Ноябрь

• 

Сирота армянская

Сирота армянская
«Лунное чудовище» в Художественном театре

На новой сцене Московского художественного театра имени Чехова показали премьеру спектакля «Лунное чудовище». Пьесу американца Ричарда Калиноски об армянских иммигрантах в Америке поставил режиссер из Армении — руководитель ереванского Русского театра Александр Григорян. Рассказывает Роман Должанский. 

Несмотря на устрашающе-грозное название пьесы, камерный спектакль Александра Григоряна оказался мирным, домашним и бесхитростным. Вообще, в огромном театральном хозяйстве Олега Табакова маленькая сцена в соседнем с основным зданием МХТ доме могла бы стать экспериментальной лабораторией новой драмы. Но жизнь распорядилась иначе: ни японская «Гримерная», ни английское «Количество», ни современная версия «Обломова» большого успеха не имели. Что касается кассовых Евгения Гришковца и братьев Пресняковых, то они мирно делят не эту, а малую сцену основного здания с кассовыми же Надеждой Птушкиной и Александром Галиным. Зато на новой сцене идут три спектакля Марины Брусникиной, на которых даже самые черствые личности тянутся к носовым платкам. Вот и «Лунное чудовище» таково: тем, кто приходит в театр развлечься, взбодриться или удивиться, лучше идти мимо, а ценящим сентиментальные и понятные житейские истории прямая дорога сюда.

На сцене всего четыре человека, причем одни из них — персонаж от автора, обращающийся к залу. Действие происходит в одной комнате в городе Милуоки, но предыстория у него трагическая, страшная, ведущая счет на миллионы жертв. Армяне Арам и Седа, главные герои пьесы, пережили кровавую резню, устроенную турками. Но в принявшую беженцев Америку они попали разными путями. Фотограф Арам успел обосноваться, а потом по фотокарточке выписал себе совсем молоденькую девушку, которая должна стать его женой и продолжить армянский род. У Арама есть старая семейная фотография с пустыми овалами вместо лиц. Матери и отцу семейства он приклеил свое и Седы лица, и теперь основная цель его жизни — заполнить дырки изображениями своих детей.

На сцене только стол, несколько стульев, шторы позади и древняя фотокамера на штативе сбоку. Удача или неудача спектаклей подобного формата зависит целиком и полностью от актеров. Сергей Угрюмов и Янина Колесниченко в «Лунном чудовище» оказываются на высоте: работают подробно, но мягко, не форсируя эмоций, но и не упуская нить характеров. После некоторых шумных премьер нынешнего сезона приятно убедиться, что, во-первых, где-то еще вот так играют и, во-вторых, что ты такую игру не разучился пока еще воспринимать. Кстати, у господина Угрюмова внешность классического славянина, но это должно только лишний раз подчеркнуть, что история «Лунного чудовища» не национальная и не этнографическая. А специфические армянские атрибуты почти весь спектакль лежат на столе бездействующим натюрмортом: сложенная скатерть с узорами густых красок, два граната, позеленевший медный кувшин и поднос. Лишь в финале эти предметы «заработают»: герои решат сделать семейную фотографию с сыном в национальном армянском антураже.

Сын — приемный. Дело в том, что после всех перенесенных на родине страданий Седа стала бесплодной. А мальчишка — американский сирота из приюта, которого женщина привела в бездетный дом и пригрела. Школьник Антон Михайлов в роли Винсента появляется на сцене только во втором действии — и изумлению публики нет предела. Актер-подросток, от горшка два вершка, «мастерит» роль так, как будто он еще лет 20 назад стал заправским профессионалом. Играет этакого Гекльберри Финна — будто орехи щелкает, обаяния бездна. Так что неудивительно, что Седа так к нему прониклась. Арам долго злится, переживает, но спектакль кончается именно в тот момент, когда герой принимает-таки мальчишку в семью. Потому что истинная человечность не знает национальных границ, потому что настоящих людей пережитое страдание делает добрее и мудрее, потому что нет на свете чужих детей. И все это под красивую лирическую музыку. Вы уже достали носовой платок?

