Нет смерти на земле
-
-
Нет смерти на земле
«Рассказ о семи повешенных» в «Табакерке»
Спектакль «Табакерки» «Рассказ о семи повешенных» —
по знаменитому рассказу Леонида Андреева — ни в малой
степени не политический и не исторический, хоть и говорит
о той поре, когда в середине 1900–х годов в России через
четверть века после разгрома «Народной воли» с новой силой возродился
революционный террор.
Спектакль режиссера Миндаугаса Карбаускиса при всей своей краткости (один час
сорок минут без перерыва) — сложный спектакль. В нем бесполезно
искать аналогов сегодняшнему. Такой задачи режиссер, к счастью, не ставил. Спектакль —
о любви к жизни, особенно пронзительной и нестерпимой
в последние часы человеческого бытия. О пытке смертью —
страхом перед ней, ожиданием, осознанием ее близости, тщетой усилий
проникнуть за ее завесу, в тайну и тьму.
Это самое и играют молодые и постарше актеры «Табакерки».
Неотвратимость человеческого одиночества перед смертью, в котором
оказываются и «идейные» террористы; и разбойник — грабитель
с большой Орловской дороги; и погруженный в сон разума,
в полунемоту тупой батрак — эстонец Янсон, зарезавший хозяина;
и тучный российский министр, лишь случайно избежавший смерти,
в финале от ужаса смерти умирающий.
Это последнее одиночество актеры «Табакерки» (за малыми исключениями) играют
идеально правдиво, с максимумом душевных самозатрат, естественно
и органично даже в моменты драматических, трагических надрывов. Они
играют преображения и превращения человека, оставшегося наедине
со смертью, тайны и бездны человеческих возможностей, силы
и слабости, нежности и любви.
Вдруг в полунемом Янсоне (Александр Воробьев) пробуждается слово,
косноязычная, монотонная мольба: «Меня не надо вешать…» Сломлен, раздавлен
страхом смерти большой и веселый Василий Каширин (Алексей Усольцев).
Безбожник, атеист силится вспомнить молитву «Всех скорбящих Радость…»,
на глазах превращаясь в бесформенную кучу мертвой человеческой плоти.
Вдруг к мужественному, красивому, и в тюрьме
не оставляющему «гимнастики Мюллера» Сергею Головину (Александр Скотников)
приходит тоска, долгие слезы, мертвый сон. Он топит отчаянье
в движении, поминает черта и отплевывается от него.
А загадочный Вернер (Алексей Комашко) — лидер, руководитель, «вождь»,
воображаемыми шахматами со страшной силой ударяет по доске стола.
От презрения к себе и людям (как у Андреева). От разочарования
в «деле», которому так долго и без колебаний служил.
Две молодые актрисы на этот раз, пожалуй, дают фору мужчинам. Сама
музыкальность и нежность, тонкая, как лоза, и в тюремном рубище,
красавица Тоня Ковальчук (Дарья Калмыкова), вся в заботах, боли, думах
о товарищах. Восторг абсолютного бесстрашия, отрицание смерти, звенящее
безумие веры в то, что «смерти — нет!» — в крохотной Мусе
(Яна Сексте). Обе актрисы играют еще и по две роли. Не только
«дочерей», но и обреченных ими на вечную муку матерей. Сцены прощания —
наисильнейшие, трагические. И тогда, когда Калмыкова (мать Головина),
тянется с последним поцелуем к сыну, трогательная в своей
слабости, безропотности, вечной женственности. И тогда, когда ползает
по весеннему льду, заблудившаяся в дворах Петербурга, не может
встать с колен и почти готова умереть Сексте (мать Каширина).
Спектакль не сентиментален, а трезв, он жесткий и жестокий,
потому что нет в осужденных ни раскаянья, ни покаянья, даже
памяти о жертвах и убиенных. Только страшное сосредоточенье
на себе. (У террористов — еще на соратниках — товарищах.)
Так написано автором — Андреевым. Так было на самом деле
со злодеями и революционерами в России, за что
и пришло к ней, продлилось на целый век возмездие.
Но живой мир, людское множество, звучание, копошенье
как бы присутствуют в спектакле, ощущаются рядом не только
зрителями, но и героями тоже. Он собран и выражен
в метафорах постановщика Карбаускиса, такой художественности, емкости
и силы, что вправду думаешь: наверное, этому из всех нынешних новых
режиссеров отпущено много лет впереди.
Тонкое тиканье часов, знак истекающего времени слышится в прозрачном
вальсе сопровождения (композитор Гедрюс Пускинигис). Клетка — камера,
клетка — постель министра (Павел Ильин), она же — постель
заключенных и тюремная карета поставлена на гладь петербургских
торцов (художник Мария Митрофанова). Черные торцы вздымаются наклонно.
И по ним — стремительно, на животе, раскинув руки, смеясь,
несутся сверху вниз все участники спектакля. То ли птицы,
то ли дети, то ли люди навсегда оставляемого героями живого
и бесценного мира.
Вера Максимова, газета «Независимая газета»
