Октябрь
-
-
Дмитрий Куличков: «Настоящее рождается из свободы»
Дмитрий Куличков: «Настоящее рождается из свободы»
Актер Дмитрий Куличков в нынешнем году закончил Школу-студию МХАТ (курс
Евгения Каменьковича), сейчас играет в спектаклях «Вишневый сад»,
«Обломов», «Скрипка и немножко нервно», «Белая гвардия» (МХТ
им. Чехова) и в «Воскресение. Супер», идущем на сцене
Театра п/р Табакова. Известен как молодой актер, от которого много ждут
не только режиссеры, но и зрители.
@: Перед тем как приехать в Москву и поступить в Школу-студию
МХАТ, вы отучились на театральном отделении Саратовской государственной
консерватории?
Д. К.: Да, на курсе Александра Григорьевича Галко. В Саратове
сыграл три дипломных спектакля — «Мнимого больного», «Человека и джентльмена»,
«Грозу». «Человек и джентльмен» с «Грозой» шли на большой сцене
Саратовского драматического театра и держались в репертуаре полтора
года. Учебного театра при консерватории не было. До сих пор нежно вспоминаю
эти работы.
@: А что заставило уехать из Саратова и поступать
в театральный еще раз?
Д. К.: Я не думал именно о втором актерском образовании,
просто хотел учиться дальше, продлить эти годы, самые дорогие для меня. Всего
проучился — в Саратове и в Москве — семь лет. Теперь
не знаю, хватило бы еще на учебу сил. Ну, и, конечно,
хотел пройти испытание. В Школе-студии МХАТ я сыграл только один
дипломный спектакль, но очень важный — «Дети солнца». Чепурной
из этой пьесы — сложная, «взрослая», серьезная роль, совершенно
отличная от прежних саратовских — комедийных и характерных.
Наверное, я повзрослел — и роль «повзрослела».
А в Москве, конечно, все оказалось по-другому. В Саратове наш курс
был похож на тихую маленькую семью, живущую в четырех стенах,
здесь же очень много людей, от которых можешь что-то взять,
с которыми можешь общаться. Я здесь всего за три года успел
сняться в главной роли в сериале «Ораторский прием» по любимому
моему Шукшину — не могу, к сожалению, сказать, что очень доволен
этим фильмом, — в двух короткометражках абдрашитовских выпускников,
в картине Константина Худякова «На Верхней Масловке». Сейчас снимаюсь
у Александра Митты в сериале «Невидимый рай».
@: А почему вы вдруг вообще решили поступать в театральный?
Д. К.: Мама меня во втором классе привела в драмкружок в Саратове,
куда, кстати, ходил ребенком Олег Павлович Табаков. Лет шесть я там
прозанимался, если не больше. Ну а потом ничего
не оставалось, кроме как направляться в театральный. Даже
если бы ничего не получилось, я должен был это попробовать.
Не жалею, что с Саратова начал. Благодарен и институту,
и руководителю курса.
@: Вы сейчас репетируете Регану в «Короле Лире», которого Тадаси Судзуки
ставит в МХТ?
Д. К.: Да. Это странный опыт. Радикальный шаг и новая кровь для
нашего театра. Спектакль Судзуки, который идет в Японии, полностью, под
кальку переносится на сцену Художественного, но играют в нем
русские артисты. Судзуки выбирал между несколькими театрами России, все
боролись за него, честь была столкнуться с режиссером в работе.
Это совсем другой театр, чем тот, к которому привыкли
русские зрители. В Японии женщины в театре не играют вообще,
привычно, когда мужчина исполняет женские роли, — здесь нет,
но было бы неожиданно, если бы в России
в спектакле вдруг появились женщины. К тому же режиссер
считает, что пьесу нужно играть по-мужски резко, семья Лира как мафиозный клан,
говорит он: все в нем коварны. Особенно Регана и Гонерилья, они
мужественнее всех.
@: Не было страха встретиться с Судзуки — одной из величин
мирового театра?
Д. К.: Нет, было страшно другое: чтобы постановка не стала пародией
на японский театр. Своеобразная пластика, жесткие мизансцены —
ни на сантиметр нельзя сдвигаться от задуманного режиссером
рисунка, идти куда захочешь, определенный свет, выставляемый строго под
мизансцены, неподвижный корпус, минимум жестов, движений, необходимость
направлять энергию в партнера… Все это может нашего зрителя испугать.
Судзуки говорит: вы должны быть как самураи. Японцы — да, самураи,
темпераментные и жесткие, а у нас это не совсем
в крови. Поедем со спектаклем в Японию на три недели играть
премьеру, но это будет не страшно, а вот потом, в России,
показывать страшнее. На подсознательном уровне возможна отгороженность
от чужой культуры, сопротивление ей.
@: Как вы работали с Судзуки?
Д. К.: Ездили на две недели в его театральный центр,
расположенный в горах, в деревне Тога. Там, кстати, очень интересная
структура: артисты — и осветители, и звукорежиссеры,
и повара, работают двадцать часов в сутки. Мы занимались
тренингами по системе набора энергии, изобретенной самим Судзуки. Она
связана с мифом о пробуждении крестьянами духов земли через танцы,
удары ног о землю. Ноги — центр тяжести. Если не так ступню
переставишь — это будет уже непростительная оплошность или особый знак.
Перед каждой репетицией две минуты тренинг: ходим в одном ритме под
определенную музыку, топая ногами. Потому что энергия — от земли,
жестокая, звериная, гасимая в наш рационально-технический век, энергия,
которая освобождается и концентрируется в спектакле. На этом
строится театр Судзуки. Жестокий театр. И пьеса выбрана специально
жестокая: злоба, ненависть, убийства, кровь. Музыка — первобытная,
шаманская.
@: Какими будут ваши новые работы?
Д. К.: Не хочу пока говорить. Нескольких хороших режиссеров
я уже встретил. Есть кто-то, с кем особенно хочется встретиться
снова, например, с Сергеем Васильевичем Женовачом, у которого играл
в «Белой гвардии». Не значит, что он лучше других как режиссер,
просто мне ближе то, как он видит мир, как и что чувствует.
Сейчас много возможностей проявить себя, театр сегодняшний
богат на людей. Что-то нащупывается, что-то пробуется, время интересно
не столько по результату, сколько по этой вот почве. Может быть,
то, что заделывается сейчас, выльется в результат позже, может быть, нет,
но чувствуется, что происходит что-то: движение, поиск, возможность
соприкоснуться с совершенно разными вещами.
В будущем мне хотелось бы самому поставить спектакль, собрав знакомых актеров, в основном ровесников. Часто об этом думаю, ищу материал. Это должно быть что-то лично нам близкое: что угодно, на что душа откликнется, хоть тот же Шукшин. Главное, чтобы с тобой, двадцатипятилетним, соприкасалось. Отрада — самому искать и быть свободным в работе. Из свободы рождается настоящее. Удивлять ничем не нужно. Просто должно быть свое.