Роман Должанский, газета «Коммерсант»

Невинность победила

Невинность победила

В МХТ — снова премьера. Звучит примерно как «снова пошел снег». На этот раз на Малую сцену приглашен режиссер из Еревана Александр Григорян. Он поставил пьесу «Лунное чудовище» о последствиях геноцида армян. Автор пьесы — современный американский драматург Ричард Калиноски, «Лунное чудовище» которого было обласкано всеми возможными премиями и наградами.

Простой расчет оказался верен. Слова «противостояние христианства и ислама», «неверные», «геноцид» бьют точно в цель, даже если речь идет об истреблении христиан-армян в начале прошлого века мусульманами-турками. Это, так сказать, расчет политический. Художественный так же точен и прост, но о нем позже. Сначала — сюжет. (Кстати, это маленькая радость театрального критика — смотреть не сто пятьдесят первую постановку «Гамлета» или «Вишневого сада», до одурения смакуя нюансы нового прочтения, а просто следить за развитием неизвестного сюжета.)

Молодой Арам Томасян (Сергей Угрюмов), вся семья которого была истреблена турками, поселился в Америке. Он «выписывает» себе невесту — девушку Седу (Янина Колесниченко), семья которой столь же страшно пострадала от геноцида. В пьесе описан их путь к взаимопониманию, на котором главные препятствия — не ее страх, не его желание быть господином во всем, а неистребимая власть прошлого над обоими.

Спектакль столь прозрачен, что по большому счету в анализе не нуждается. Диагноз: художественная невинность. Конечно, не стоит связывать произведение и автора, и если режиссер сделал спектакль именно таким, значит, этого он и добивался.

Чистота жанра соблюдена, все без обмана, замысел режиссера в полном согласии с воплощением, поскольку для постановки несложной пьесы выбран единственно возможный метод. А одно это в современном театре дорогого стоит. Бывает как, например, с последней премьерой в МХТ — «Тартюфом»: режиссер (Нина Чусова) обещает собрать, например, компьютер, причем скоренько, за пять минут. В итоге получается пылесос с крыльями, который и не летает, и в доме не убирает. Но изобретателю уже не до того — надо быстро сварганить новый «продукт». В случае с «Лунным чудовищем» все по-честному: за что купили, за то и продают.

Приемы, избранные режиссером, стары, как закулисная пыль, но действуют безотказно. Монологи о страданиях произносятся под скорбную или же просветленную музыку. Муж сознает степень своей вины перед женой, падает к ее ногам, и волны музыки их накрывают. Когда произносится фраза «умерли родные», героиня воздевает руки к лицу. Вспомнила девушка, что мама ее часто пела, — вот вам фонограмма. Есть необходимые паузы для аплодисментов, выражающих одновременно восторг игрой актеров и сострадание к их героям. Когда спектакль плывет в таком нехитром сентиментальном русле, ожидаешь фирменных знаков этого стиля: на сцене должны загореться свечи, а чуть позже — выйти ребенок, который будет резвиться и умилять зрителя. И свечи, и малыш появляются.

Драматизм событий в спектакле Григоряна не очень навязчив, быть может, еще и потому, что на сцене постоянно присутствует рассказчик (Сергей Сосновский): он изредка комментирует события, прохаживается, но, к сожалению, большую часть времени проводит, глядя в зал с печальной улыбкой и неподдельной нежностью.

Описание получается невольно ироничным, но справедливости ради надо сказать, что действо мастерски отлажено, актеры играют по точно заданным правилам и порой очень трогательно и здесь нет слишком прямой эксплуатации зрительских эмоций. Никто тебя не берет за горло (как, например, в недавней премьере на этой же сцене — «Белое на черном») и не приказывает: «Сострадай! Видишь, как людям плохо? Плачь, если в тебе есть хоть капля совести!»

Артур Соломонов, газета «Известия»

Из последних сил

Из последних сил

Перед началом спектакля Театра-студии под руководством Олега Табакова «Последние» меня мучил один вопрос: почему непопулярный сегодня Максим Горький, и тем более малоизвестная широкой публике пьеса? Но увидено разрушило стереотипы и взволновало до глубины души меня и, думается, всех, кому посчастливилось попасть на этот спектакль.

