

Во весь рост, не боясь свинца

Во весь рост, не боясь свинца

Для молодого драматурга из Стерлитамака Владимира Жеребцова это сочинение — второе по счету на сцене Табакерки. Прошлогодний спектакль «Солдатики» в постановке дебютанта Дмитрия Петруня отличался странной, но очень притягательной чистотой интонации и, несмотря на экзотическое место действия — богом забытую воинскую часть — и по-детски трогательных героев, привлекал достоверностью происходящего. Теперь, вместе с «Потомком», получилась своеобразная дилогия с явно выраженной моралью и подзабытой ныне темой нравственного выбора. Режиссерски «Потомок» получился попроще «Солдатиков», что неудивительно, когда вместо одного режиссера обнаруживаешь, что над спектаклем трудилась группа товарищей в лице магистранта Центра Мейерхольда Искандера Сакаева, актера Андрея Смолякова и собственно Олега Табакова. Но благодаря артистам, обжившим и очеловечившим эту коротенькую историю, «Потомка» интересно смотреть.

Суть дела такова. Где-то далеко в глубинке обычный юноша Дима (студент Школы-студии МХТ Петр Кислов), легкий на подъем раздолбай и любитель, как большинство его сверстников, прожигать жизнь, забрел в местный краеведческий музей, в зал боевой славы, случайно замкнул электропроводку — и перенесся в сорок второй год, в окруженный немцами госпиталь. Где тут же оказался на мушке у контуженного бойца Юлая (Александр Скотников), ревностно соблюдающего воинский долг и пускающего в ход пулемет по поводу и без. Дабы не проститься с жизнью, юноше придется половину действия просидеть в углу и понаблюдать за происходящим, периодически встревая с рассказами о будущем. А увиденное заденет юношу всерьез. На его глазах героическая докторша Лидия Николаевна (Надежда Тимохина) будет спасать необходимые документы, а оказавшись смертельно раненной, покончит с собой, чтобы не усложнять жизнь остальным. А зверюга-капитан НКВД (Андрей Смоляков), который с легкостью отправляет солдат на смерть, за несколько минут до собственной гибели неожиданно сбросит маску и станет человеком. Тяжелый, мрачный голос, отдающий страшные приказы, вдруг озвучит простые слова, а в полумертвом взгляде исподлобья на доли секунды блеснет солнце. Кажется, что именно этот капитан способен сообщить «потомку» что-то важное, без чего остановится ход времени. Но это нашему юному современнику придется додумывать самостоятельно. И он, вернувшись в свое время, станет разговаривать другим языком и надолго замрет у экрана с черно-белыми кадрами военной хроники. Персонажи военного времени выглядят у Жеребцова приподнято-наивно, как в героических советских фильмах о войне или в мечтах романтика. Однако автор, кажется, не претендует на достоверность. Ему важнее, чтобы люди, им изображаемые, выглядели как в сказке. Взрослой сказке со страшными подробностями и хорошим концом.

Алиса Никольская, журнал «Театральная касса»

«Потомок» В. Жеребцова

«Потомок» В. Жеребцова
Трогательный спектакль о войне

Первый и, как это ни удивительно, единственный спектакль о войне из числа премьер этого года — «Потомок» Владимира Жеребцова, автора из башкирского Стерлитамака, чьи «Солдатики» уже идут в подвале на Чаплыгина. Притом что спектакль этот, вместе с канонадой, паузами и военной хроникой в финале занимающий чуть более часа, скорее можно назвать прологом к военной теме, эскизом, наброском, а не полноценной и самодостаточной вещью. Судите сами. Один парень, коротая время до отправления автобуса, зашел в краеведческий музей. Во время войны в этом здании располагался госпиталь, теперь об этом времени здесь напоминает только крохотная экспозиция. Парень задерживается около витрины с автоматом, но тут что-то искрит в проводке, дым, грохот, и он переносится во времени к началу войны, в тот момент, когда немцы заняли город и вот-вот ворвутся в госпиталь. О встрече гостя из будущего с осажденными в госпитале умолчу. Суть в том, что в настоящее время парень возвращается совершенно потрясенным, так что когда на его глазах разбирают экспозицию, он кидается ее спасать. Вот это и является магистральной темой спектакля: давайте помнить о войне, давайте хранить все, что нам о ней напоминает. Кто ж против. Но чтобы заставить современников думать о войне, не нужно давать им оружие в руки и гнать под фашистский обстрел — искусство имеет свой арсенал для взывания к памяти. «Потомок» до этого арсенала так и не добрался. Но не это плохо (ну скромный спектакль, зато сделан с душой), а то, что «Потомок», по всей вероятности, будет в этом сезоне один отдуваться за всех остальных потомков, у которых к шестидесятилетию Победы не нашлось слов о войне.