Марина Лёвина, @кция
Кумир с щетиной
Кумир с щетиной
Олег
Табаков: «Сами играем, сами себе награды раздаем»
Уже в десятый раз в Москве вручается Международная премия
Станиславского.
В разные годы ее получали Петр Фоменко, Лев Додин, Марк Захаров, Евгений
Миронов, Юрий Бутусов, Эймунтас Някрошюс и даже Юрий Лужков. На сей
раз, памятуя о премиальном юбилее, а заодно о 100-летии первой
постановки «Вишневого сада», совпавшего со 100-летием смерти Чехова,
в рамках премии объявлен Сезон Станиславского. Этот театральный праздник
покажет лучшие спектакли и роли тех, кто в разные годы становился
лауреатом премии.
В этом году президентом премии сделали Евгения Миронова. Олег Табаков так
объяснил решение театральных старейшин:
— Мы сами сначала играем, а потом сами себе награды раздаем.
Пусть в этом году нас судят молодые, которые, как известно, бывают более
жестокими.
Глядишь на миролюбиво улыбающегося Миронова — и веришь
в это с трудом. Евгений, несмотря на простуду, на открытие
все же пришел, был бодр, оживлен и слегка
небрит. Но небритость извиняла новая роль, которой он занят
в кино.
На старте фестиваля Станиславского презентовали уникальный альбом «Вишневый
сад. 100 лет», написанный лучшими искусствоведами. В книге —
«Вишневый сад» в постановках лучших режиссеров от Станиславского
до Някрошюса. А еще — портрет меняющегося во времени
знаменитого спектакля: от цветущего сада до сада с крестами.
А вот и программа «Сезонов» — их открывает болгарский спектакль
«Человек-подушка» (реж. Явор Гырдев). А дальше нас ожидает бурная
театральная жизнь: зрители смогут поиграть на «Скрипке Ротшильда» (реж.
Гинкас), испугаться «Лунного чудовища» (реж. Григорян) и спуститься
с «Лестничной клетки» не без участия режиссера-экспериментатора Юрия
Погребничко. Яркие герои всех времен и народов: московский тиран «Ричард
III», коварный «Каин» из Воронежа и питерский бабник Дон Жуан.
Среди VIP-персон ожидаются чеховские «Три сестры» Фоменко под ручку
с «Дядей Ваней» Карбаускиса в сопровождении мощной охраны «Белой
гвардии» Женовача. Также приедут гастролеры из Новосибирска
с «Двойным непостоянством» и из Вильнюса уже с мировой
премьерой «Песни Песней» сам Някрошюс. Завершится фестиваль уже в декабре,
собственно, самым приятным для актеров и режиссеров — вручением
слонов, то есть премии Станиславского.
Татьяна Коновалова, газета «Московский комсомолец»
Сергей Безруков снова стал поэтом
Сергей Безруков снова стал поэтом
Свой день рождения актер встретил в Петербурге на съемках фильма «Сергей Есенин»
— Весь октябрь фильм снимали в Петербурге. В царских дворцах в Пушкине, на даче Половцева на Крестовском острове, на Витебском вокзале...
«С
него нужно снять клеймо самоубийцы»
На перроне Витебского сменилась эпоха. Шаг влево, и за тонкой полосатой
ленточкой, преграждающей путь чужим, зеленый поезд Москва-Ростов, дым паровоза
позапрошлого века. Молодая баба в платке, дети в тулупчиках, интеллигентного
вида грузчик, везущий тележку с чемоданами. Кудрявый и светловолосый Есенин
смеется и разговаривает с какой-то девушкой.
Этот фильм для Сергея Безрукова — мечта последних десяти лет.
— Семь лет я играл Есенина в театре, — рассказал нам Сергей, — потом появилась
идея снять фильм о Есенине. Воплотить ее оказалось делом нелегким.
По истечении трех лет мной овладело страшное отчаяние. Неужели моя мечта не
осуществится? Сейчас, когда съемки уже в полном разгаре, я молю Бога только об
одном: чтобы у нас все получилось.
...Действие картины начинается в 1985 году. Подполковнику Хлыстову, начальнику
отдела по расследованию убийств, приходит анонимное письмо с фотографией
мертвого Есенина. Подполковник начинает расследование смерти поэта, в ходе
которого узнает подробности жизни и смерти Есенина.
Режиссер Игорь Зайцев говорит, что одна из задач фильма — снять с Есенина
клеймо самоубийцы.
— Это клеймо — большой груз, — считает режиссер. — Наш фильм предлагает иную
версию его смерти. Есенин хотел быть свободным, но в советской России это оказалось
невозможным. Он определил свою судьбу с момента, когда выбрал «политическую
крышу»...
«Он
крепко держал парня, пока тому отпиливали ногу»
У Есенина и Безрукова дни рождения в октябре. Только у поэта день рождения
в самом начале месяца (третьего числа по новому стилю), а у актера — 18
октября.
— «Упаднический», «кабацкий» поэт, алкоголик, праздный гуляка и хулиган. Такое
определение великого русского поэта для меня кощунственно и противно, — говорит
Безруков. — Есенин был светлым человеком. Что касается его скандалов, то это
яркая форма протеста против режима, умерщвляющего личность.
Есенин в фильме — человек глубоко романтичный и творческий, рисковый и простой.
В Царском Селе он читает стихи императрице, пьет с ней и ее дочерьми чай, и тут
же в следующем эпизоде Есенин в санитарном поезде. Помогает нести
тяжелораненого, держит больного, которому доктор ампутирует ногу, чтобы
сохранить жизнь.
Актер Владимир Зарубин, у которого здесь эпизодическая роль начальника
госпиталя, рассказал корреспонденту «КП» следующее:
—Людям, которые снимаются в фильме, я бы памятник поставил. Зритель никогда не
узнает, как трудно иногда им приходится. Когда снимали эпизод с обозом раненых
на Крестовском острове, стукнул мороз. Ночью на улице было минус шесть. У
режиссера чай льдом покрылся! А мы снимали сцену с ампутацией ноги. Специально
нашли для этих съемок бездомного парня-инвалида. Ногу по сценарию ему
отпиливали пилой, без наркоза, и кричал парень очень натурально. Есенин и еще
один медбрат его держали и в рот спирт для анестезии лили (на самом деле это
была вода).
Кого
любил Сергей Есенин?
У Сергея Есенина были три официальные жены. Первая — актриса Зинаида Райх,
расставшись с поэтом, она вышла замуж за знаменитого театрального режиссера
Всеволода Мейерхольда. Вторая жена — Айседора Дункан, американская танцовщица.
Третья — Софья Толстая, внучка великого писателя (она вышла за Есенина в 1925
году, за несколько месяцев до его самоубийства).
«Только двух женщин любил я в жизни. Это Зинаида Райх и Дункан. А остальные...
