Сентябрь

• 

Сергей Безруков восемь раз всходил на Голгофу

Сергей Безруков восемь раз всходил на Голгофу
Перед исполнением роли Иешуа в фильме «Мастер и Маргарита» актер молился и постился

Сергей Безруков приехал в Нижний Новгород, чтобы принять участие в спектакле «Признания авантюриста Феликса Круля». На пресс-конференции выяснилось, что в последнее время все силы актера отнимает роль Иешуа.

 — Когда суеверные люди меня спрашивают, почему ты не отказался от этой роли, ведь это неподъемно, я удивляюсь. Да, ни одному актеру на земле не дано сыграть Иисуса Христа. Но ведь я играю не Христа, а Иешуа Га-Ноцри — одного из персонажей романа Булгакова, в котором к тому же много черт Мастера. Да и сами события в видении автора не совсем совпадают с библейскими. Вот Воланда, Азазелло и Коровьева я не стал бы играть, потому что это темные силы. Я молился и постился, прежде чем выйти на площадку в образе Иешуа, чтобы быть с чистым сердцем и светлыми глазами.

Это жуткие ощущения. Висишь на кресте, руки привязаны колючими веревками, и запястья стянуты очень больно. Нельзя шевельнуться, чтобы хоть как-то облегчить боль и неудобство. А тут еще, ради эффекта ливня, поливают из двух брандспойтов пожарные машины, а самолетные винты создают мощный ветер. И так несколько часов. Струи воды бьют прямо по сердцу. Я искренне плакал.

Когда спускался на землю, вообще согреться не мог. В моменты небольших перерывов в съёмках я сидел, укутанный с ног до головы, пил горячий чай, долго не проходила дрожь. И вот тогда Ириша придумала импровизированную «грелку»: она завернула в полотенце вскипевший электрочайник, поставила мне на колени, и я стал согреваться.

«Комсомольская правда» 

Братский привет

Братский привет
Театр в поисках героя нашего времени

Ставший уже традиционным фестиваль «Новая драма» в этом году прошел в Санкт-Петербурге. Помимо явных общеобразовательных целей (показать питерцам то, что москвичи уже видели, а они еще нет) у устроителей была еще одна, тоже не слишком тайная. Попытаться завоевать «культурную Северную столицу», до сих пор эти резкие новации успешно отторгающую. «Новодрамовцы» вообще полагают, что тут как на войне: чем агрессивнее, тем лучше. Бросают вызывающие лозунги, разрушают устоявшуюся драматургическую форму, ерничают сверх меры, употребляют ненормативную лексику — словом, делают все, чтобы вызвать у оппонентов здоровое раздражение. Критики наши в массе своей относятся к ним брезгливо-иронически: мол, так и быть, забавляйтесь, но мы-то знаем, что Толстой (Шекспир, Чехов, Островский) писал лучше. Странно, но даже апологеты актуального искусства морщат нос и советуют режиссерам переключаться на классику. Там, мол, и характеры интересные, и темы крупные, а тут — муляжи из папье-маше вместо людей, и все кого-то изображают. Получается, бог с ним совсем, с этим временем, которое они иногда так неуклюже пытаются выразить. Не хотим мы смотреться в это зеркало, неприятно.

Однако выяснилось, что после Чехова самые востребованные в мире русские авторы — знаете кто? Братья Пресняковы, Владимир и Олег. Где их только не ставят — в Англии, Германии, Норвегии, Швеции, Португалии. Что иностранцы в этих пьесах понимают, когда и у нас никак разобраться не могут, не слишком ясно, но факт есть факт. Правда, тут и Россия не отстает, в одной только Москве уже пять спектаклей по их пьесам идут, критиков не спрашивают: «Пленные духи» и «Половое покрытие» в Центре драматургии и режиссуры, «Воскресение. Супер» в «Табакерке», «Терроризм» и «Изображая жертву» в МХТ им. Чехова. Братья из Екатеринбурга, нашутившиеся в свое время будь здоров (в университет, рассказывают очевидцы, они приходили с цветочками в волосах, театр имени Кристины Орбакайте придумали и ставили там свои ранние опусы), на самом деле смотрят на жизнь сурово и беспощадно, а вот форму выбирают ерническую, вызывающую. И понять их можно. Потому что ну как иначе, елки-палки, выразить сегодня страх перед жизнью, в одночасье утратившей спасительную ясность? Наверное, только так, кривляясь и плача.

«Воскресение. Супер» Пресняковы написали по заказу «Табакерки». Роман Льва Толстого послужил отправной точкой, пробудившей рефлексию, инсценировкой здесь и не пахнет. Тут, совершенно очевидно, «нашего времени случай». Как ни удивительно, многие обиделись за Толстого, написав, что в классическом романе есть высокое содержание, а в пьесе Пресняковых один только стеб. Спектакль при этом все равно хороший, и актеры хорошо играют, и Юрий Бутусов — режиссер серьезный, вдумчивый, но зачем поставлено, неясно. А по-моему, знаете зачем? Чтобы сказать: «Мы отвергаем ваш пафосный, ханжеский героизм, нам смешны ваши интеллигентски-красивые, поэтические мучения и неуклюжие попытки «пойти в народ», разделив его страдания. Но при этом понятие «совесть» свято и для нас, и это единственное, что дает нам возможность не сойти с ума в мире, где, кажется, больше нет никаких других ценностей». Нехлюдов (отличная работа Виталия Егорова) сначала лихорадочно рисует сам себя — героя на коне, с орденами за принятую муку, потом его восторженно приветствует общество: «Браво! Супер!», потом он, как в омут, бросается в свое патетическое общение с заключенными, потом от него начинает дурно пахнуть, но он все еще «супер», а потом его становится отчаянно жалко. Его «героические» мучения приелись, а то, что у него на самом деле внутри, никому не нужно. И что ни говорите, а это драма, несмотря на то, что вы только что громко и по делу смеялись.