Елена Ковальская, журнал «Афиша»

Режиссер Миндаугас Карбаускис: «Нас нанимают на время»

Режиссер Миндаугас Карбаускис: «Нас нанимают на время»

Его спектакли возвращают радость умственных движений. Понятый как юноша, преждевременно достигший зрелости, он пока не почитаем массовым зрителем, но уже безоговорочно принят зрителем качественным, завсегдатаями МХТ , «Табакерки», теперь и «Мастерской Фоменко».

Все о нем слышали, уже почти все выговаривают имя. На «Старосветских помещиков» — многомесячная запись. Его «Дядя Ваня» проясняет внутреннего Чехова. Кассовую победу «Копенгагена» Табаков и вовсе назвал причиной продления своего контракта с МХТ. После «Когда я умирала» в «Табакерке» критика достигла критических рубежей обожания: кто в наши суматошные, сумрачные дни позволяет себе умную работу с текстом Фолкнера?

Автор этих спектаклей Миндаугас Карбаускис — самый замкнутый и интеллектуальный режиссер поколения 35-летних, новых главных героев театрального сегодня. Закончил курс Фоменко и Женовача РАТИ-ГИТИСа в 2001 году уже знаменитым: после студенческой «Русалки» и выпускной «Гедды Габлер» был моментально ангажирован Олегом Табаковым на позицию штатного режиссера «Табакерки» и приглашенного режиссера тогда еще МХАТа имени Чехова.

Имя и фамилия обязывают его следовать традициям литовского театра. Но Карбаускис не собирается никому наследовать. Он сам по себе — режиссер. Яркость и простота самоигральных метафор-символов, холодная ритуальность мизансцен, медлительная отточенность движений — реквизит тот же, что у Някрошюса или Туминаса (земля на лопате через всю сцену в «Старосветских помещиках», например), а мысли, глубина и искусность — свои. Шлейф образов из чужих спектаклей не тянется, даже хвостик не торчит. 

Очень важный момент — Карбаускис, видимо, единственный из своих ровесников, кто с момента вхождения в профессию приобретает мастерство, а не тратит его. Он шумит трудными спектаклями. Не работает сезон за сезоном однажды снискавший признание прием, а терпеливо и внимательно ищет, идет дальше, старается меняться. Долгое марафонское дыхание и мудрая осторожность спасут его от скоропалительных халтур, сберегут для будущих настоящих спектаклей.

 — Последние несколько лет ваши спектакли в МХТ и «Табакерке», начиная со «Старосветских помещиков» до «Дяди Вани», — под пристальным вниманием публики. Не утихают разговоры критиков о российском поколении 35-летних режиссеров, которые, однако, открещиваются от своей причастности к поколению ввиду отсутствия общих этических и эстетических критериев.
Вы стоите наособицу, но шум касается и вас; минувшей осенью премией Станиславского постарались стимулировать вас к новым спектаклям. Как вы переживаете публичное признание?

 — Я как раз собирался лечь на диван, отдохнуть немного, а меня премиями к работе поощряют. Где-то внутри я говорю: вы от меня сейчас ничего не дождетесь. Я смотрю на награды как на предъявление мне новых обязательств. От этого получать премии не очень радостно и даже трудно.

 — Как вы думаете, вы оправдываете аванс доверия, выданный вам Табаковым три года назад?

 — Олегу Павловичу виднее. По-моему, это был не аванс, а проверка на прочность. Прохожу ли я ее? Не знаю. Не уверен.

 — А недавно в «Мастерской Фоменко», на курсе которого вы учились, прошла премьера вашей «Гедды Габлер». Почему вы решили восстановить свой выпускной гитисовский спектакль?

 — Не восстановить спектакль, а скорее возобновить работу над ним. Хотелось вернуться на три года назад. Но, как говорится: дважды в одну реку не войдешь — в этом и состояла главная трудность. Увлекательная такая ловушка. Во всяком случае, я сделал для себя одно открытие — мы стали более зависимыми вместо предполагаемого «более свободными».

