Игра в веревочку по-нашему
-
-
Игра в веревочку по-нашему
Леонид Андреев «Рассказ о семи
повешенных». Театр-студия О. П. Табакова, режиссер — Миндаугас
Карбаускис
Сцена стоит дыбом, острым углом: здесь еще живут и хранят уклад. Но паркет
уходит из–под ног, дает крен в бездну.
«Рассказ о семи повешенных» написан в 1908–м. Смерти ждет министр:
на него готовится покушение. Смерти ждут пятеро схваченных
террористов: все — дети из хороших семей, борцы за светлое
будущее. Приговор вынесен быстро: это эпоха военно–полевых судов.
А военно–полевые суды введены в 1906–м, когда счет убитых
и искалеченных при терактах шел в России на сотни.
Вместе с пятью бомбистами казни ждет неповоротливый батрак Янсон. Здесь
тоже бездна бездну призывает: ведь в 1905–1907 гг. горят усадьбы,
стоят фабрики, в Летнем саду студент палит в адмирала, начальника
Московской сыскной полиции расстреливают именем революции на глазах
у троих малых детей. А Одесский университет (на правах академической
автономии) прячет оружие восставших. И такой кровяной спиритуозус носится над Россией, что и батрак Янсон, сам
не понимая почему, убивает хозяина и поджигает амбар. Седьмой — разбойник Цыганок, всегда готовый стать палачом.
Постановка Карбаускиса — почти цепочка этюдов. Лабораторных экспериментов
за чистым стеклом философского театра. Взяты предлагаемые обстоятельства,
какие вроде бы и не могут быть сыграны. Такой опыт
проживают лишь те, на кого упал метеорит беды. Что произошло в медлительной душе Янсона? Как ждет взрыва министр? Как
станет прощаться с сыном, бомбистом Сережей, подтянутый полковник Головин?
Как купчиха Каширина (Яна Сексте) на свидании честит свистящим шепотом
сына Васю (Алексей Усольцев): «Ты что сделал? Ты зачем это удумал–то?». Ходит ходуном ее девчоночий острый подбородок, трясется голова, замотанная
платком, телепаются грубые красные варежки на резинке. А как она, купчиха Каширина, побредет из тюрьмы прочь — и вдруг
поймет окончательно, что будет завтра на рассвете, и упадет
на льду (руки–ноги то сводит судорога, то они ватные, как
во сне). Как она будет вскрикивать: «Не могу встать…не могу…
не могу же я…» Как будет сидеть на койке в последнюю ночь ее флегматичный Вася.
Как он заживо умрет от близости смерти: товарищи поведут его, словно
огромную куклу. Зачем–то купеческий сын обмотает тело под арестантской шинелью
казенным тюфяком — и образ его заторможенного ужаса станет физически
ощутим. Как Цыганок (Петр Куличков) скажет осевшим голосом: «Братцы, вот она… Вешалка». Как по–детски они покатятся под горку — по вставшему дыбом паркету
сцены. И второй раз, в финале, самозабвенно съедут, раскинув руки,
в небытие.
Одни эпизоды очень сильны. Другие сыграны хуже. Тема такова, что «разбирать»
не поворачивается язык. К финалу зрителя все равно затягивает
в водоворот сострадания. Но на черте рампы словно видится ясная лабораторная линза. Что исследует Карбаускис? Природу смерти? Или же бациллу ненависти?
Ее развитие в условиях 1905–1907 гг., еще довольно лабораторных?
Как это происходит: вчерашний прочный социальный мир вдруг идет прахом? Как
«идея» заставляет студента и юнкера затягивать на себе пояс бомбиста?
Как переходят порог — и почему век за веком его переходят опять,
под новым знаменем? Как «чума» вырывается наружу? Как ждут смерти, пока
она — потрясение миров и исключение из правил? Как втягивается
в это батрак Янсон, имя же ему легион? «Историзм» сюжета никак не остраняет его. Только усиливает эхо.
В глубине сцены (как часто бывает в спектаклях Карбаускиса) отбивают время
старые часы. «Семь повешенных» все время преображаются. Они же играют
ладную и приветливую прислугу министра. Одни становятся родителями других
на предсмертном свидании. И после казни, под бой часов они вновь
выходят из–за кулис, чтобы подать министру прибор для бритья, кофий
с калачом и «Новое время».
Стрелки на циферблате медленно идут по новому кругу.
Елена Дьякова, газета «Новая Газета»