Все смешалось в доме Коломийцевых. Воистину все несчастливые семьи несчастливы по-своему. Глава большого семейства — бывший полицмейстер Иван Коломийцев — человек, развративший и разрушивший свою семью, главный виновник, но, отнюдь, не главный герой спектакля Адольфа Шапиро. Ключевая фигура драмы Она — мать, обрекшая детей на жалкое, мучительно существование. Он — ее злой рок, роковая ошибка. Софья сама выбрала такую судьбу и теперь расплачивается за это. Из последних сил она пытается спасти искалеченные души детей и просит прощение за то, что дала им жизнь не на радость, а на горе.

О чем это я? О матери? Нет, это грустная история нашей общей судьбы, вечная драма отцов и детей, драма жизни потерянного поколения, без веры, без надежды, без любви.

Трудно представить другую актрису в роли Софьи. На протяжении всего действия героиня Ольги Яковлевой мечется по сцене, как израненная птица. Она словно обнаженный нерв, натянутая струна. И, кажется, стоит ей сесть, и последние силы покинут ее. Страдание написано на лице, о нем говорит каждое слово, каждое движение. 

Удивительный любовный треугольник создают на сцене персонажи Ольги Яковлевой, Олега Табакова и Евгения Киндинова. Два брата — антипода, два калеки — моральный и физический, и она — их спасение и жертва, но не последняя. Последние — дети. Расчетливые и бесчувственные Надежда (Анастасия Заворотнюк) и Александр (Александр Фисенко), озлобленная, но все же добрая Любовь (Марина Зудина), надломленный Петр (Иван Жидков) и наивная Вера (Лина Миримская). И несчастная мать мнимого убийцы г-жа Соколова. Актриса Евдокия Германова в двух небольших сценах слепила пронзительных и выразительный по пластике образ оцепеневшей от горя матери.

Замечательный актерский ансамбль создал это волнительное действо и был оценен по заслугам. Народная артистка России Ольга Яковлева была удостоена Государственной премии РФ за исполнение роли Софьи. А народный артист РФ Олег Табаков стал обладателем Российской национальной премии «Золотая маска» за роль Ивана Коломийцева. Вот уже восьмой год спектакль не сходит со сцены театра.

«Последние» — печальный рассказ о жизни, которой правят несчастные и слабые люди, и о людях, которые позволяют собой править. Но еще остаются последние из тех, кто может сохранить честь и достоинство, рванувшись из последних сил.

На спектакле присутствовал Глава Аджарской Автономной Республики Аслан Абашидзе.

Элина Мосешвили

«Последние» станут первыми

«Последние» станут первыми
В понедельник Пенза встречала актеров Театра-студии Олега Табакова, который в народе называют «Табакеркой»

Гастроли в Пензе начались с шикарного «трагического балагана» — «Последних» режиссера Адольфа Шапиро. За участие в этом спектакле исполнительница главной женской роли Ольга Яковлева была удостоена Государственной премии РФ, а Олег Табаков стал призером Российской национальной театральной премии «Золотая маска».

Пьеса «Последние» была написана Максимом Горьким в 1908 году. И почти сразу ее запретили в России, но с успехом играли в Германии. Два года назад «Табакерка» вновь отыграла «Последних» в Берлине, на русском языке, с Олегом Табаковым в главной роли.

Пензенские зрители шли на спектакль почти не дыша. Первыми на сцене появились артист МХТ им. Чехова Евгений Киндинов и легендарная актриса Москвы, любимица Анатолия Эфроса Ольга Яковлева. Софью Коломийцеву она играла с таким надрывом, что, казалось, умрет на сцене. Выступающий ее партнером Олег Табаков в роли Ивана Коломийцева, был полной противоположностью — легкомысленный весельчак, думающий только о своей персоне, примитивный до смешного, и жестокий в своем недомыслии. Такой контраст между главными героями делал все происходящее на сцене фантастически правдоподобным. А Евдокия Германова вкупе с молодыми актерами довела драматургию постановки до кипящей точки. В конце спектакля зрители буквально замерли в ожидании развязки — семья Коломийцевых разрушалась на глазах.