 — Петр Наумович Фоменко говорит о Ленинграде как городе, в котором ему посчастливилось приобрести огромный багаж ударов судьбы. Вы начали пополнять свой багаж полезных ударов или они впереди?

 — Несправедливо по отношению к молодым — нравоучительно намекать на удары судьбы старшего поколения. Главный удар судьбы нам уже нанесен — потеря критериев в театре. Это уже смертельный удар судьбы в режиссерской профессии. 
Когда я начал заниматься режиссурой, уже ничего не оставалось, система координат была сломана. Когда я выпускал «Лицедея», я понимал, что театр — в трактире, театр безумен, беспомощен. Какого удара еще надо? Ты остаешься один на один со своими критериями, становишься лицедеем, немножко придурковатым режиссером, которому одному только и нужно то, что он делает.

 — Знаете, бывает очень хорошее, полнокровное ощущение себя — я есть, я в центре своей жизни. А бывает, человек «недопроявлен», как плохо напечатанная фотография. Вы себя ощущаете до конца «проявленным» человеком?

 — Не знаю, мне кажется, что я поздний человек. Буду еще долго проявляться. Хотя, знаете, бывает и это «очень хорошее, полнокровное ощущение себя — я есть, я в центре своей жизни». И даже очень часто.

 — Вам важен результат кассовых сборов?

 — Да, конечно. Все важно — художественная ценность спектакля, посещаемость зала. И то, и другое важнее, чем премии. 

 — Вы непубличный человек. Это Фоменко вас научил ускользать от журналистов, ненужных разговоров и встреч?

 — Было бы неискренне сказать, что это какое-то волевое решение, самосохранение. Это просто так, вредная, дурная привычка. С другой стороны — какая радость в публичности?

 — Получается, что вы - вещь в себе. А как же социальная отзывчивость, которой так ждут от театра?

 — Любите же вы крайности! Либо злой — либо добрый, либо «публичный» — либо «вещь в себе». Так же и с пресловутой «социальностью» в пресловутое «безвременье». Во всяком случае, когда артисты потребуют от меня социального высказывания, я это обязательно сделаю.

 — А вы всегда выполняете пожелания актеров?

 — Нет, но откликаюсь на их волю. Им же выходить на сцену, и я учитываю, чего они хотят.

 — Чья оценка для вас важна? Кто для вас — гамбургский счет?

 — Любая оценка важна. А вот с гамбургским счетом сложнее. Я пока познакомился только с московским счетом.

 — Вы следите за театральной, культурной жизнью Литвы?

 — Слежу за всеми событиями. Чего стоит один только импичмент президента. Какой замечательный театр вырос у Оскараса Коршуноваса. Рад, что многие литовские режиссеры, композиторы, художники опять сотрудничают с Россией. Альгис Латенас, Римас Туминас, Оскарас Коршуновас, Эймунтас Някрошюс, Марюс Някрошюс, Гиедрюс Пускунигис?

 — Сегодня не просто модна, но остроактуальна тема национальной самоидентификации. Все хотят осознать себя с позиции гражданства.

 — В то время как мои ровесники собирались на Запад, я поехал в Россию. Сегодня уже все приезжают, ставят, работают, но, когда я только приехал в Москву, ситуация была совсем другая. И в Литве было такое  ироничное отношение к России. Я участвовал в организации гастролей театра Маяковского в Вильнюсе, и национальное литовское телевидение отказывалось рекламировать эти гастроли. Это было в 1996-м.

 — Как на вашей жизни скажется вхождение стран Балтии в ЕС?

 — Езжу в Литву, чтобы продлить российскую визу. Странная ситуация. Каждые каникулы я уезжаю в Европу без виз, ощущаю себя гражданином Европы, полноценным, равноправным. Но в России, стране, где я работаю, чьей культуре я принадлежу, у меня нет никаких прав. Наступает день, когда заканчиваются моя регистрация, срок действия водительских прав, документов на машину, отключается роуминг. Пока я не вернусь и не проделаю длинную цепочку бюрократических процедур и не заплачу за все по новой, я не смогу вернуться в Россию — и это после 7 лет жизни и работы здесь. Не премии надо давать, а права.