Ну что ж, нужно было удовлетворить потребность, и удовлетворял», — признавался
Есенин незадолго до смерти. Среди множества его любовниц были Анна Изряднова,
Надежда Вольпин, Августа Миклашевская, Лидия Кашина. Августу в фильме сыграет
Екатерина Гусева, Толстую — Мария Голубкина, Кашину — Ирина Безрукова. В роли
Айседоры Дункан — американка Шон Янг.
P.S. Фильм о Есенине снимает
Первый канал (продюсер — Константин Эрнст). По прогнозам, картина выйдет на
экраны осенью следующего года, к 110-летию со дня рождения Есенина.
Марина Суранова, газета «Комсомольская правда» - Санкт-Петербург»
Иуду казнили в Крыму
Иуду казнили в Крыму
В Крыму Владимир Бортко закончил
съемки центральных эпизодов фильма «Мастер и Маргарита»
Иерусалим перенесут в Судак
Режиссер Бортко вел съемки в Крыму в обстановке строгой секретности.
И только по завершении экспедиции рассказал Комсомолке о том,
что ему удалось сделать на полуострове за десять дней.
— Слава Богу, все уже снято, — со вздохом облегчения начал
Владимир Владимирович. — В Крыму у нас было несколько важных
эпизодов. Действие одного как раз и происходит в Ялте — это
когда Воланд перемещает туда из Москвы Степу Лиходеева, и тот
спрашивает у случайного человека: «Умоляю, да скажите, какой это
город?» Это мы снимали в порту с Александром
Панкратовым-Черным — он у нас директор театра Варьете.
Во-вторых, именно в Крыму нам пришлось распинать Иешуа. Исполнителю этой роли
Сергею Безрукову слегка не повезло — были прохладные дни, ему
пришлось раздетым висеть на кресте, а его еще обливали водой.
Но такова судьба актеров. Голгофа у нас была на Сахарной
голове — так называется гора рядом с Генуэзской крепостью. А
в стенах этой крепости мы снимали выходы из дворца Ирода. Сам
дворец нашли в Болгарии. На софийской киностудии «Боянов»
остались американские декорации после съемок новой версии фильма «Спартак».
Кстати, римских легионеров набирали из числа сотрудников Судакского
райотдела милиции. Они с суровыми лицами, но только в доспехах выполняли привычную
работу — стояли в оцеплении.
Внутри крепости будет расположен древний
Иерусалим. Город втиснут туда с помощью компьютера. Специально для
решения этой проблемы в Израиль отправляется группа с оператором, чтобы
снять макет Иерусалима, — он выполнен с учетом мельчайших деталей
и занимает площадь 50
кв. м. Также в Крыму режиссер подыскал место смерти
Иуды. За Гефсиманский сад сошел Массандровский парк. Там ночью Иуду
и прирезали. Актер Дмитрий Нагиев выглядел в этой роли очень
убедительно. Он специально на сутки прилетал из Москвы, чтобы
умереть в Ялте. Крымский рельеф воссоздаст на экране даже картину
того света.
— Замечательные скалистые обрывы ялтинского карьера, — поясняет
Бортко, — у нас будут там, где сидит Понтий Пилат и смотрит
на луну уже через две тысячи лет. Там, где Мастера и Маргариту
оставляет Воланд.
Владимир Бортко всячески подчеркивает, что книга «Мастер и Маргарита»
никакого отношения к мистике не имеет. Он считает, что Булгаков
прежде всего писатель социальный.
— Когда нечего сказать хорошего о спектакле, начинают говорить
о мистике — вдруг погасли софиты или у кого-то руки покрылись
коростой, — горячится Владимир Владимирович. Я уже имел дело
с Булгаковым в «Собачьем сердце» и убедился — писатель
он социальный.
Парни из «Ночного Дозора» оживят
кота
За компьютерного кота Бегемота американцы запросили 3 млн. долларов.
— И нам пришлось с ними раскланяться, — говорит режиссер. —
Наши ребята взялись за такое дело за более скромную сумму. Образ
Бегемота очень сложный. Их у нас три: есть настоящий кот, который
ходит и прыгает, еще на общих планах в специально сшитом костюме
у нас лилипут — человек ростом 1,10 м, на средних и крупных
планах — это электронная разговаривающая маска, которая управляется
компьютером. В итоге получится такой синтетический образ.
Кстати, фильм Владимира Бортко «Мастер и Маргарита» будет
из 10 серий по 50 минут каждая. Сейчас уже отснято больше
половины материала.
Предположительно на экранах картина появится в конце 2005 года,
в крайнем случае — в начале 2006-го.
Кто есть кто в кинокартине
Среди действующих лиц — 57 персонажей и главные из них:
Маргарита — А. Ковальчук; Мастер — А. Галибин; Воланд —
О. Басилашвили; Азазелло — А. Филиппенко; Коровьев —
А. Абдулов; Бегемот — А. Баширов; Пилат — К. Лавров;
Иешуа — С. Безруков; Иуда — Д. Нагиев; Каифа —
В. Гафт; Левий — С. Стругачев; Берлиоз — А. Адабашьян;
Лиходеев — А. Панкратов-Черный; Босой — Валерий Золотухин;
Бездомный — В. Галкин; Поплавский — Р. Карцев;
Римский — И. Олейников; буфетчик Варьете — Л. Борисов,
Непременова-Штурман Жорж — Н. Усатова.
Майкл Львовски, газета «Комсомольская правда»
В Крыму Владимир Бортко закончил съемки центральных эпизодов фильма «Мастер и Маргарита»
Иерусалим перенесут в Судак
Режиссер Бортко вел съемки в Крыму в обстановке строгой секретности.
И только по завершении экспедиции рассказал Комсомолке о том,
что ему удалось сделать на полуострове за десять дней.
— Слава богу, все уже снято, — со вздохом облегчения начал
Владимир Владимирович. — В Крыму у нас было несколько важных
эпизодов. Действие одного как раз и происходит в Ялте — это
когда Воланд перемещает туда из Москвы Степу Лиходеева, и тот
спрашивает у случайного человека: «Умоляю, да скажите, какой это
город?» Это мы снимали в порту с Александром
Панкратовым-Черным — он у нас директор театра Варьете.
Во-вторых, именно в Крыму нам пришлось распинать Иешуа. Исполнителю этой роли
Сергею Безрукову слегка не повезло — были прохладные дни, ему
пришлось раздетым висеть на кресте, а его еще обливали водой.
Но такова судьба актеров. Голгофа у нас была на Сахарной
голове — так называется гора рядом с Генуэзской крепостью. А
в стенах этой крепости мы снимали выходы из дворца Ирода. Сам
дворец нашли в Болгарии. На софийской киностудии «Боянов»
остались американские декорации после съемок новой версии фильма «Спартак».
Кстати, римских легионеров набирали из числа сотрудников Судакского
райотдела милиции. Они
с суровыми лицами, но только в доспехах выполняли привычную
работу — стояли в оцеплении.
