Детские игры со смертью

Детские игры со смертью
Миндаугас Карбаускис инсценировал «Рассказ о семи повешенных»

Молодой и очень успешный ученик Петра Фоменко, назначенный Олегом Табаковым на роли самого серьезного наследника мхатовских традиций, Миндаугас Карбаускис с некоторых пор специализируется исключительно на темах и образах смерти. Так было про него написано и сказано не единожды, благо были поводы: «Старосветские помещики», «Долгий рождественский обед», «Когда я умирала» так или иначе вокруг этих сюжетов строились.

Разумеется, смерть — вещь обременительная для сознания чувствительного человека и вполне достойная осмысления. Только вовсе не ее исследует Карбаускис. Он заворожен тем, что находится на ее границах, его преследует тайна переходов, проникновений, в конце концов — тайна примирения. Холодная, несколько суховатая, прозрачная ясность его сочинений создает странное мерцание, взаимное проникновение двух миров. Эта зона пересечений пульсирует у него отнюдь не абстрактным философствованием, а чувственной, почти интимной радостью узнавания. «Здешнее» перевернуто и отражено «тамошнем».

Разумеется, столь отчаянная преданность одному сюжету вызывает кроме почтения легкий смешок всегда готового к иронии критика. И вот — дивный кульбит: Карбаускис, как будто прямо в расчете на этот смешок, устраивает очередной аттракцион со смертью. Семь будущих повешенных, семь приговоренных к смерти, резвясь, точно дети, на пузиках скатываются с горки — прямо в сугроб, в море, в смерть. Шум волны и горячий музыкальный всплеск Гиедрюса Пускинигиса подхватывают их молодые тела, и снова — спуск, и снова — радостный всплеск волны.

Горка — это гладкий, ровный планшет сцены, скошенный к рампе под сильным углом (художник Мария Митрофанова). Углом к нему прилепилась большая кровать с одеялами и подушками, из которых мальчики и девочки — террористы будут готовить себе смертные одежды. Василий Каширин (Алексей Усольцев), надев одеяло, точно огромный меховой воротник, себе на шею, двигается к виселице, защищая шею от веревки и себя — от смертного холода. А юная Таня Ковальчук (Наталья Костенева) кутает ладони в подушку как в муфточку. Каждый из них в ночь накануне смерти прячет в этой кровати свои страхи, свой ужас. Постепенно в ней скапливаются сразу несколько тел, еще полных жизни, но почему–то кажется, что это уже братская могила, засыпанная снегом.

Вообще режиссура Карбаускиса полна такими сильнейшими визуальными решениями, образами, которые потом долго не оставляют сознание. 

По традиции школы, урокам Фоменко и Женовача Карбаускис знает, как работать с прозой. В его «Семи повешенных» каждая душа наперечет, каждый из «повешенных» — подробная, редко дающаяся современному театру история человека. И стоит в глазах маленькая Муся (Яна Сексте), знающая, что смерти нет, и идущая умирать с веселым и отчаянным Цыганком (Дмитрий Куличков), мудрый и знающий, что такой смерть в самой жизни, и потому примиренный с ней Вернер (Алексей Комашко), нежно взятый им «в пару» на дороге к виселице убийца Янсен (Александр Воробьев), спортивный, бодрый Сергей Головин (Александр Скотников), оплаканный своими родителями с невероятной, почти трагической силой.

Вот и вышло к Карбаускиса, что Леонид Андреев, столь мрачный и пугающий, оказался совсем нежным, почти сентиментальным. И хочешь, не хочешь — забьется сердце от сострадания. Но не сентиментальной силой движется рассказ Карбаускиса. Он держится на глубоком и тонком постижении самой жизни, насквозь пронизанной смертными тенями.

Дети, весело, отчаянно и беззаботно скатывающиеся с горки на пузиках прямо в смерть, — вот конечный и главный образ спектакля. Талантливый и прекрасный.

Алена Карась, газета «Российская газета»