На графских развалинах
-
-
На графских развалинах
«Воскресение. Супер» братьев
Пресняковых в Табакерке
Дней за десять до премьеры посетила «своевременная» мысль —
братья Пресняковы не так просты, чтобы состряпать банальную инсценировку.
А потому надо набраться мужества и перечитать полузабытый
и не слишком любимый роман Толстого «Воскресение». Что и было
сделано. Причем каждая перевернутая страница озадачивала: ну и что
сегодня усмотрели модные и ультрасовременные братья-филологи в этом
классическом, но тяжеловесном тексте с его весьма неоднозначной для
нынешних реалий проблематикой. Потому как утверждаться во всепрощении,
подставлять левую щеку после правой и смиренно повторять: «не судите,
да не судимы будете» сегодня ну никак не получается.
А хочется сделать совсем даже наоборот.
Потом выяснилось, что не сами Пресняковы этой идеей загорелись,
но послушно выполнили заказ Театра п/р О. Табакова. И сделали
это так, что в который раз безоговорочно убедили не только
в своем таланте, но прежде всего в способности услышать время
и достойно ему ответить. Нет, они вовсе не сочинили «Воскресение-XXI»,
но представили виртуозную реакцию на его сегодняшнее
прочтение. Так что и сам граф Лев Николаевич оказался «под судом» времени,
а полуфарсовые «приговоры» вывернули наизнанку страдания и метания
князя Нехлюдова, а заодно поставили на уши весь графский идейно-психологический
надрыв.
Достойным соавтором братьев Пресняковых стал питерский режиссер Юрий Бутусов,
решивший «Воскресение. Супер» в жанре трагифарса, порой смахивающего
на комикс с чередой резко меняющих свою тональность и настрой
эпизодов. Кое-какие приемы, правда, не новы, вроде глобального
сценического дурдома — театральная психушка давно стала
едва ли не общим местом. Но в данной ситуации она
весьма кстати. Да и сценография Николая Симонова дает четкий
визуальный настрой: черный мрак задника разрезает огромная дверь, со скрипом
открывающаяся в светло-дымное «никуда». Туда же ведет высокая
лестница (уже не раз кочевавшая по сценам). Табуретки, столы, кровать
в углу, в другом — школьная доска, на которой Нехлюдов
(Виталий Егоров) будет мелком вычерчивать схемы своих поступков.
«Россия — страна чистых хлебопашцев», — вещает князь Корчагин (Сергей
Беляев). Черта с два. Эта Россия — чистая «палата № 6»
с соответствующими обитателями, бьющимися в замкнутом круге. Здесь
перепутаны прошлое, настоящее и будущее, и никто не знает,
в какую сторону бежать. Нехлюдов-Егоров кажется городским сумасшедшим,
коим себя и объявляет, с некоторым, впрочем, сомнением. Сомнение это
рождает надежду на его частичную вменяемость. Абсолютное впечатление того,
что наш Нехлюдов роман Толстого читал, им озадачился и пытается как-то
среагировать на свою же собственную историю. То, что для
него это «история», тоже понятно вполне. В прологе к действу он,
безумный художник с ворохом кистей, зажатых между пальцами, созывает
громадную массовку из персонажей-видений, дабы запечатлеть на картине
нечто из прошлого. И эпизоды прошлого живо материализуются. Вот
массовка с флажками, граблями и прочим инвентарем наперевес затевает
пасхальный крестный ход. Вот юная крестьянка в алом сарафане,
представляющаяся Катюшей (Лина Миримская), целует уродливого калеку (Михаил
Хомяков), а вот уже Нехлюдов инстинктивно тянется к ней и тащит
к кровати в углу.
Эта череда бликующих, наплывающих друг на друга видений, заполнит сцену
вплоть до финала. И гротескные персонажи, почти клоуны, мало напомнят
об озабоченных героях Толстого, «политических» и «уголовных». Как
вам, например, свихнувшийся Актер, зарезавший жену с младенцем из-за
неудовлетворенных амбиций? Или некто, возлюбивший гармошку, как самого себя,
да и шарахнувший ею по голове недовольную супругу. Сама
Маслова-Миримская тоже не более чем плод больной памяти, бредовое видение,
меняющее оболочку и ее содержимое, но сохраняющая безжизненный
кукольный голосок. То «каторжная б…», грубо кидающаяся на Нехлюдова,
то потупившая очи страдалица, готовая разжалобить кого угодно.
Живых, а не идейно-навязанных эмоций маловато и в оригинале.
Бутусов же, следуя законам жанра, в спектакле избавляется от них
почти полностью. Но это «почти» обретает вес цену, потому что любая
человеческая «изюминка», отыскавшаяся в грубом фарсовом пироге, бьет точно
в цель. И львиная доля этих «изюминок», безусловно, подсыпана
Виталием Егоровым. Его Нехлюдов попадает не в реалистически-жизненные
обстоятельства, замешанные на сегодняшнем
мироощущении. Играть же одну лишь оценку и реакцию
все же недостаточно. Потому как проблемы покаяния
и человеческого «воскресения» — суть вечные, как к ним
ни относись.
«Кем вы все меня представляете?» — то и дело отчаянно
восклицает персонаж Егорова. И вправду — кем? Юродивым? Героем?
Сумасшедшим? Вспомните, кстати, тех придуманных Пресняковыми персонажей,
которых новый Нехлюдов вынужден спасать и защищать. К чести
действительно суперартиста Виталия Егорова однозначного ответа не найдешь.
Он — и то, и другое, и третье. И еще безнадежно
одинокий человек, единственный, которому во все времена не дано
вырваться за вышеупомянутую дверь. В игре Егорова сполна самоиронии,
сарказма и столько же искренней непосредственности другого
«идиота», которого он тоже играет на сцене Табакерки.
А в общем-то «Воскресение. Супер» — это еще одна удача
Табакерки, которых, впрочем, в последних сезонах здесь немало. Удача сколь
эстетическая, столь и общественно полезная, современная и своевременная.
Дающая безжалостно-острую оценку времени и нашего с вами в нем
пребывания, но не погружающая в безысходность.
Ирина Алпатова, газета «Культура»