Внутри крепости будет расположен древний
Иерусалим. Город втиснут туда с помощью компьютера. Специально для
решения этой проблемы в Израиль отправляется группа с оператором, чтобы
снять макет Иерусалима, — он выполнен с учетом мельчайших деталей
и занимает площадь 50
кв. м. Также в Крыму режиссер подыскал место смерти
Иуды. За Гефсиманский сад сошел Массандровский парк. Там ночью Иуду
и прирезали. Актер Дмитрий Нагиев выглядел в этой роли очень
убедительно. Он специально на сутки прилетал из Москвы, чтобы
умереть в Ялте. Крымский рельеф воссоздаст на экране даже картину
того света.
— Замечательные скалистые обрывы ялтинского карьера, — поясняет
Бортко, — у нас будут там, где сидит Понтий Пилат и смотрит
на луну уже через две тысячи лет. Там, где Мастера и Маргариту
оставляет Воланд.
Владимир Бортко всячески подчеркивает, что книга «Мастер и Маргарита»
никакого отношения к мистике не имеет. Он считает, что Булгаков
прежде всего писатель социальный.
— Когда нечего сказать хорошего о спектакле, начинают говорить
о мистике — вдруг погасли софиты или у кого-то руки покрылись
коростой, — горячится Владимир Владимирович. Я уже имел дело
с Булгаковым в «Собачьем сердце» и убедился — писатель
он социальный.
Парни из «Ночного Дозора» оживят
кота
За компьютерного кота Бегемота американцы запросили 3 млн. долларов.
— И нам пришлось с ними раскланяться, — говорит режиссер. —
Наши ребята взялись за такое дело за более скромную сумму. Образ
Бегемота очень сложный. Их у нас три: есть настоящий кот, который
ходит и прыгает, еще на общих планах в специально сшитом костюме
у нас лилипут — человек ростом 1,10 м, на средних и крупных
планах — это электронная разговаривающая маска, которая управляется
компьютером. В итоге получится такой синтетический образ.
Кстати, фильм Владимира Бортко «Мастер и Маргарита» будет
из 10 серий по 50 минут каждая. Сейчас уже отснято больше
половины материала.
Предположительно на экранах картина появится в конце 2005 года,
в крайнем случае — в начале 2006-го.
Кто есть кто в кинокартине
Среди действующих лиц — 57 персонажей и главные из них:
Маргарита — А. Ковальчук; Мастер — А. Галибин; Воланд —
О. Басилашвили; Азазелло — А. Филиппенко; Коровьев —
А. Абдулов; Бегемот — А. Баширов; Пилат — К. Лавров;
Иешуа — С. Безруков; Иуда — Д. Нагиев; Каифа —
В. Гафт; Левий — С. Стругачев; Берлиоз — А. Адабашьян;
Лиходеев — А. Панкратов-Черный; Босой — Валерий Золотухин;
Бездомный — В. Галкин; Поплавский — Р. Карцев;
Римский — И. Олейников; буфетчик Варьете — Л. Борисов,
Непременова-Штурман Жорж — Н. Усатова.
Майкл Львовски, газета «Комсомольская правда»
Душа: проверка на прочность
Душа: проверка на прочность
На недавнем сборе группы Олег Табаков назвал появление спектакля
«Воскресение. Супер» принципиальным для своего театра. Это определение
складывается из многих факторов, как эстетических, так
и человеческих. К первым можно отнести и сделанную
специально для «Табакерки» пьесу братьев Пресняковых, переписавших на свой
лад роман Льва Толстого «Воскресение», и приглашение петербургского
режиссера Юрия Бутусова, известного внятностью и стильностью
мышления. И, наконец, адекватные задачи для табакерковской труппы,
способной мастерски отобразить на сцене историю, где сочетаются пародия,
нравоучительность и пронзительная человечность. А второй
момент — это тема, явственно выступившая на первый план: тема
сохранения «человека в себе» для того, кто проходит испытания чудовищным
экстримом современной жизни. Вернее, невозможности этого сохранения.
Данную историю душевных переворотов Бутусов вместе с художником Николаем
Симоновым решили приправить мистикой. Основной декорационный элемент — огромная,
от пола до потолка, дверь. Дверь вместе с уходящей в небо
лестницей (распространенная деталь для изображения связи измерений) — это
выходы «на ту сторону». И в момент исчезновения
за дверью легконогого призрака Катюши Масловой, когда злосчастный князь
Нехлюдов будет отчаянно биться о безучастное дерево, становится ясно, что
им обоим суждено вернуться в наше поле зрения совершенно иными. Милая
белокурая ангелица Катюша (Лина Миримская) появится вновь в облике
отвязной девки без стыда и совести, стервы, уверенной в своей
неотразимости. Поневоле появляется мысль, что соблазняя девушку, Нехлюдов
и не думал, что влюбится в нее без памяти. А само
соблазнение отнюдь не выглядит смертным грехом по сравнению
с тем, как жестоко крутит князем да и другими встретившимися
ей мужчинами Катюша, ощутившая вседозволенность. Увы,
но жестокость — основной элемент современной системы отношений между
людьми. А князь Нехлюдов (Виталий Егоров), поначалу скучающий
самодурствующий интеллигент, обнаруживает знакомый каждому второму человеку
в начале XXI века диагноз: «потерю мотивации». Поэтому появление Катюши
для него сродни обретению смысла жизни, дабы не потерять этот смысл,
он готов на самые безумные эксперименты над собой — именно так
выглядят его паломнические фокусы в тюрьме. А обострившееся
восприятие делает вчерашнего романтика жестоким, способным в лицо каждому
сказать то, что неприятно слышать. Показательна в этом смысле
замечательная сцена обеда у Корчагиных, куда Нехлюдов является
в стельку пьяным, окунает лицом в торт миловидного директора
департамента (Роман Гречишкин), панибратски обнимает напыщенного главу
семейства (Сергей Беляев), попутно сообщая всей честной компании, что
он о них думает. И надо видеть, как стекленеют глаза
у «сильных мира сего», как быстро они стремятся сбежать, закончив
неприятное общение — ведь они живут так, как им удобно, порой
полностью отгородившись от реальности. Показной лоск слетает
и с Мисси Корчагиной (Мария Зорина), избалованной папенькиной дочки
в кружевах и атласе, когда после постельной сцены Нехлюдов бросает
ей в лицо все свое отвращение. Возможно, подобное переживание
могло бы кончиться для нее той же неутолимой жестокостью,
что и для Катюши; однако она предпочтет скрыться в спасительную
скорлупу и остаться «хорошей девочкой». А Нехлюдов, ломая себя вдоль
и поперек, так и не обретет облегчения —
и не даст его другим.