Если в «Воскресении. Супер» отчетливо видно, что новое русское поколение отвергло, оттолкнуло от себя, то в мхатовском спектакле Кирилла Серебренникова «Изображая жертву» нам демонстрируют, с чем оно в итоге осталось, — литературных героев побоку, ложные идеалы отправим на помойку и дружно притворимся, что живем. Филологи по образованию, братья и тут не обошлись без классики. Молодому человеку по имени Валя (Петр Кислов) однажды является во сне отец, морской офицер в белом мундире, и сообщает, что был отравлен женой-злодейкой и братом. Такой вот парафраз «Гамлета», пародийно и страшно опрокинутый в современную действительность. Окончив университет, Валя занимается странной деятельностью — изображает трупы в следственных экспериментах, примеряя на себя роли жертв. Таких экспериментов в спектакле несколько: с мужем, вытолкнувшим в окно надоевшую жену, с восточным ревнивцем, утопившим в бассейне изменившую ему любовницу, с молодым бизнесменом, застрелившим в суши-баре своего одноклассника. Пульнул в школьного друга — подумаешь, проблема. Но именно тут видавшего виды милиционера (Виталий Хаев), что называется, достало. И последовал монолог, о котором в театральном мире уже слагаются легенды: со сцены Художественного театра впервые в истории ругаются матом. Не поверите, но это тот случай, когда по-другому и вправду нельзя. Этот несчастный капитан милиции просто лопнет, если не выскажется вот так отчаянно, от души. Что со страной делается, граждане, если вот так пульнул, и все, если вы в жизнь играете, а те, кто к ней серьезно относится, страдают, если наша футбольная сборная обманывает ожидания, а водитель трамвая не знает, по каким улицам ездит? И выясняется, что братья Пресняковы не парад аттракционов перед нами представили, в их пьесе живая, неприукрашенная жизнь вибрирует, взывая к пониманию. Потому что здесь тоже написано про страхи. Про почти детский ужас перед смертью, предательством и фальшью. И это так жутко, что остается только смеяться.

Столь ернически-отчаянные высказывания нуждаются в адекватном сценическом языке, которым Юрий Бутусов и Кирилл Серебренников владеют почти безупречно. В их спектаклях, хотим мы того или нет, зафиксировано время, его ритмы, настроения и его типажи, герои безгеройного времени. Как сказано в пьесе «Кислород» Ивана Вырыпаева: «Запомните их такими, какие они есть».

Марина Зайонц, журнал «Итоги»

Машина времени

Машина времени
Сезон открыт и уже состоялось несколько премьер. О них речь впереди. По традиции «ЭС» в начале сентября подводит итоги сезона прошедшего.

…«Хрустальная Турандот» — частная меценатская премия Бориса Беленького вновь (после двухлетнего отсутствия) прошла летом в Кусково и определила победителей так справедливо, что критическое сословие осталось умиротворенным (хотя раньше кусковский праздник был хорошим поводом позлословить). Премия за лучший спектакль «Когда я умирала» по Фолкнеру в постановке Миндаугаса Карбаускиса вручена Театра-студии под руководством Олег Табакова. Это же название возглавляло все критические рейтинги, соревнуясь со «Скрипкой Ротшильда» Камы Гинкаса.

В опубликованные списки лучших спектаклей сезона попал и «Дядя Ваня» Карбаускиса, он хоть и считается «табакерочным», но поставлен на большой сцене МХАТа имени А. П. Чехова и объединяет мхатовцев, артистов «Табакерки» плюс приглашенную из «Мастерской П. Фоменко» Ирину Пегову. Режиссер не мудрит, не претендует на «сверхновое» прочтение. Он осваивает большую сцену, взвешивает возможности этого обязывающего пространства. Вместе с художником Олегом Шейнцисом режиссер выстраивает фасад усадьбы Войницких, обращенный окнами к зрителю. Но большая часть сцен происходит на авансцене перед домом. Ведь все герои так или иначе домом тяготятся, он - склеп несбывшихся ожиданий и надежд. В нем все со временем становятся чудаками. Очень неожиданно эта тема звучит в трактовке образа Марьи Васильевны, великолепно сыгранной Ольгой Барнет. Эксцентричная старая дама тщетно пытается забраться в гамак, висящий перед домом (в начале спектакля гамак облюбован Войницким, здесь он спит и мечтает), маленькая сценка комична и щемяща. Никому не нужная maman обречена доживать жизнь в доме со своими брошюрами и карточками Серебрякова. Режиссер обращается с текстом Чехова бережно, но одну купюру он все же делает: монолог Астрова о том, что «в человеке все должно быть прекрасно». Спектакль беспафосен, чужд ностальгии по усадебной культуре, что вовсе не означает, что режиссер жесток по отношению к персонажам пьесы. Быть может, жалостью его отношение не назовешь, но понимание и сочувствие ощутимы. Неврастения и метания дяди Вани (Борис Плотников), невозможность счастья для молодой, полной жизни, Сони (Ирина Пегова), медленно, но верное осознание Астровым (Дмитрия Назаров, его работа — одна из главных удач спектакля) невозможности вырваться из замкнутого круга, — каждая роль как верно настроенный и верно звучащий инструмент в оркестре. Сильная сторона спектаклей Карбаускиса — благородство стиля, пропорциональность частей и целого — очень редкие в сегодняшнем театре.