 — Как вы относитесь к театральной реформе? Вас затронули волнения театрального сообщества несколько месяцев назад?

 — Никто из молодых не участвует в этом движении. Нам не дали такого права. А мы сами это право брать не пытались. Нас больше нанимают, на время.

 — Молодая российская режиссура конкурентоспособна на европейском театральном рынке?

 — Если бы ставилась такая задача, она была бы конкурентоспособна. Театр не существует без публики. У нас своя конъюнктура, свой менталитет. Российский режиссер не сможет поставить по-настоящему хороший, до конца понятный спектакль для немецкой публики. Где живешь, там и нужно работать, зачем метаться? Зачем грузить свой театр в повозку и везти его за лучшей долей за тысячу километров?

 — То есть вы себя ощущаете гражданином Европы скорее как турист?

 — Я ощущаю себя гражданином Европы как человек. Жить я могу где угодно, и живу в Москве, в Литве, в Испании. А работаю в Москве — и это связано с кучей проблем, но что делать.
Вот мы говорим о конкурентоспособности российской режиссуры на европейском рынке. А всякий ли европейский театр конкурентоспособен в России? Вот как надо вопрос рассматривать. Каждый театр должен быть конкурентоспособен дома. Эта задача не так легко выполнима.

 — Любите ли вы ходить навстречу собственному страху? Беретесь ли вы за постановку, если она вас страшит?

 — Всегда боюсь и всегда хожу.

Екатерина Васенина, газета «Новая Газета»

Пули из прошлого попали в Диму из «Табакерки»

Пули из прошлого попали в Диму из «Табакерки»
«Потомок». Театр-студия п/р Олега Табакова. По пьесе Владимира Жеребцова. Постановка Искандэра Сакаева, Андрея Смолякова и Олега Табакова. В ролях: Петр Кислов, Александр Скотников, Надежда Тимохина

Юный оболтус Дима, вполуха слышавший что-то о Великой Отечественной войне на уроках истории, вполне дискотечный такой мальчик, случайно дергает какой-то рубильник в музее — и попадает в прошлое, в 42-й год.

Через час он возвращается обратно, в наши дни, уже другим человеком.

…О спектакле «Потомок» писать непросто — по двум как минимум причинам.

Во-первых, я боюсь, что человек, спектакля не видевший, сюжет его воспримет как привычную в наши дни ура-патриотическую спекуляцию. Авторы этого, кстати, тоже боялись. Даже предупредили в программке: «Потомок» — наша общая душевная потребность еще раз рассказать о неоценимом подвиге наших отцов и дедов, а не очередная постановка к 60-летию Победы».

А во-вторых, в рецензиях принято спектакли «разбирать». С помощью каких таких приемов режиссеру удалось заставить весь зал «Табакерки» на целый час искренне забыть о том, что идет двадцать первый век, что Егоров и Кантария водрузили знамя над рейхстагом почти 60 лет назад, а о товарище Сталине давно можно рассказывать анекдоты? Какие такие ноты, реплики актеров, перемещения декораций, движения театрального задника, кадры кинохроники действуют на нервные центры зрителей (современных, циничных) так, что по окончании спектакля они аплодируют, утирая слезы?

А все просто: когда в финале почему-то подкатывает комок к горлу и почему-то начинают душить слезы, понимаешь: «рецензировать» свои чувства — все равно что в присутствии психотерапевта разбирать по косточкам смысл слова «любовь».

Анна Орлова, газета «Комсомольская правда» 

Виталий Егоров: «Может быть, завтра я пойму, что вчера был по-настоящему счастлив»

Виталий Егоров: «Может быть, завтра я пойму, что вчера был по-настоящему счастлив»

На счету у актера «Табакерки» Виталия Егорова десятки ролей. Он — один из явных лидеров театра Табакова. Будучи человеком по натуре тонким, деликатным, ранимым и бесконечно влюбленным в театр, Виталий Егоров и своих героев наделяет особым, хрупким и чуть осторожным отношением к окружающему их миру, к людям, души которых так нуждаются в понимании, сочувствии, теплоте. В его лучших работах — Левке из «Бумбараша», Мышкине из «Идиота», Голубкове из «Бега», Художнике из «Старого квартала», Нехлюдове из «Воскресения. Супер», Веньке из «Психа», Натане из «Песочного человека» есть тот внутренний свет, что заставляет зрителей верить в лучшее, что есть в этих персонажах. Верить и знать, что их смех и их слезы — от полноты жизни.