Алиса Никольская, журнал «Театральная касса»
Виталий Егоров: «В партнерш нельзя не влюбляться»
Виталий Егоров: «В партнерш нельзя
не влюбляться»
Со звездой «Табакерки» мы знакомы еще со времен, когда
из больших ролей у него были лишь Белый клоун в «Смертельном
номере», Художник в «Старом квартале» и Неудачник-драматург
из «Сублимации любви». В Виталии Егорове аристократичность
и несовременность легко уживаются с простотой и абсолютным
ощущением сегодняшнего дня во всем, начиная с внешнего вида. Его
любят коллеги, гримеры, вахтеры. Называют Витасиком. Нет в нем актерского
эгоизма и зацикленности на себе.
— Только что в «Табакерке» прошла премьера «Воскресение. Супер» братьев Пресняковых в постановке Бутусова, где ты сыграл Нехлюдова. На мой взгляд, это твоя самая большая удача после Мышкина в «Идиоте».
— Не знаю. Но соглашусь с тем, что после «Идиота» ничего равного у меня не было.
— До этого ты слышал что-нибудь о Юрии Бутусове? Ведь о нем ходят легенды?
— Я видел и его «Макбетта» и «Ричарда III». Я понял, что он заставляет артистов работать на сто двадцать процентов. Он знает свое дело и вытаскивает все кишки из зрителей, которые на это ведутся. Естественно, все слышали, что он жесткий режиссер, деспот, монстр. В чем-то это оправдалось. Но, слава богу, у нас все «срослось». В общем, он оказался вполне хорошим малым (смеется).
— И что, у тебя с ним не было ни одного открытого конфликта?
— Нет.
— Вы на «ты»?
— Да, хотя какое–то время были на «вы». А однажды он сказал: «Можно я тебя не буду называть Виталием?» Я спросил: «А как»? Он говорит: «Ну, Виталий Михайлович — это неудобно. Мне хочется, чтобы у тебя было имя пожестче, потому что Виталий не очень подходит по типажу, нужно что-то вроде Артура». Я говорю: «Хорошо, тогда я тебя буду называть Володя». Не захотел. Но упорствовал, что меня он должен звать иначе. Я тоже не сдавался: «Тогда ты будешь Вольдемар или Сигизмунд?» В конце концов, я остался Виталиком. Когда возникало напряжение, я к нему обращался «Юрий Николаевич», а он ко мне — «Виталий Михайлович». А потом мы уже стали звать друг друга Юрасик, Витасик, что означало, что все очень хорошо.
— Я помню, как во время репетиций «Идиота» ты, готовясь к роли, столько всего прочитал, посмотрел. А здесь?
— Что-то смотрел, что-то перечитывал. Но, наверное, самое полезное — это были разговоры с Юрой, потому что у него голова просто безразмерная.
— Ты роман Толстого «Воскресение»-то перечитал по случаю?
— Конечно. Хотя сначала принесли пьесу. На первых двух страницах я подумал: о-о-о! это как раз то, что я больше всего «люблю». То есть когда берут известное произведение и переделывают его на современный лад. Терпеть не могу! Пиши свою историю и изгаляйся над ней!.. Но эти два чудесных братца сделали действительно замечательную пьесу. Ничто не переиначили по сути. И когда я перешел на третью страницу — забыл обо всем, не выкурил даже ни одной сигареты, пока читал. Вдруг смотрю: последняя страница! И я тут же взялся за роман Толстого. Когда после репетиций я приходил домой тепленький, свеженький, сразу залезал в роман и сравнивал, как это: страница Толстого, страница Пресняковых и отдельная страница Бутусова. Я их будто бы спрессовывал и понимал, что вырастает что-то совсем другое. Толстого перечитал не один раз, а пять, не меньше.
— Ты много лет носил длинные волосы. А сейчас постригся. Это для «Воскресения»?
— Да, Бутусов считал, что у князя должна быть короткая стрижка, причем небрежная, а на лице — какие-то заросли, чтобы он был не совсем приятным человеком. Шились очень красивые костюмы. А на мне были широкие репетиционные штаны, и вдруг Юра говорит: «Вот они мне нравятся!» И их оставили, чтобы и в этом была такая небрежность, а не выпячивание того, что он князь. Юра «князя» очень искоренял. А из меня «князь» иногда, естественно, вылезал. Мне казалось, что это хорошо. А Юра: «Нет, нет и нет!» В первом варианте мой Нехлюдов вообще должен был быть весь в краске, грязный, ужасный.
— А твоей жизни это добавило внешней небрежности?
— Не-ет. Как мылся — так и моюсь. Стригусь, делаю маникюр, брею бороду и даже причесываюсь. И я очень люблю красиво одеться.
— А в доме главное — чистота и порядок?
— Я понимаю, что это ужасно… Друзья говорят: «Ну, слушай, просто даже раздражает, что эта пупочка у тебя должна лежать вот здесь, а эта — здесь». А для меня во всем этом своя гармония. Даже беспорядок должен быть красивым.
— Тебе не случалось влюбляться в партнерш?
— В партнерш нельзя не влюбляться (смеется).
— И это все сценой заканчивается или нет?
— Иногда заканчивается. Но и до романов случалось доводить.
— И это не мешало работе?
— Может мешать. Когда заканчивается роман. С другой стороны, нужно быть суперартистом, супермастером, чтобы играть с партнершей, которую ненавидишь. Но мне до сих пор везло.
— Ты как-то сказал, что даже неразделенная любовь полезна.
— Конечно. Если у человека есть дар любить — значит, он живой. И потом, мы же живем в России. А это оазис, ни с чем не сравнимый. И так, судя по литературе, было испокон веков. Страдания могут быть и в разделенной любви… Страдания, мне кажется, одна из ее составных. Я завидую людям, которые любят друг друга, счастливы, и у них все светло и прекрасно. Такое очень редко бывает. Но что касается русской любви… Странное понятие. Бьет — значит любит. Жалеет — тоже любит. Так и у Островского, у всех русских писателей.
— Ты называл себя романтичным человеком. Это ощущение не исчезло?
— Нет. Порой и сейчас чувствую себя юным и беззащитным. Иногда становлюсь грустно-печально-несчастным, как Пьеро. Наверное, это хорошо.
— В театре у тебя все складывается. А как с кино?
— Заканчиваю сниматься в третьей части сериала «МУР есть МУР». Летом еще сериалы были. В «Эшелоне» сыграл небольшую роль на родном украинском языке.
— Сейчас стало хорошим тоном для интеллигенции ругаться матом. Кажется, и ты не исключение?..