Исполнитель роли Серебрякова Олег Табаков получил «Хрустальную Турандот» за доблестное служение театру. Прошлый сезон можно назвать переломным. Худрук Художественного сумел, по верному замечанию Романа Должанского, создать репертуар «на все вкусы», укрепил труппу, призвал большой корпус маститых, молодых режиссеров, среди которых и пробующие себя в режиссуре драматурги Евгений Гришковец и Михаил Угаров. Политика Табакова — пусть расцветают все цветы — привела и рекрутировала новые зрительские эшелоны. Вероятно, именно такая модель театра — одна из самых современных и перспективных?

Екатерина Дмитриевская, журнал «Экран и сцена»

Супер —Толстой

Супер — Толстой

Ехал в метро. Подъезжаю к станции «Площадь Революции». Вдруг вижу — напротив сидит натуральная шахидка. В платке. Смотрит напряженно, как будто в первый раз в метро попала. Руки на каких-то странных сумках, причем сразу на двух. Похолодел. Слава богу, стал вслушиваться в незнакомую речь — она звучала вокруг. Оказывается, в метро ехали турки-туристы. С видеокамерами, фотоаппаратами. Ехали снимать наше московское метро. Сейчас полно таких впечатлений у всех — мгновенный страх и замедленная реакция. Но дело в другом — я поймал себя на жесте, на импульсе: выйти из вагона на всякий случай. И вдруг подумал: а остальные? Они же дальше поедут. Успокоился. Вопрос остался в голове.

Значит, выходить нельзя? Или все-таки можно?

…Честно говоря, как-то не очень хотелось в тот день идти в театр. Такой театр жизни и смерти был по телевизору в те дни, что… Да и в кино тоже не хотелось.

Хотелось — ну, может быть, на природу. Или футбол посмотреть. Чтобы забыться, на какую-нибудь глупость глядя.

Спектакль, как всегда у братьев Пресняковых (для тех, кто не знает, — это очень модные и очень молодые драматурги из Екатеринбурга), назывался странно: «Воскресение. Супер». Ни идея — инсценировать Льва Толстого, ни репутация братьев (новые реалисты, постмодернисты или как там их — накрутят, навертят, будут издеваться и хамить классику) на оптимистический лад тоже не настраивали. Не хотелось ни изысков, ни сложных конструкций, ни ядовитой иронии, ни грубых бурлесков. Ничего из ныне общепринятого. Да и вообще ничего. Вот так вот думал, поднимаясь по высокой лестнице на Новую сцену МХАТа, где давала спектакль «Табакерка».

Перегруженный, длинный, занудный (в десятом классе вообще прочесть невозможно) роман Льва Толстого — вот об этом: выйти или не выходить? Мы все вместе едем или каждый отдельно? В невероятно огромном, отчужденном городе, где все боятся сейчас всех, вопрос звучит особенно интересно.

Князь Нехлюдов — да бог с ним, что князь, что аристократ, что барчук, уже давно не в этом дело — вот он решил остаться. И вся жизнь у него пошла под откос. Он почти бомж, он дурно пахнет, он потерял себя. Он ездит, даже бегает по тюрьмам, по этапам, хочет помочь — и превратился вроде бы в пародию. В насмешку над этим своим чувством вины.

В спектакле все это показано как-то необыкновенно выпукло, ярко — совершенно уже неважно, где это происходит, когда, и волнует только одно: прав ли этот самый князь в своем желании остаться в уходящем вагоне? В своем желании впрыгнуть в него, когда он уже ушел? Ведь это же нелепо. Почти бездарно. И сам князь нелеп. И история его с соблазненной девушкой, на которой он через столько лет захотел жениться, а она давно уже проститутка и уголовный элемент…

Парадокс спектакля в том (а Пресняковы известны как мастера парадоксов), что его авторы не спорят с Толстым, не перечат ему, занудному старикашке. А, как ни странно, берут за руку и ведут дальше. Им (то есть нам, через сто лет) абсолютно понятно, что весь этот толстовский бунт против устоев, против морали, против заведенных обычаев — давно и безнадежно провален. Что Нехлюдов выламывается, в общем, не из морали, а из самых важных, жестоких и непреложных законов судьбы. Что у каждого действительно свой вагон, своя дорога, своя траектория. И что абсолютно правы те, кто вольно или невольно указывает Нехлюдову на бездарность его затеи. Но...

Но оказывается, что именно сейчас, в эту тяжелую минуту Нехлюдов — это супер. Не все современные словечки, хулигански вставленные в толстовский текст, показались мне удачными. Но вот то — супер, давшее ключ и название всей пьесе, — показалось удачным очень. Супер в данном случае — это чистый восторг. От неожиданности. От озарения. От необходимости именно сейчас, в данную минуту вот такого нелепого, казалось бы, действия и поступка. Чтобы переломить как-то — вот это давящее, что висит в воздухе.

И те, кто сейчас сдает кровь, и собирает деньги, и плачет целыми днями у телевизора, и пытается кого-то спасти, — это супер. И те, кто чувствует, ощущает физически свою вину, — это супер. И даже те, кто просто преодолевает свой страх, — это супер. Потому что они верят в то, что можно воскреснуть. Не озлобиться. Не выйти из вагона.