 — Виталий, актерская профессия одна из тех немногих профессий, о которых в основном мечтают, но реализовать свои мечты решаются далеко не все. Вам это удалось. Как в вашей жизни возник театр, возникло желание заниматься такой не мужской, на первый взгляд, профессией?

 — Я родился в маленьком городке на Украине и, учась в школе, занимался во всех кружках. Был и в кружке барабанщиков, и в кружке вязания, и танцевал, и пел, и ходил в драматическую студию. При этом еще я учился в музыкальной школе. Мама мечтала, чтобы сын поступил в училище и в нашем маленьком городке преподавал музыку по классу баяна или гитары. Но, закончив восемь классов, я захотел поступать в театральное училище. Мама, не сопротивляясь, собрала мне чемоданчик. Я поехал и поступил, но не на драматическое отделение, куда меня не взяли, потому что я был маленький, худенький, неказистый, да и вообще был похож на мокрого воробья, а на кукольное. После окончания училища меня брали сразу два кукольных театра, но возникла другая проблема: трудно работать, когда ширма метр семьдесят, а у тебя рост метр девяносто. Так что в кукольном театре мне поработать не довелось, хотя жаль, потому что это удивительная профессия, удивительный мир. У меня было предложение и в Одесский украинский музыкально–драматический театр. Оттуда я и ушел в армию. Служил в Театре Армии и после двух лет службы, уходя уже сержантом в запас, я отправился в Школу-студию МХАТ, к Олегу Павловичу Табакову. У Табакова был недобор, и меня взяли. Потом оказался в театре и вот до сих пор в нем служу.

 — А почему ваша мама так хотела видеть сына музыкантом, а не врачом, инженером или, скажем, летчиком?

 — У меня мама — повар, замечательный повар. А папа — военный. С театром наша семья никак не была связана. Но моя бабушка прекрасно пела. Этот дар передался маме. Они обе — прекрасные певуньи. И мама в свое время занималась в кружке. Там ей сказали, что с ее голосом надо ехать поступать в консерваторию. И она уже собиралась отправиться поступать, но не случилось. Эту историю мама часто вспоминает. Уже почти накануне отъезда они долго сидели с подружками, и вдруг мама сказала: «Слухайте, девчата, а в чем же я поиду?» Действительно, платья-то красивого у нее и не было. И мама не поехала поступать в консерваторию, а отправилась в Донбасс, зарабатывать деньги. Ее мечта стать певицей так и осталась нереализованной. И поэтому она очень хотела, чтобы сын был хоть как-то связан с музыкой, с театром. Можно сказать, что я ее мечту в какой-то степени осуществил.
Много позже, когда я уже работал в театре у Олега Павловича Табакова, мама приехала ко мне. Я повел ее в театр на спектакли, на «Бумбараша», на «Смертельный номер», на что-то еще. Я знал ее представления о театре: ну вот вышел на сцену в красивом костюмчике, сказал что-то, может быть, спел или сплясал. И вот, я помню, мы с ней шли после какого-то спектакля домой, в общежитие, и мама была очень грустная. Я спросил, что с ней, и она ответила: «Виталик, ты знаешь, я вот только сейчас поняла, какая у тебя тяжелая работа. Я-то думала, что все это так легко и красиво». И после этого мама стала относиться к моей работе несколько иначе.

 — По всей видимости, вы были домашним ребенком, которого любили и которому ни в чем не отказывали. И каждая разлука с домом давалась вам не слишком легко. Как вам жилось одному в огромной Москве, без родителей, без друзей, без знакомых?

 — Это было действительно тяжело. Я помню, что еще в то время, когда служил, я приехал в Москву, вышел на станции метро «Новослободская» и пришел в ужас от того, какой громадный город Москва. Мне было страшно. Потом я привык. Единственной проблемой для меня на долгое время стала моя речь. Когда я услышал в Москве, как надо на самом деле говорить по-русски, я замолчал месяца на два-три. Когда меня что-нибудь спрашивали, я долго переводил это в голове на русский язык и только потом отвечал. Я все время запоминал, как надо говорить правильно. Получалось это далеко не всегда. Следующим испытанием была учеба у Табакова, который постоянно говорил, что не может меня слушать, и отправлял меня к педагогу по речи Анне Николаевне Петровой. Она возилась со мной все годы, пока я учился.