— Да, я очень люблю веселые анекдоты, которые на этом строятся. И вообще-то это фольклорные вещи. В русском мате есть прелесть. Это же слова, которые что-то обозначают исторически. Взять, например, слово «б...дь». В древнем языке, как я знаю, оно означало болото. Когда вечером, в сумерках, поднимались газы, они начинали фосфорицировать, появлялись такие огоньки, которые называли блуждающими. И вот эти ночные вспышки назывались б...дями. Потому что они блуждают. Когда я узнал эту историю, понял, что это неспроста. Может быть, ругаться матом и грешно, но я и к этому отношусь нормально, тем более когда люди делают это смачно. Тот же Олег Павлович, когда ввинчивает какое-то словечко, из его уст это так звучит!.. Конечно, есть и были люди, которые никогда не произносили никаких запретных слов. Известна история с Завадским, он же был таким скромным, аристократичным. И однажды поспорил с известным артистом. Тот открытым текстом послал Завадского матом. Режиссер стоял, стоял, а потом понял, что нужно что-то ответить, и сказал: «А вы… а вы… а вы — какашка!!!» — и ушел. Это был самый верх его хамства.
— А какие простые удовольствия, как говорит Уайльд, тебя сейчас радуют?
— Устаю так, что времени нет на простые удовольствия. Вот сегодня с утра поспал — и такое удовольствие было в этом!
— А если свободный день?
— Буду сидеть дома.
— Цветоводство не забыто? У тебя же вся квартира была в цветах?
— Нет, фиалки цветут. Все на месте, все выросло (смеется).
— Ты по-прежнему ездишь на метро?
— Да, да. Но собираюсь получить права и обзавестись машиной. Мне нравится «Фольксваген», «Ранглер-джип», но пока будет что-нибудь попроще.
— А как обстоят дела с поклонницами?
— Есть верные люди. И после моих неудач они все равно преданы. Когда они приходят на спектакль, дарят цветы, говорят какие-то слова, это очень приятно. Появляются и новые люди.
— На улице не узнают?
— Это не моя история (смеется). Хотя иногда узнают в неожиданных местах. Я зашел в банк, и вдруг мне говорят: «Ой, как приятно вас видеть, мы были на этом спектакле, на этом, и этом». Прошлым летом отдыхал в Турции, и на танцплощадке подходит барышня и спрашивает: «Это же вы играли в «Бумбараше» и «Смертельном номере»? —«Да, я». — «Ой, как приятно! А мы сначала думали, что это какой-то местный турок» (смеется).
— Ты очаровываешься людьми?
— Ну, иначе жить неинтересно.
— Кто очаровывается, часто потом разочаровывается.
— Случалось. Но я оправдываю это тем, что предельно близко подпустил к себе человека и сам очень доверился.
— Кризиса среднего возраста не ощущаешь? Сегодня о нем так модно говорить!
— Я еще до среднего возраста не дошел.
— Твое сердце сейчас не стопроцентно занято?
— Не стопроцентно свободно. И процентов тридцать свободных есть
(смеется).
ДОСЬЕ «ВМ»
Егоров Виталий Михайлович, заслуженный артист РФ. Родился в деревне на Западной Украине. Окончил Днепропетровское театральное училище. Работал в Одесском драматическом театре, в Театре Советской армии. Окончил Школу-студию МХАТа, курс Олега Табакова. Работает в театре п/р О. Табакова. Играет в спектаклях «Табакерки»: «Смертельный номер» (Белый клоун), «Старый квартал» (Художник), «Сублимация любви» (Пьетро Дегани), «Идиот» (Князь Мышкин), «На всякого мудреца довольно простоты» (Городулин), «На дне» (Барон), «Песочный человек» (Натан), «Бег» (Голубков), «Аркадия» (Валентайн Каверли), «Воскресение. Супер» (Нехлюдов). В спектаклях МХАТа: «Антигона», «Скрипка и немножко нервно», «Сонечка», «Последняя жертва». Снимался в фильмах «Мамука», «Сыщики», «МУР есть МУР», «Эшелон», «Московская сага».
Марина Зельцер, газета «Вечерняя Москва»
Евгений Миронов: «Я борюсь до конца»
Евгений Миронов: «Я борюсь до конца»
22 октября начинается уникальный театральный фестиваль «Сезон Станиславского»:
полтора месяца в Москве будут показывать спектакли лауреатов премии Фонда
Станиславского. Евгений Миронов рассказал «ВД» о фестивале и премии,
которой в этом году исполняется 10 лет.
Евгений Миронов — один из немногих актеров поколения, стартовавшего
в 80-е, кто снискал славу не только в кино,
но и на театральной сцене. За свои кинороли он получил
множество призов и наград, а за работы в театре его выбрали
еще и в постоянно действующее жюри, присуждающее одну из самых
авторитетных театральных премий — премию Фонда Станиславского.
В юбилейном 2004 году Миронов стал председателем этого жюри.
— По-моему, это единственное жюри, в работе которого вы участвуете?
— Когда-то я поклялся, что никогда не пойду ни в какое жюри судить своих товарищей. Cудить — странное занятие для артиста: у каждого художника свои критерии. Очень часто премия — абсолютно необъективная вещь, случайная. Но когда меня в жюри премии Станиславского позвал Олег Николаевич Ефремов — первый председатель Фонда — и когда я узнал, кто в это жюри входит, то понял, что не могу не пойти. И потом, это все-таки премия имени Станиславского. Отсюда и отсчет. Надеюсь планку, поставленную еще Ефремовым, мы не опускаем. Для нас главное — увидеть и отметить живые события в сегодняшнем театральном мире. Никогда мы не прикидываем: этому уже давали премию, у того и так много. Нам важна собственная репутация. Что же касается председательства в жюри, то просто в этом году пришла моя очередь…
— В жюри входят руководители театров: Марк Захаров, Олег Табаков, Петр Фоменко, профессора-театроведы, известные актеры — все люди авторитетные и очень занятые. Даже просто собрать их в одном месте — и то дело непростое. Как же проходят заседания? Кстати, голосование у вас тайное?
— Нет, голосование у нас открытое. И по поводу каждого номинанта идут споры. Иногда долгие.
— Вы едва ли не самый молодой член жюри. К вам прислушиваются?
— Я сразу решил, что не имею права тихо выслушивать мнения
мэтров. Стеснялся, краснел, но всегда высказывал свою точку
зрения. В позапрошлом году я внес кандидатуру моего педагога
Валентины Ермаковой, профессора саратовского театрального ВУЗа,
на соискание премии. Она великая актриса, замечательный
преподаватель, но за педагогику ничего никогда не получала.
А ведь еще Табаков на ее спектаклях рос.
Сейчас болею за Галину Тюнину. Она безусловно лидер своего поколения, хотя
еще недостаточно «засвечена», поскольку человек не тусовочный.
Ее кандидатура много раз обсуждалась, но все как-то звезды
не сходились. Надеюсь, в этом году все получится. Из дебютантов
болею за молодого режиссера Диму Петруня, который поставил замечательных
«Солдатиков» в театре Табакова.
— По какому принципу жюри отбирало спектакли для участия в фестивале «Сезон Станиславского»?
— Это новые постановки лауреатов премии за минувшие 10 лет. Нам интересно, что они делают сейчас, как развиваются, куда идут.