Извечный русский конфликт отцов и детей, усугубленный сложными отношениями между родителями, постоянной жизнью в долг, сделками с совестью, стремлением найти хоть какой-то выход, наверное, был близок большинству зрителей.

Хороши были молодые актеры в ролях детей Коломийцева, и просто бесподобна в роли няньки Федосьи Наталья Журавлева, которую Табаков пригласим специально в этот спектакль из «Ленкома». А музыкальные вкрапления ансамбля духовых инструментов военно-дирижерского факультета Московской консерватории добавили щемящую ноту в спектакль, сделав его совершенным.

«Последние» поставлен Адольфом Шапиро в 1995 году, и с самого первого показа зал переполнен. Не стал исключением и наш театр, наполненный публикой до предела.

Актерам долго аплодировали, долго не отпускали, словно оттягивая момент прощания. А чуть позже, в гардеробе, можно было наблюдать, как многие женщины кинулись звонить своим детям. После финальной сцены было по-настоящему страшно и хотелось убедиться, что еще не все потеряно.

Маргарита Львова, газета «Московский комсомолец в Пензе»

On-line форум с Евдокией Германовой

On-line форум с Евдокией Германовой

— Какой любимый спектакль у Вас, в котором Вы играете?

 — Любимого нет, они все разные, каждый по-своему любимый, ведь все они даются кровью, нервами.

 — Ходите ли Вы в театр?

 — Да, очень люблю ходить и считаю, что нужно быть в курсе того, что делают коллеги.

 — Как себя чувствуете в качестве зрителя и что последний раз смотрели?

 — Часто чувствую себя неуютно, мешает профессиональный опыт. Если спектакль удачный, очень радуюсь. Я благодарный зритель, каждый раз, приходя в театр, жду чуда, надеюсь на чудо. Последнее, что смотрела — «Зойкина квартира» у Левитина.

 — Есть ли у Вас новые работы в кино? Когда можно будет их увидеть?

 — Я снялась в фильме «Время собирать камни» по сценарию Думского и Фрида. Это история 35-летней женщины, которая из-за лагерей, из-за войны превратилась в старушку. Но даже в таком состоянии в ней проявляется талант. Фильм должен выйти к весне. Еще один фильм — «Русское» по Лимонову, режиссер Александр Велединский. 

 — Легко ли Вам далась роль Адди Бандрен в спектакле «Когда я умирала»?

 — Как ни странно, никаких метаний не было, все было внятно, понятно про что, о чем речь, я работала в согласии с собой.

 — Получили ли вы НАРОДНУЮ открытку от проекта «Россия поздравляет» (Праздники.ру)? Сможете ли Вы ответить на поздравления сайту?

 — Не получила еще, но спасибо большое за поздравление!

 — Что нового в театре — новенькое предвидится?

 — Сейчас в Театре Табакова репетирую пьесу «Круговерть» с режиссером Петровым.

 — Большинство Ваших героинь — в той или иной степени безумные. С чем это связано, и как Вам удаётся так точно, на таком уровне играть эти роли?

 — Моя профессия связана с изучением людей, с изучением человеческих психотипов?

 — Как Вы отдыхаете после тяжелого «буднего» дня? С чашечкой кофе и сигарой?

 — Нет, не с кофе и не с сигарой! Никогда. Я занимаюсь ребенком, и вообще не люблю отдыхать. Чем больше загрузки, тем лучше!

 — Почему Вы сменили имя? Насколько я знаю, Вы раньше были Диной?

 — Я всегда была Евдокией, а Дина — это был юношеский выпендреж!

 — Скажите, Вы общаетесь со своими зрителями, поклонниками после спектакля, если к Вам подходят поблагодарить, сфотографироваться на память?

 — Обязательно! Один раз подошел странный молодой человек и пригласил меня в гости, я отказывалась, говорила, что одна я не могу, что это не для меня. Успокаивая, он сказал: «Да нет, вы не подумайте плохое, просто вы такая худенькая, я хочу вас на накормить!»