Борис Минаев, журнал «Огонек» 

И правда — «Супер»

И правда — «Супер»
В Театре-студии Олега Табакова всерьез задумались о душе

По Толстому воскрешение возможно, тем более воскрешение души. «Супер!» — воскликнули братья Пресняковы и попробовали на свой лад повоскрешать души. В их версии князь Неклюдов — с жиру бесящийся барчук, развлекающийся на досуге собственным свинством и свинством окружающих. 

При встрече в суде с брошенной им когда-то Катюшей Масловой в нем не совесть заговорила, а забытое было вожделение. Он решает выкупить ее с помощью денег или примерного поведения. Пригодилось и то и другое. Но стоило ему начать играть в праведника, как произошло нежданное воскрешение — воскресло чувство вины и греха. Сколько бы ни ерничали современные авторы, изображая свинство (уж по этой части Пресняковы — мастера), история получилась нравоучительной. Недаром за основу они взяли самый нравоучительный роман Льва Николаевича.

Из постановки пьесы могла бы получиться едкая пародия или душераздирающая мелодрама, но возможность воскрешения волновала режиссера Юрия Бутусова и актеров Театра Табакова всерьез. Свою робкую надежду и тайную веру они хорошо защитили гротеском и актерским мастерством. Зрители вволю насмеялись над сытым краснобайством барствующих «любителей народа», полюбовались способностью актера Михаила Хомякова менять роли как перчатки, оставаясь в каждой совершенно достоверным (а в спектакле их целых четыре). Но все это лишь оттенило обезоруживающую простоту Катюши Масловой в исполнении Лины Миримской и мучительную боль воскрешения князя Неклюдова, мастерски сыгранного Виталием Егоровым.

Елена Груева, журнал «Ваш досуг» 

Чехов из «Табакерки»

Чехов из «Табакерки»
Миндаугас Карбаускис поставил «Дядю Ваню»

«Дядю Ваню» сыграли в «Табакерке» в самом конце прошлого сезон, когда столица по заказу фестиваля «Черешневый лес» была бомбардирована целым рядом чеховских постановок. К чести молодого литовского режиссера Миндаугаса Карбаускиса, он выпустил наиболее достойную и осмысленную часть этой «чеховианы».

Спектакль Карбаускиса стремится к минималистской простоте, и режиссер, уйдя от роли грозного судии, лишь с любопытством вглядывается в лица обитателей небольшой усадьбы в средней полосе России. Застекленная веранда из соснового дерева (сценография Олега Шейнциса и Алексея Кондратьева) поделила сцену надвое.

Это совсем чужая, давно прошедшая жизнь, а нам позволено кинуть на нее лишь косой взгляд через окошко. Иногда окно растворяется, и мы можем подслушать чужие разговоры, а через минуту захлопывается, и мы, нисколечко не нуждаясь в сурдопереводе, по губам доктора Астрова (Дмитрий Назаров) читаем фразу о том, что в человеке, дескать, должно быть все прекрасно — и лицо, и…

Лица персонажей одно за другим мелькают перед нами за блестящими, чисто вымытыми стеклами. Слабый, болезненный дядя Ваня (Борис Плотников) страдает мигренью и то и дело прикладывает к виску холодную чайную ложечку. Олег Табаков сыграл своего Серебрякова настоящим гороховым чучелом, нисколько не опасным для окружающих. Среди болезненных и уставших обитателей дома Соня (приглашенная из Мастерской П. Фоменко Ирина Пегова) кажется единственным по-настоящему живым лицом.

Глеб Ситковский, газета «Газета»

На пределе и за ним

На пределе и за ним
«Воскресение. Супер» в Театре под руководством Олега Табакова

Прежде чем что-либо сказать про «Воскресение» братьев Пресняковых, два слова о «Воскресении» Льва Николаевича Толстого. В легкомысленном стиле уже упомянутых братьев это — два исторических анекдота.

Анекдот № 1. Когда Льва Толстого спросили, о чем его роман «Анна Каренина», он сказал, что для того, чтобы рассказать о чем, пришлось бы прочитать вслух весь роман (в другом пересказе Лев Толстой будто бы сказал одному немецкому газетчику, что «Анну Каренину» никак нельзя пересказать ни коротко, ни по-немецки).

Анекдот № 2. Тот же самый Толстой, более или менее соответствующий реальному графу-писателю, на вопрос о том, отчего он перестал писать романы, отвечал так: «С тех пор, как меня перестало интересовать, что господин такой-то влюбился в госпожу такую-то, я романов не сочиняю».

Когда-то во МХАТе совершенно серьезно отнеслись к замечанию из анекдота № 1 и потому спектакль по роману Толстого «Анна Каренина» длился ненамного меньше, нежели требуется времени для беглого прочтения романа. Прежде того, в 1930-м, с тою же основательностью отнеслись в театре к роману «Воскресение». Это и был спектакль-роман, в котором Василий Иванович Качалов читал «от автора», а Книппер-Чехова сыграла графиню Чарскую. Владлен Давыдов вспоминает, как играл в этом великом спектакле Немировича-Данченко бессловесную роль лакея графини Чарской и выносил на подносе визитную карточку. Книппер-Чехова ему говорила: «Ну, это прескучный господин, я приму его после». И лакей уходил. Затем выходил снова, опять молча и приносил на серебряном подносике письмо. Потом еще вывозил на столике чай. Спустя годы он стал играть роль «от автора», одну из главных.