— А какой спектакль ближе всех лично вам?
— Мне ближе всех, эгоистически признаюсь, то, в чем я участвую, — «Вишневый сад» Някрошюса. На мой взгляд, это даже не спектакль. Някрошюс разговаривает с Антоном Павловичем Чеховым на вечные темы. Разговаривает о нас, о времени и о себе — обо всем. Спектакль соткан из ассоциаций: детство, любовь, смерть…
— Играя в «Вишневом саде», вы чувствуете, что участвуете в великом спектакле?
— Если я начну думать, что сегодня вечером буду играть в чем-то великом, то просто на сцену не выйду. Я не могу представить, что один спектакль — событие, а другой я играю просто так. У меня роль в спектакле «Чайка», который двадцать с лишним лет назад поставил Ефремов. Каждый раз я решаю что-то для себя и для Треплева. Ищу выход, не нахожу и стреляюсь.
— Вы работали со многими знаменитыми театральными режиссерами: Валерием Фокиным, Петером Штайном, Декланом Доннелланом и вот теперь с Эймунтасом Някрошюсом. Легко ли вы поддаетесь их воле?
— Я из тех актеров, кто не очень доверяет режиссеру. Только когда понимаю, что мое собственное видение роли разбивается о что-то очень интересное, — отступаю. Все равно, правда, борюсь до конца и что-то свое впихиваю. Но я хорошо понимаю, что встреча с такими режиссерами — большая удача, и я обязан использовать такую возможность сполна. Мне важно взять от них все. Някрошюс, например, очень любит молчать. Порой более красноречиво, чем многие разговаривают о роли. И расшифровывать молчание очень интересно.
— Пока что вы не выходили за границы психологического театра. А интересно было бы?
— Интересно поработать с Бобом Уилсоном — режиссером стерильной
формы. Только я бы постарался ее разломать, обжить ее своим
нутром. Он предлагал мне сыграть Гамлета в его моноспектакле.
Но пришлось отказаться. Сейчас я Гамлет у Петера Штайна.
А насчет «психологического театра»… Многие его хоронят, причем давно, путая
психологический театр с бытовым. Но никакой авангардист
не сможет отменить законов человеческой психологии. А в театре
только это по-настоящему и трогает. Что и доказывал
Станиславский. К открытию фестиваля «Сезон Станиславского» выйдет
книга — альбом о шести лучших постановках «Вишневого сада»
в мире. Пьесе — 100 лет, Чехову — 100 лет. 22 октября Фонд
передаст экземпляры книги в подарок театральным институтам
и библиотекам. В ней есть трактовки «Вишневого сада»
от Станиславского до Някрошюса: и Стрелер, и Брук,
и Штайн. И вся великая шестерка оказалась согласной с «дедушкой»
Константином Сергеевичем — он до сих пор остается для театра
символом постоянного обновления.
Елена Груева, журнал «Ваш досуг»
«Воскресение. Супер» В. Преснякова, О. Преснякова
«Воскресение. Супер» В. Преснякова,
О. Преснякова
Роман Толстого в изложении
братьев Пресняковых
Самое неблагодарное дело для драматурга — инсценировать классику. Как ты ни инсценируй пятисотстраничный роман, одному в нем не будет хватать конкретно графини Н., другому — мыслей классика по упущенному инсценировщиком вопросу, большинству — совсем уж абстрактных вещей вроде глубины первоисточника. Между тем стоит появиться на горизонте новому автору, театр тотчас же подрядит его переделывать классика. Максим Курочкин на заказ переписывал своими словами «Пигмалиона», Михаил Угаров — «Обломова», Василий Сигарев — «Пышку». Продолжать? Продолжил Олег Табаков, заказавший братьям Пресняковым «Воскресение» для своего подвального театра (две оговорки: во-первых, спектакль идет в МХТ, во-вторых, братья говорят, что они первые это написать захотели). И что в итоге? Пресняковы написали оригинальную пьесу и уже огребли свою порцию упреков. Если от скромных авторов ждут реконструкции классики в отведенном театру формате, то с Пресняковыми иначе. Поместив их после «Терроризма» и «Пленных духов» на одну полку с Владимиром Сорокиным, от «Воскресения» ждали деконструкции и леденящего душу надругательства над Толстым. Не дождались: благодаря актерам «Табакерки» спектакль получился энергичным, благодаря петербуржскому режиссеру Юрию Бутусову — изобретательным и даже изящным, но ожидаемых надругательств Пресняковых над Толстым неожиданно мало. Сюжетная канва осталась невредимой. Художественная натура Нехлюдов мается, не зная, куда приложить свои силы, из эстетического стремления к чистоте покушается на свежую девочку Катю, для разнообразия заседает в суде, а встретив Катю на скамье подсудимых, впервые осознает, что его непрактичная и бездеятельная жизнь имеет практические последствия. Здесь и начинается интерпретация. Сознание этого Нехлюдова устроено так же, как у нормального сегодняшнего человека. С пониманием своей гадости ему приходит на память, что путь к спасению — покаяние и сострадание, и он берет на себя труд пройти весь этот путь. Мотивы, которые движут этим Нехлюдовым, не вызывают у Пресняковых иронии. Весь их скепсис сосредоточился на окружающих его людях. Светское общество они представляют собранием картонных карикатур, реагирующих на нехлюдовское подвижничество криком «Супер!», каторжане — это компания кривляющихся фриков, народ — стая недоумков, сама Катюша Маслова — существо, не чувствующее ни порока, ни добродетели. Каторжанина она предпочитает Нехлюдову не в последнюю очередь оттого, что это попросту практичней, — уж больно неуравновешенным, блаженным выглядит Нехлюдов к концу спектакля. Собственно, блаженным, идиотом Нехлюдова играет не сам Виталий Егоров (к слову, Егоров играет Мышкина в «Табакерке»), таким его «играет» массовка. В то время как Нехлюдов просто пытается пройти свой путь — не ради гарантированного спасения, а из осознания своей силы и ради тех людей, которым он мог бы помочь действием или примером. Если говорить о совсем уж абстрактных вещах, то это спектакль о том, что нет спасенья на земле, но нет его и выше. «Воскресение. Супер» — это «Воскресение» без Бога: если кто хотел от Пресняковых скандала, то радикальней жеста и ждать было нечего.
Елена Ковальская, журнал «Афиша»
Марина Зудина: «В этом мире помогают выжить театр и Табаков»
Марина
Зудина: «В этом мире помогают выжить театр и Табаков»
Марина Зудина сегодня — одна из самых востребованных актрис театра
и кино. Спектакли с ее участием практически не сходят
со сцены МХТ и «Табакерки». Сейчас она репетирует Эльмиру
в «Тартюфе» у Нины Чусовой. Встретившись с корреспондентом
«Новых Известий», актриса с ходу поставила условие: «Никаких вопросов
о моем супруге Олеге Табакове и о моей личной жизни.