 — Чувствуете ли Вы настроение зрителей во время спектакля? Как публика восприняла спектакль?

 — Конечно, и не только зрителей, но и партнеров. Каждый раз зал по-разному распахнут, по-разному травмирован, ему нужно разное каждый раз…

 — У Вас есть любимое место в Москве, где Вы любите гулять, если не секрет?

 — Гулять не люблю, люблю делом заниматься!

 — Есть ли у Вас домик в деревне или дача? Любите отдыхать на природе?

 — Люблю, но дачи нет, и, вообще, я не дачный человек.

 — Какие Ваши любимые духи (сейчас и вообще)?

 — Любые духи фирмы «Shiseido».

 — Все Ваши роли замечательные но, прямо скажем, не всегда весёлые и жизнерадостные, даже скорее наоборот. Не влияет ли это на Ваш характер и мировоззрение? Не делает ли взгляд на жизнь мрачным и лишённым оптимизма?

 — Не влияет, не делает…

 — Пожалуйста, расскажите об интереснейшем вашем персонаже из «Психа», Лине Дмитриевне. Как Вы ее воспринимаете? Это действительно полный монстр, больная садистка? Или и здесь где-то спрятана глубокая рана, от чего она стала такой?

 — Эту женщину недолюбили, что привело к озлобленности, к тому, что в каждом видится враг. Это закомлексованный человек, который может реализоваться, только унижая других. При этом дома такой человек может быть добрым, нормальным…

 — Вы общаетесь с коллегами по работе вне театра?

 — Очень редко. Круг людей, с которыми я общаюсь это люди творческих профессий (журналисты, режиссеры, продюсеры), но актеров среди них мало.

 — И нравятся ли Вам молодые артисты которые недавно пришли в театр?

 — Я могу сказать о молодых актерах вообще, не только в нашем театре, что они поверхностные. Приходя в готовый коллектив, у молодого человека уровень претензий и желаний высок, а собственный вклад еще небольшой. Мера желаний превышает меру вклада. Потребительское поколение.

 — Как Вы любите отдыхать?

 — Я не люблю отдыхать, у меня не получается это делать больше 2-х дней!

 — Вам нравятся ездить на гастроли? Бывали ли забавные истории на гастролях? Какие? Расскажите, если не трудно!

 — Мне очень нравится ездить на гастроли, я обожаю это делать! Это лучший отдых, это смена обстановки, ситуации, это обновление психоаппарата! Забавные истории? Вот та, что с молодым человеком, который хотел меня накормить, была на гастролях… Больше не помню…

 — Я хотела бы задать вопрос, который меня очень интересует! Вот он: при поступлении в театральный институт в первом туре, что Вы читали, какую басню, прозу? Спасибо!!!

 — Все шесть лет поступления я читала разное, в зависимости от отношений с миром, с самой собой. Это была и Липочка Островского, и Жанна д’Арк. Главное соотносить себя и время. А поступила я с «Жестокими играми» Арбузова и басней «Квартет».


Я люблю Вас! Вы все очень разные, сложные, непредсказуемые, колючие, нежные. Я люблю про вас рассказывать другим людям со сцены, и вам рассказывать про других! Спасибо, что вы есть! До свидания!

                                                                                                                                                               

Марина Зудина: «Я не общаюсь с теми, кто плохо ко мне относится»

Марина Зудина: «Я не общаюсь с теми, кто плохо ко мне относится»
Корреспондент «Вечерки» встретился с актрисой накануне премьеры «Тартюфа»

Мы встретились сразу после репетиции «Тартюфа», премьера которого завтра состоится в МХТ. Марина играет Эльмиру. И стоит только взглянуть в сияющие глаза актрисы, чтобы понять: у человека в жизни все хорошо. Но мало того — Марина еще и за других умеет порадоваться. Несмотря на то что она уже десять лет жена художественного руководителя своего театра, однокурсники и коллеги по-прежнему считают ее абсолютно своей.

 — Марина, на носу «Тартюф». Репетиции идут в удовольствие?