Сохранились многочисленные воспоминания о том, как играла Катюшу Маслову Ксения Еланская. Ее трагический даже не крик, а вопль в финале сцены в суде: «Не виновата я, не виновата!», заставлявший зал содрогнуться (потом этот крик был комически обыгран в «Бриллиантовой руке»).

Понятно, что может автор подобного предуведомления сказать далее. Ну, в целом, не стану идти поперек ожиданий: в пьесе братьев Пресняковых (написанной по заказу Московского театра п/р Олега Табакова, о чем сообщается в программке) нет и намека на «соответствие», авторы меньше всего думали о том, чтобы у зрителей сложилось более или менее полное впечатление от прочитанного или непрочитанного романа. Самые модные, вероятно, драматурги нашего времени «по Л. Н. Толстому» написали свое собственное сочинение под названием «Воскресение. Супер». Поставил его не менее модный режиссер Юрий Бутусов. Впрочем, ни к нему, ни к самим братьям никакого предубеждения у автора этих заметок нет. Модный — не всегда плохой.

В спектакле Бутусова с самых первых, как говорится, строк подкупает серьезность. Ему интересен Нехлюдов, которого у Табакова играет Виталий Егоров. И Егорову, ставшему в «Табакерке» своего рода специалистом по лучшим людям классической русской и русской советской литературы (он сыграл здесь и Мышкина, и Голубкова в булгаковском «Беге»), — он интересен. Он отдается эмоции, переживанию своего страдающего, ищущего героя.

Другое дело, что Пресняковы написали совсем другую историю или сюжет. Впрочем, нет: ни сюжета, ни истории в их «Воскресении» как раз нет. Нет и любви в их пьесе. Имеется страсть, сродни помутнению разума, не знающая перепадов, всегда — взвинченная до предела. Герой этой пьесы, тоже Нехлюдов, ищет не смысла жизни, не покаяния, а точки приложения своей бешеной, через край бьющей энергии. 

Любопытно, что новизна и даже некоторая неожиданность материала мало что добавляет к тому, что мы знали уже о любимых или просто известных актерах: Сергей Беляев — как всегда, чертовски обаятелен в роли князя Корчагина, милого увальня-славянофила: англичане у него — грязные шахтеры, немцы — тоже какие-то грязные, все — грязные, одни только русские — чистые хлебопашцы. Смешно, особенно в нынешнем новопатриотическом «ключе». Марианна Шульц — на грани фола, карикатура на восторженных салонных Merriette (кому еще в «Табакерке» можно было доверить сыграть такой острый шарж?!).

Лучшие роли сыграны на двух эмоциональных полюсах, «по краям»: на пределе шаржа и типажности играет Начальника тюрьмы и Доктора Михаил Хомяков (он играет совсем уже не толстовского, а почти что набоковского тюремного предводителя, смешно и одновременно трагически-безысходно) и, пожалуй, единственный в этом спектакле трагический «выход» — у Дмитрия Куличкова в роли арестанта Меньшова. Того, что убил гармонью собственную жену и теперь умоляет Нехлюдова похлопотать о возвращении ему его гармони, без которой не может жить и которая проходит по его делу как вещественная улика?

Нельзя сказать, что вышел какой-то плохой или неудачный спектакль. Скорее, хороший, серьезный, даже увлекательный, но, конечно, о других людях. Как во всякой обыкновенной «новой драме», здесь фрагменты не связаны между собой, так что пьеса представляет собою набор сцен, в каждой из которых герой дается в ситуации надрыва, максимума, всегда — кульминации. В ней нет того, чего ради писались романы, — движения и развития. Нет перемены, что, собственно, и интересно в истории, описанной Толстым, у которого перемена приводит к преображению героя. Этого нет ни в игре Виталия Егорова, ни, вероятно, в пьесе Пресняковых.

Григорий Заславский, газета «Независимая газета»

На графских развалинах

На графских развалинах
«Воскресение. Супер» братьев Пресняковых в Табакерке

Дней за десять до премьеры посетила «своевременная» мысль — братья Пресняковы не так просты, чтобы состряпать банальную инсценировку. А потому надо набраться мужества и перечитать полузабытый и не слишком любимый роман Толстого «Воскресение». Что и было сделано. Причем каждая перевернутая страница озадачивала: ну и что сегодня усмотрели модные и ультрасовременные братья-филологи в этом классическом, но тяжеловесном тексте с его весьма неоднозначной для нынешних реалий проблематикой. Потому как утверждаться во всепрощении, подставлять левую щеку после правой и смиренно повторять: «не судите, да не судимы будете» сегодня ну никак не получается. А хочется сделать совсем даже наоборот.

Потом выяснилось, что не сами Пресняковы этой идеей загорелись, но послушно выполнили заказ Театра п/р О. Табакова. И сделали это так, что в который раз безоговорочно убедили не только в своем таланте, но прежде всего в способности услышать время и достойно ему ответить. Нет, они вовсе не сочинили «Воскресение-XXI», но представили виртуозную реакцию на его сегодняшнее прочтение. Так что и сам граф Лев Николаевич оказался «под судом» времени, а полуфарсовые «приговоры» вывернули наизнанку страдания и метания князя Нехлюдова, а заодно поставили на уши весь графский идейно-психологический надрыв.