К тому же человек в работе гораздо интереснее, чем
он же на кухне».
— Буквально на днях завершился фестиваль «Новая драма». Судя
по его результатам, сейчас в особой моде так сказать «пьесы без
прикрас» — со сцены звучит мат, показывается насилие,
извращения. Вы согласились бы играть в такой пьесе?
— Если пьеса талантлива и в ней есть интересные роли, то,
конечно, да. Какая разница, что это новая драма или старая. Но я,
очевидно, не очень вписываюсь в современные ритмы, поэтому
предпочитаю классику.
— То есть вам знакомо чувство профессиональной зависти?
— Да, безусловно. Есть актеры, которые потрясающе владеют формой. Именно
форма для них отправная точка в работе над ролью. Я так не могу.
Я пока через себя не пропущу, ничего не получается. Я пока
еще плохо смешу, но не теряю надежды научиться. Много и очень
внимательно смотрю на то, как мои партнеры, мои коллеги это делают,
и не перестаю восхищаться ими. Но все не может получаться
одинаково хорошо. Мы же живые, и театр живой. И чем больше
разного в нем происходит — тем интереснее и здоровее. Вообще
наша профессия такова, что, занимаясь ею, легче выжить в сегодняшнем мире.
Потому что ты должен иногда задумываться о вечных ценностях
и задавать себе вопросы из разряда быть или не быть. А это
иногда очень полезно. Это погружение в себя спасает.
— Проживая ту или иную роль, артист начинает испытывать на себе
ее влияние. Как вы ощущаете влияние своих героинь в обычной
жизни?
— По-разному. Это во многом зависит от роли. Поэтому
не очень люблю играть не то что негативные роли, но я,
скажем, не очень любила спектакль «Опасные связи», потому что есть роли,
на которых ты внутренне растешь, а есть роли, которые тебя
затягивают: Маркиза де Мартей из таких. Некоторым артистам удается
противостоять своим ролям, а на меня они оказывают своеобразное
действие. Во время репетиций таких ролей я в жизни
становлюсь категоричнее и циничнее, чем есть на самом деле.
Но потом, когда репетиции заканчиваются, я выздоравливаю.
Но все же это очень болезненно. Наверное, поэтому я никогда
не мечтала о Леди Макбет.
— Как же тогда Настасья Филипповна из «Идиота»?
— Это из тех ролей, в которых опускаешься в бездну
и не находишь дна, чтобы оттолкнуться и выплыть. В Настасье
Филипповне много нездоровья, душевного нездоровья. И все равно эта женщина
приносит себя в жертву, чтобы Мышкин был счастлив. Я очень люблю
эту роль, хотя это единственный спектакль, после которого я прихожу
совершенно опустошенная. Достоевский писал об аномалиях, а аномалию
здоровому человеку невозможно до конца ощутить. Ты можешь пробовать
что-то нащупать, но, наверное, только гений или нездоровый человек может
до конца понять то, о чем писал Достоевский.
— В прошлом сезоне вы сыграли Юлию в «Последней жертве»
и Елену Андреевну в «Дяде Ване». Эти роли кажутся этапными
в вашей актерской судьбе. Вы сами довольны ими?
— Обе эти роли значимы для меня. История с «Последней жертвой»
началась так: все запланированные премьеры Большой сцены МХТ в прошлом
сезоне должны были выйти после Нового года. И надо было придумать какую-то
работу, которую можно было бы выпустить в первой половине
сезона. Остановились на «Последней жертве». Я же должна
поблагодарить режиссера спектакля Еремина за то, что он назвал мою
фамилию при распределении ролей. Наверное, Олег Павлович понимал, что я могу
играть Юлию просто по раскладу труппы. Но если бы режиссер
не назвал мою фамилию, я не стала бы просить эту роль.
Работать над Юлией было интересно. Проблема для меня заключалась в том,
что роль написана акварельными, нежными красками, в ней ухватиться почти
не за что. Юлия у Островского ну такая хорошая, такая
положительная! Как это играть?! Правда-правда! Помогал режиссер. Я очень
рада, что познакомилась с Юрием Ивановичем Ереминым. Он раньше мне
казался человеком очень необщительным, немножко иностранцем и очень
важным. А когда мы стали работать вместе, он для меня открылся
как человек по-детски доверчивый, очень увлекающийся и увлекающий
других. Помогло, что рядом был Олег Павлович Табаков. Между Юлией
и Прибытковым происходит много такого, что очень сложно
было бы сыграть, если бы партнером был малознакомый актер.
Но у нас с Табаковым это «что-то» уже есть в отношениях.
Мы не должны были преодолевать незнание партнера, что отнимает много
сил. Что же касается результата, то мне приятно, что
спектакль в целом получился. Это видно не только по реакции
зрителя, но и по тому, как ведут себя за кулисами
технические работники — монтировщики, костюмеры, гримеры. Они смотрят
спектакль с интересом. Это очень важный показатель.
— Кажется, что в «Дяде Ване» режиссер Миндаугас Карбаускис
практически лишает актера возможности импровизировать в роли. Это так?
— Не совсем, но я благодарна Миндаугасу, потому что
со мной нечасто так кропотливо и подробно работали, как делал это он.
Обычно мне много отдавали на откуп. Миндаугас как-то во время репетиций
пошутил: «Мне кажется, что Елена Андреевна — это я. От меня все
чего-то хотят». Карбаускис предложил для роли Елены Андреевны рисунок,
основанный на музыке фраз, до мельчайших деталей продуманный. Моя
ошибка на премьере была, вероятно, в том, что
я не до конца заполнила этот рисунок собой. Я была очень
увлечена формой и, вероятно, внутренне от этого была скована. Это
на самом деле касается не только меня, но и спектакля,
который по-настоящему родился гораздо позже, чем была премьера. Только сейчас
спектакль начинает набирать те обороты, которые должны были быть
с самого начала.
Мне было интересно сыграть именно такую Елену, нерешительную, чуть-чуть
жеманную, не идеальную. И когда критики недоумевают по поводу
того, что как же в такую холодную женщину можно влюбиться, мне
хочется сказать: «Посмотрите вокруг! Сколько красивых женщин не идеальных,
не героинь, не совершенных, и сколько у них поклонников
лишь потому, что они красивы! Почему же на сцене все должны быть
идеальными?». Мне было немного обидно, что не все критики поняли то, как
Миндаугас решал Елену. Елизавета Исааковна Котова, легендарный завлит старого
«Современника», рассказывала мне, что когда их учили профессии
театрального критика, то отдельной темой была отрицательная рецензия,
и им объясняли, что нельзя забывать про то, что артистам после этой
отрицательной рецензии надо выходить на сцену и играть.
А сейчас, мне кажется, критики пишут друг для друга, желая утвердиться,
привлечь внимание к себе и так далее. А артисты потом читают
и думают: про что это они вообще говорят?
Катерина Антонова, газета «Новые Известия»