 — С каким чувством вы сегодня вспоминаете студенческие годы?

 — Сейчас это время вспоминаю с восторгом. У нас был замечательный курс, мы до сих пор общаемся, ходим друг к другу в гости, отмечает дни рождения, свадьбы, рождения детей. Знаю, что такое бывает не слишком часто, поэтому я дорожу нашей старой дружбой. Я человек общительный. И в нашем общежитии москвичи пропадали неделями. У нас было весело, мы помогали друг другу во всем. А потом было столько прекрасных романов.

 — После учебы вы попали в театр к Олегу Павловичу Табакову, своему педагогу. Скажите, театр не разочаровал вас своей суровой реальностью, будничными проблемами и вечными интригами?

 — Нет, нисколько. Для меня приход в театр — это момент величайшего счастья. Это несбыточная мечта, которая вдруг сбылась. Я помню, что на первом или на втором курсе я попал на спектакль студии Табакова «Матросская тишина». Тогда играли Машков и Марин. Когда я увидел спектакль, я был просто потрясен, я понял, что вот ради этого и стоит заниматься театром. Вот это и есть настоящий театр. Я, конечно, даже не мечтал, что Олег Павлович позовет меня к себе. И когда это произошло, я был абсолютно счастлив. Потом я сразу же стал играть, одну роль, другую. Все как-то покатилось и катится до сих пор.

 — В вашей творческой биографии была роль, после исполнения которой вы узнали, что такое успех, или, может быть, просто получили удовлетворение от того, что вы — артист, что у вас есть возможность выходить на сцену и играть?

 — Первая большая роль — это, конечно же, Левка в «Бумбараше». От нее я получил и до сих пор получаю огромное удовольствие. Мне все нравилось, особенно репетиции, атмосфера работы над спектаклем. Я помню свое ужасное состояние на следующий день после премьеры, когда я понял, что не надо идти на репетицию. У меня была депрессия. До сих пор мы с Женей Мироновым сидим рядом в гримерке, когда у нас «Бумбараш». А если ездим на гастроли, то тоже просимся в одну гримерку, настолько сильно живет воспоминание о том счастливом времени, когда мы работали над «Бумбарашем». Я вообще очень люблю репетиции, и мне всегда бывает грустно, когда спектакль готов, работа закончена.

 — Вы очень плотно заняты в репертуаре, играете самые разные роли — главные и не главные, много ездите на гастроли. Скажите, у вас никогда не возникало чувство усталости от актерской профессии?

 — От профессии — нет. А вот от спектаклей — некоторых — иногда устаю. Но так уж получается, что спектакли, от которых устаешь, идут недолго. Видимо, что-то в них не так. Вот «Опасные связи», например. Кому-то спектакль нравился, а кому-то нет. У меня, если я видел его в репертуаре, за два дня до выхода на сцену уже портилось настроение. Для меня он был тяжелым спектаклем — огромные куски сложного текста, странная обстановка, созданная финским режиссером, и т.д. Тяжело было. А вот от комедии «На всякого мудреца довольно простоты», которая идет уже восемь лет, — никакой усталости, одно удовольствие. Люблю «Обыкновенную историю», «Билокси-Блюз» в постановке Олега Павловича Табакова, «Психа» и «Старый квартал» режиссера Андрея Житинкина. Усталости от профессии нет. Иногда устаю физически, когда играю по два спектакля в день. Или когда в месяц у меня получается по 28 или 29 спектаклей. Это действительно тяжело просто потому, что не успеваешь отдыхать. Самое странное ощущение — это когда играешь большой тяжелый спектакль, например «Идиот», а после спектакля чувствуешь, что откуда–то берутся силы, и ты можешь снова сыграть этот же спектакль с самого начала. Один опытный и взрослый артист мне объяснил, что это бывает только тогда, когда играешь правильно. Случается это не всегда, к сожалению. 

 — Виталий, были в вашей актерской биографии неожиданные назначения на роли?

 — Неожиданными ролями для меня были Городулин в «На всякого мудреца», Мышкин, хотя об этой роли мечтают все актеры, но я не был готов к тому, что ее предложат мне. Наверное, Барон в «На дне», потому что мои представления о персонаже были несколько иными, чем у режиссера в этой постановке. Но вообще неожиданные для меня роли, как правило, и даются мне не слишком легко.