Достойным соавтором братьев Пресняковых стал питерский режиссер Юрий Бутусов, решивший «Воскресение. Супер» в жанре трагифарса, порой смахивающего на комикс с чередой резко меняющих свою тональность и настрой эпизодов. Кое-какие приемы, правда, не новы, вроде глобального сценического дурдома — театральная психушка давно стала едва ли не общим местом. Но в данной ситуации она весьма кстати. Да и сценография Николая Симонова дает четкий визуальный настрой: черный мрак задника разрезает огромная дверь, со скрипом открывающаяся в светло-дымное «никуда». Туда же ведет высокая лестница (уже не раз кочевавшая по сценам). Табуретки, столы, кровать в углу, в другом — школьная доска, на которой Нехлюдов (Виталий Егоров) будет мелком вычерчивать схемы своих поступков.

«Россия — страна чистых хлебопашцев», — вещает князь Корчагин (Сергей Беляев). Черта с два. Эта Россия — чистая «палата № 6» с соответствующими обитателями, бьющимися в замкнутом круге. Здесь перепутаны прошлое, настоящее и будущее, и никто не знает, в какую сторону бежать. Нехлюдов-Егоров кажется городским сумасшедшим, коим себя и объявляет, с некоторым, впрочем, сомнением. Сомнение это рождает надежду на его частичную вменяемость. Абсолютное впечатление того, что наш Нехлюдов роман Толстого читал, им озадачился и пытается как-то среагировать на свою же собственную историю. То, что для него это «история», тоже понятно вполне. В прологе к действу он, безумный художник с ворохом кистей, зажатых между пальцами, созывает громадную массовку из персонажей-видений, дабы запечатлеть на картине нечто из прошлого. И эпизоды прошлого живо материализуются. Вот массовка с флажками, граблями и прочим инвентарем наперевес затевает пасхальный крестный ход. Вот юная крестьянка в алом сарафане, представляющаяся Катюшей (Лина Миримская), целует уродливого калеку (Михаил Хомяков), а вот уже Нехлюдов инстинктивно тянется к ней и тащит к кровати в углу.

Эта череда бликующих, наплывающих друг на друга видений, заполнит сцену вплоть до финала. И гротескные персонажи, почти клоуны, мало напомнят об озабоченных героях Толстого, «политических» и «уголовных». Как вам, например, свихнувшийся Актер, зарезавший жену с младенцем из-за неудовлетворенных амбиций? Или некто, возлюбивший гармошку, как самого себя, да и шарахнувший ею по голове недовольную супругу. Сама Маслова-Миримская тоже не более чем плод больной памяти, бредовое видение, меняющее оболочку и ее содержимое, но сохраняющая безжизненный кукольный голосок. То «каторжная б…», грубо кидающаяся на Нехлюдова, то потупившая очи страдалица, готовая разжалобить кого угодно.

Живых, а не идейно-навязанных эмоций маловато и в оригинале. Бутусов же, следуя законам жанра, в спектакле избавляется от них почти полностью. Но это «почти» обретает вес цену, потому что любая человеческая «изюминка», отыскавшаяся в грубом фарсовом пироге, бьет точно в цель. И львиная доля этих «изюминок», безусловно, подсыпана Виталием Егоровым. Его Нехлюдов попадает не в реалистически-жизненные обстоятельства, замешанные на сегодняшнем мироощущении. Играть же одну лишь оценку и реакцию все же недостаточно. Потому как проблемы покаяния и человеческого «воскресения» — суть вечные, как к ним ни относись.

«Кем вы все меня представляете?» — то и дело отчаянно восклицает персонаж Егорова. И вправду — кем? Юродивым? Героем? Сумасшедшим? Вспомните, кстати, тех придуманных Пресняковыми персонажей, которых новый Нехлюдов вынужден спасать и защищать. К чести действительно суперартиста Виталия Егорова однозначного ответа не найдешь. Он — и то, и другое, и третье. И еще безнадежно одинокий человек, единственный, которому во все времена не дано вырваться за вышеупомянутую дверь. В игре Егорова сполна самоиронии, сарказма и столько же искренней непосредственности другого «идиота», которого он тоже играет на сцене Табакерки.

А в общем-то «Воскресение. Супер» — это еще одна удача Табакерки, которых, впрочем, в последних сезонах здесь немало. Удача сколь эстетическая, столь и общественно полезная, современная и своевременная. Дающая безжалостно-острую оценку времени и нашего с вами в нем пребывания, но не погружающая в безысходность.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Отечество дыма

Отечество дыма
«Воскресение. Супер». Пьеса В. и О. Пресняковых по мотивам романа Л. Н. Толстого. Постановка Юрия Бутусова. Театр-студия О. П. Табакова

На Малой сцене МХТ клубится серый вокзальный дым. Пахнет коксом и перегретыми тормозами. Старик (Михаил Хомяков) с бородой веником, в армяке и круглой войлочной шапке каторжника похож на Толстого эпохи опрощения и «Воскресения». Он метет перрон. Жестко, как розги моралиста, свистят прутья арестантской метлы, разгоняя по углам скорлупу одноразовых стаканчиков.

На сиденье советского уличного ростомера, под деревянным Молохом облупленной планки сидит кроткий Миссионер (Иван Жидков) в черной квакерской шляпе, с Библией в бледных, лягушачьих ладошках. В вокзальном тумане сверкает серебряный крест на переплете. Распахивается хилая фанерная дверь — узкая и очень высокая, как щель между мирами. За ней — трехэтажные нары, гогот, мокрое сукно бушлатов. Сорок каторжных душ обоего пола лежат вповалку.