 — Каждый актер знает за собой недостатки, те качества, которые осложняют его жизнь в профессии. У вас они есть?

 — Есть! У меня самое неприятное — это учить текст. Для меня это мучительно. Учу долго, нудно. Запоминаю плохо. Помню, мы репетировали «Психа», а Андрей Житинкин долго сидеть за столом не любит. И вот мы с Сережей Безруковым приходим на репетицию, и он ходит по сцене без текста руках. Уже все знает, а я еле-еле с текстом. Я пока ногами, глазами, руками не почувствую, то ничего не запомню. Я Сереже Безрукову говорю: «Сережа! Как ты это делаешь, научи! Ты что, сидишь дома и зубришь текст?» Он отвечает: «Да нет, просто один раз прочитали на читке, один раз дома, и я уже все запомнил». А я с текстом мучаюсь чуть ли не до самой премьеры. Так что, наверное, поэтому я не слишком переживаю, когда режиссеры сокращают мой текст. Учить меньше. А в остальном процесс работы — это сплошные приятности.

 — Вы производите впечатление человека, настроенного очень оптимистично.

 — Без оптимизма в нашей профессии никак нельзя. Хотя, конечно, иногда впадаю в депрессию, иногда просто устаю. Но оптимизм — двигатель нашей профессии, да и всех других, наверное, тоже.

 — Вам приходилось сталкиваться с негативным отношением к тому, что вы не бизнесмен, не банковский работник, не ученый, а просто артист?

 — Агрессивного неприятия не встречал, но то, что к моей профессии люди относились достаточно прохладно, это бывало. Но после прихода в театр они свое мнение меняли. Так тоже случалось. То ли они в театре до этого не были, то ли ходили на плохие спектакли. Дело в том, что я сам испытываю подобные чувства. Вот когда попадаешь на хороший спектакль, смотришь и думаешь: «Как же здорово играют, как режиссер все интересно придумал!» И домой возвращаешься после хорошего спектакля в приподнятом настроении, думаешь о том, как завтра будешь репетировать в полную силу, талантливо! Хорошие спектакли дают некое ощущение полета. А в другой раз смотришь плохой спектакль и думаешь: «Боже мой! Неужели, когда ты выходишь на сцену, и на тебя вот так же смотрят и думают: скорее бы он ушел со сцены, скорее бы все это безобразие закончилось». Вот это самое ужасное.

 — До конца сезона зрители увидят вас в новых ролях?

 — Сейчас буду репетировать у Деклана Доннеллана роль Кулыгина в «Трех сестрах» Чехова. Предложение для меня неожиданное, но, конечно же, очень интересное. У меня вне театра Табакова проектов нет. Не было интересных предложений. А из новых работ — так случилось, что буду играть одну из главных мужских ролей — Роберта Чилтерна в премьерном и уже вышедшем спектакле «Идеальный муж» Уайльда в постановке Андрея Житинкина. Спектакль любопытный, современный.

 — Вы никогда не думали о том, что было бы с вами, если бы вы не стали актером, если бы не поступили в театральное училище, не попали бы в театр. У вас был какой-то запасной вариант на случай неудачи?

 — В детстве я очень хотел работать в зоопарке. У меня дома был целый зверинец — хомячки, черепашки, даже косуля жила. И в детстве я думал, что, когда вырасту, буду работать в зоопарке, кормить животных, убирать за ними. Потом, когда вырос и стал актером, я как-то не думал о том, кем я мог бы стать. Бизнесменом? Вряд ли. Это очень интересно, но меня через две недели посадили бы в тюрьму. Я бы все дело завалил, потому что ничего в этом не понимаю.

 — Чем занимаетесь в свободное время, если таковое у вас, конечно, есть?

 — Сейчас в свободное от театра время учусь водить машину. Я давно об этом мечтал и даже не подозревал, что это будет доставлять мне столько удовольствия. Наслаждение получаю громадное. Испытываю неизвестные мне доселе ощущения. Еще получаю колоссальное удовольствие от вкусной еды. Я очень люблю готовить. Вот иногда работаешь несколько дней подряд, а потом у тебя вдруг два или три дня выходных. Тогда я утром иду на рынок, покупаю продукты, прихожу домой и начинаю готовить самые разные вкусные вещи. Наготовлю всего, а потом сижу, смотрю телевизор или слушаю музыку и постоянно перекусываю чем-нибудь вкусненьким. Я люблю вкусно есть. Это правда. Еще люблю путешествовать, очень хочу побывать в Италии. Там я никогда не был, но очень боюсь, вдруг она меня разочарует.

 — Виталий, всем известно, что зарплаты в театрах маленькие. Многие актеры снимаются в рекламе и всячески пытаются найти какой-нибудь дополнительный заработок. Насколько сильно финансовый вопрос портит вам жизнь?

 — Да мне как-то хватает. Я помогаю родителям, которые живут на Украине, и себе ни в чем не отказываю. Может быть, это комплекс, но детство у меня было небогатое, меня растила мама, и поэтому я не могу и не люблю экономить. Не умею копить деньги. Если уж гулять — так гулять, если уж покупать — так покупать. Я не ищу халтуры на стороне или каких-то дополнительных заработков, чтобы сводить концы с концами. Не знаю, но театральной зарплаты мне вполне хватает. Может быть, просто мне немного надо?

 — К сожалению, вас редко можно увидеть в кино или на телеэкране. У вас нет возможности сниматься или есть другие причины?

 — Не складывается. Пока. То предлагают такое, что сразу вызывает отвращение, то я не подхожу по каким-то причинам. Раньше я очень переживал из-за этого, особенно когда был студентом и мотался на пробы. Бежишь, думаешь, что вот оно, близок твой звездный час. Ассистент режиссера расскажет тебе, какой ты замечательный, что только тебя они и искали, что лучше тебя нет, и обещает позвонить. И ты такой радостный все сидишь дома и ждешь заветного звонка. А потом через полгода видишь на экране фильм и думаешь: откуда же тебе так хорошо знаком сюжет? А потом вспоминаешь, что ты сюда пробовался и тебе обещали позвонить? Поначалу я очень болезненно это переживал, а потом привык, перестал обращать внимание. Вот Луи де Фюнес играл, играл в театре до преклонного возраста, а потом вдруг раз — и стал мировой кинозвездой. Пришло его время. Может быть, и мое еще придет.

 — Времена, как известно, не выбирают, и все же вам по душе время, в котором вы живете, или хотелось бы чего-то другого, других отношений, других проблем?

 — Я в другом времени не жил. Мне нравилось и то, в котором мы жили, и то, в котором живем. Наверное, это зависит от человека. Мы ведь так недолго существуем на этой земле, что надо получать от жизни удовольствие. А сидеть и ворчать, что все не так и все плохо — какой смысл? Надо пытаться найти хорошее даже в плохом, найти что-то, что греет душу и сердце.

 — Скажите, ваша мама не хочет переехать в Москву, быть рядом с сыном?

 — Я однажды заикнулся об этом, а потом пожалел. У нее там друзья, огород, домик. А здесь она будет совсем одна. Я ведь постоянно в театре. А ей ведь нужна грядочка, где бы у нее росли цветочки, ягодки. Она сюда не хочет. А когда я приезжаю, то тоже начинаю копаться в огороде, что-то строю вместе со старшим братом, перестраиваю. Так что у мамы я от всего отдыхаю. Домой езжу каждый год. Это святое.

 — Вы себя когда-нибудь чувствовали абсолютно счастливым человеком?

 — Сегодня счастье для меня — это ощущение постоянства. Иногда это ощущение пугает, а иногда — успокаивает. Я как-то не переживаю кризиса среднего возраста, не чувствую его. Наверное потому, что в детстве нам хорошо и мы думаем, что будет еще лучше, поэтому хотим скорее вырасти, повзрослеть. А сейчас взрослеть уже не хочется. Потому что ты не знаешь, не уверен в том, что если тебе сегодня хорошо, то и завтра тоже будет так же хорошо, а то и лучше. Совсем нет, а вдруг хуже? Я пытаюсь ценить сегодняшний день, потому что завтра он может показаться мне самым счастливым. Ведь счастье — это состояние трудноуловимое, которое невозможно оценить в полной мере сейчас, когда оно есть. Может быть, завтра я пойму, что вчера был по-настоящему счастлив.

Жанна Филатова, журнал «Театральная Афиша»