Ежели совсем по-честному, нары похожи на стеллаж морга.

Нежное блеяние цивилизованной проповеди Миссионера. Острый, угрюмый и трезвый взгляд Старика. Полная безнадега. Щель меж мирами захлопывается.

В «Воскресении. Супер» действие несколько раз достигает такого накала. Двухчасовой спектакль состоит из вспышек, из рваных гротескных сцен, дрейфует от пародии к антиутопии. Антиутопия, как ныне водится, — вполне реалистична.

Роман Толстого (ежели дело в Толстом) здесь словно «тиснут» растерянным и одичалым интеллигентом в вагонзаке. Отношения у рассказчика с текстом те же, что у князя — с юной Катериной в пасхальном батисте: столько было после полковой жеребятины, похмельного сна, пустых лет, грязных простынь? А все смутно помнится чего-то такое, что теперь и не выразишь.

В вагонзак лирический герой, вероятно, попал за дело, но по пьяни, обострившей рассейскую тонкость чувств до смертоубийства. В «пересказ» вплетаются истории диких, случайных и неизбежных нынешних «бытовух» — точно к Толстому подклеены черновики «Терроризма». И ведь все срослось.

Но и для читателя 2004 года чуть не главное в «Воскресении» — органическая связь с «Терроризмом». С «Архипелагом ГУЛАГ». С самыми угрюмыми страницами разнообразных «карагандинских сказок» 1990-х.

Точно Толстой в 1890-м понимал про безмятежную детскую душу Платона Каратаева значительно больше, чем ему, Толстому, хотелось бы понимать. (Кстати, дневники 1890-х это подтверждают. Лейтмотивы записей: «Слушал их и плакал». И еще: «А что же будет дальше, после моей смерти?»)

Не «инсценировкой» же занимались здесь, в самом-то деле! Именно смутная память и растерянность рассказчика, отрепья гвардейского мундира, повидавшего Хитровки, толкучки и барахолки, потрепанный и неудержимо смешной Нехлюдов (Виталий Егоров) во фраке на голое тело и в серых валенках, каторжник с метлой взамен «совести земли Русской», перегретые и хлипкие тормоза каждой души, сантиментальный всхлип убивца, «русский салат» наотмашь накрошенных архетипов, полное отсутствие внутренней четкости, двоичного, черно-белого счисления «дозволенного» и «запретного» — главная тема «Воскресения. Супер».

Широк русский человек. Как разъезженный пустырь, не распланированный и не застроенный — ну никакими же скудными, бетонными однозначными нормами.

Оттого с тормозов он сходит на любом месте, в любой момент. Его озверение, его великодушие и его бездеятельность — почти единой природы.

Самое «ясное» пятно в серо–коричневом, бязевом и блекло–защитном мире спектакля — красный сарафан (а затем красный комбидресс) Катюши Масловой (Лина Миримская). Боязливая кротость, «влево бегущий пробор» склоненной белокурой головки и носовой, гнусавый голосок «ученицы кассира–контролера» создают очень органичный образ, сливающий «эпоху Толстого» и нашу по законам психологического театра. Умом Катюшу не понять, аршином общим не измерить. Бог весть почему она отвергает Нехлюдова. Бог весть почему доверчиво идет по этапу за столь же смешным социалистом и вегетарианцем Симонсоном, похожим на мэнээса 1960–х (Игорь Петров). Будь спектакль менее лабораторным — в Катюше, возможно, брезжил бы символ многострадальной Родины, что ли?

 — Вы свободны, князь? Больше уж Вам об нас думать нечего, — неожиданно ласково говорят каторжники из отбывающего по своим путям «столыпина».

Прекраснодушный и смешной, обтрепанный, как том классика из тюремной библиотечки, — Нехлюдов остается на перроне. Один. В дыму.

В таком же дыму — без ориентиров, маршрута и расписания, без Библии чокнутого Миссионера — уходит в будущее и каторжный эшелон.

Елена Дьякова, газета «Новая Газета»

Безнадежно Толстой

Безнадежно Толстой
Театр-студия под руководством Олега Табакова сыграл на малой сцене МХТ премьеру спектакля «Воскресение. Супер» по пьесе братьев Пресняковых

Казалось бы, зрителей ждет подробная или же нахально искажающая первоисточник, но обязательно занудная инсценировка знаменитого толстовского романа, напичканная нравоучительными, «важными» цитатами и мыслями великого старца. Ан нет.

Первое и главное достоинство спектакля — он поставлен именно по пьесе братьев Пресняковых.

«Воскресение» Льва Николаевича стало для них очень личностным материалом. Пьеса написана так, словно современный человек с улицы вдруг решил пересказать кому-то не об обросшем исследованиями и комментариями великом романе, а о книге, прочитанной вчера. И он произвольно реконструирует ее события, что-то обостряет в силу своей взволнованности и страстности, вольно поясняя что-то для него лично важное, переводя на современный язык хитросплетения судеб, вязь внутренних переживаний Дмитрия Нехлюдова и Катюши Масловой. Наконец, для краткости изложения сути заменяя что-то из прочитанного своими собственными зарисовками. При этом авторов нельзя даже заподозрить в нарочитости введения современной лексики. Она естественно вмещает толстовские понятия и смыслы.

«Воскресение. Супер» — потому что у нашей жизни своя, современная пошлость выражения — все супер — от супа до Христа.

«Воскресение» Льва Николаевича — конечно же суперроман, а возможность воскресения человеческой души — супервозможность.

Спектакль «Воскресение. Супер» начинается с того, что растрепанный Дмитрий Нехлюдов, томясь от скуки и игры гормонов, пытается заняться живописью и заставляет толпу из крестьян и бездомных в качестве натурщиков изображать православный народ.

Нет, ничего не выходит с народной сценой на холсте!.. Заприметив в этом скопище людей опрятную и ликом ясную Катюшу Маслову, он решает писать ее портрет. И она такая прелестная в своей скромности, тихости, что дело до живописи не доходит — Нехлюдов с животной импульсивностью начинает тащить ее в койку. Потом в его памяти всплывет, как Катюша дала милостыню нищему оборванному старику и поцеловала его. Почему же она не может с такой же светлой нежностью поцеловать его? Да, он тоже готов подавать милостыню убогим. Но как она могла прикоснуться к тому отвратительно грязному, зловонному старцу? И автор этих строк ловит себя на том, как часто думает: «Сочувствую, готов даже червонец дать бомжу. Но как же от них воняет, что же они не моются и какого черта они так полюбили именно мой маршрут троллейбуса?» Таких — неожиданно странных, но точных, как акцент на зловонности, грязности — сирых и убогих в спектакле много. Они короче, целеустремленнее пролагают путь создателей спектакля «Воскресение. Супер» к сути того, с чем они пришли поделиться со зрителем. Потому что их — авторов пьесы, актеров, режиссера Юрия Бутусова — волнуют глубинные смыслы романа Толстого: что есть истинное сострадание, а что лишь его имитация, возможно ли искупление греха, каковы пределы раскаяния и насколько оно искренне и прочно…

Спектакль играется в великолепном в своей строгости и аскетизме оформлении Николая Симонова. Черное пространство сцены, где по ходу событий возникают столы, табуретки, кровать, разрезано двумя светлыми вертикалями, уходящими вверх, в никуда — лестницей и неким подобием двери. В первом эпизоде спектакля сцена условно отделена от зрительного зала «мольбертом», на котором Нехлюдов пытается что-либо изобразить.

Закавычил слово «мольберт», поскольку на нем вместо холста стекло — в одной из последующих сцен Нехлюдов упрется в него, размажется по нему лицом. Размажется его жизнь, разобьется его уклад жизни аристократа, а может, эта кривая морда — наше с вами отражение. Каждый поймет такие детали спектакля, насколько сам захочет и постарается.

И здесь пора уже сказать об удивительном и явном таланте режиссера Юрия Бутусова — умении задать единую и непрерывную интонацию спектакля, в которой нет спотыканий, провисших ритмов, случайных эмоциональных всплесков и провалов. Спектакль смотрится на одном дыхании, в нем не видно никаких грубых стыков, даже при том, что порой одна за другой идут разножанровые сцены — гротеск легко переходит в стиль народно-бытового театра. И конечно, в спектакле есть ощущение слаженного актерского ансамбля.
В Нехлюдове Виталий Егоров нервно и тонко играет слабого, развращенного, но по-своему хорошего человека, который сам страдает от принесенного когда-то Катюше зла. Он раскаивается в содеянном, пытается загладить вину, но то и дело сам не верит в свою искренность, в то, что вся его помощь несчастным арестантам — лишь поощрение собственной гордыни. Поэтому в финале он растерян: как жить дальше? Он подавлен, потому что уже знает: прошлое нет-нет да и брезжит тенями в его подсознании, тревожит своими неясными, но колкими царапинами. Он остается с саднящим душу предчувствием, что каждый раз, когда он будет думать, что вот уже искупил все свои мерзости, — то ли судьба, то ли рок, а вернее, совесть окликнут: нет, не дам я тебе отпущения грехов, потерпи еще чуток!..

Лине Миримской в сценах первой встречи с Нехлюдовым предельно убедительно и небанально удалось передать юную чистоту, трогательную незащищенность Катюши Масловой, а потом, в тюремных эпизодах, и сыграть ее опустошенность, демонстративную браваду падшей женщины.

Хороша она и в несколько гротескной роли княгини Софьи Васильевны.

Михаил Хомяков тоже играет в спектакле не одну роль: он появляется и в образе нищего старика (а возможно, и самого Толстого-старца), и смотрителя тюрьмы, и врача… Особенно ярко сыгран актером начальник тюрьмы — с потрясающим мастерством каскадного комика он создает узнаваемый тип эдакого тупого, но хитрого пройдохи-жизнелюба. Актеры в спектакле все хороши и все на месте в этом многофигурном ансамбле.

Недавно слышал, как по телевизору женщина «из простых» рассказывала о своей первой любви: «Он меня в кино пригласил. А фильм был такой плачевный. Я полфильма прорыдала». Смотря спектакль «Воскресение. Супер», я сначала думал, что театр хочет показать нам Толстого без надежды — на веру, на искупление, на счастье. Но когда в финале появился хоровод из крестьян с потрепанными, фанерными символами веры на шестах — крестом, серпом, вернее косой, тряпичной чайкой (надо полагать, мхатовской), подумалось: нет спектакль об ускользании веры, о невозможности схватить ее за хвост и хорошо рассмотреть, понять. Но желание, даже страсть это сделать в нас останется, будет жить. Эта попытка найти и познать веру была смыслом творчества самого Толстого — поэтому спектакль «Воскресение. Супер» — несомненно, безнадежно Толстой.

Петр Кузьменко, газета «Вечерняя Москва»