 — Все мои последние работы — и «Последняя жертва», и «Дядя Ваня» — давали мне положительный заряд. И сейчас у меня хорошее настроение. Вообще, когда репетируешь комедию, настроение чаще всего хорошее. Хотя комедия — один из самых сложных жанров. Мне кажется, режиссеры, не обладающие сильной энергетикой, реже берутся за эти пьесы. Но нам повезло: Нина Чусова невероятно энергична, она нас заводит, отношения со всеми партнерами сложились. И это немаловажно, потому что иначе трудно смешить друг друга, не хочется.

 — Твоя Эльмира пытается проучить Тартюфа, но при этом она еще и кокетка?

 — Я думаю, кокетство присуще каждой женщине. Эльмира борется за своего мужа. Она вообще борец по природе. А интересы семьи для нее первичны. И когда в жизнь вторгается сторонний человек, разрушающий семью, это очень болезненно. Недаром жены часто ревнуют мужа к друзьям, с которыми он проводит время. Но, может быть, женщины иногда сами виноваты: либо не очень интересны мужьям, либо эгоистичны и больше думают о себе. Мне хочется, чтобы моя Эльмира любила Оргона. И сейчас для меня самое важное — высветить лирические моменты.

 — У вас необычный Оргон в лице Александра Семчева. Правда, сам Саша говорит, что его Оргон — не положительный герой?

 — Мне кажется, что наш Оргон очень доверчив и раним. И Эльмира хочет защитить его, несмотря на свой счет к нему. Любой женщине обидно, когда муж перестает ее замечать. С Сашей мы играем не первый спектакль, и он один из моих любимых партнеров. Он очень живой, непосредственный, добрый. А я думаю, невозможно не наградить персонажа своими чертами!

 — Придя на репетицию, я попала на довольно горячую сцену. Вы отчаянно и даже раздраженно спорили с Табаковым.

 — Да, было такое. И все-таки мне удалось нечто третье, что Олег Павлович может интерпретировать именно в русле своих замечаний. 

 — Но, кажется, именно он камертон настроения, шуток, иронии?

 — Часто бывает наоборот: он приходит загруженный проблемами, и тогда репетировать с ним очень сложно. Я помню, как он отказался от репетиции, потому что у него совершенно не было настроения дурачиться. В отличие от него мы не отягощены ничем, кроме личной жизни и репетиций. А он до репетиции должен провести совещание, встретиться с кем-то, потом поехать на озвучание фильма, порепетировать в «Табакерке», чтобы помочь молодому режиссеру.

И только в выпускной период он умеет от всего этого отгородиться. Выпускной период — самые счастливые дни. Начинаешь пробовать костюм, появляется грим. Приходит иное состояние. Вот сегодня репетировали, и Марина Голуб говорит: «Я не могу эту мизансцену сделать, потому что у меня будет узкая юбка». А Нина отвечает: «Ну, надень юбку!» А Марина: «Я не могу репетировать в костюме до того, как вышла на сцену». И я ее очень хорошо понимаю. Я тоже часто даже классику до определенного момента репетирую в джинсах.

 — А я видела, как у тебя на джинсы была надета юбка.

 — Это потому что мы репетировали мизансцену, где нужно было играть с юбкой. Юбка сразу заставляет двигаться по другому. И я уже уверена, что потом, надев платье, не споткнусь, не упаду, не порву? Мне кажется, молодым актрисам и актерам, студентам важно репетировать в виде, близком к сценическому. Потому что, к сожалению, не все владеют хорошими манерами и пластикой, умеют ходить в кринолинах и даже на каблуках!.. Но вообще все очень индивидуально. Я, например, не люблю делать прически раньше времени. Я могу попробовать грим. А с прической люблю повозиться, когда уже выхожу на зрителя.

 — Сейчас вы почти не расстаетесь с Олегом Павловичем: репетиции, спектакли, домашнее хозяйство?

 — Ну, потом, может, будет большая пауза (смеется). Я заметила, что в жизни всегда так бывает. Когда я свободна — мне ставят спектакли реже. А когда у меня и без того сложности в жизни — мне ставят спектаклей раза в два больше плюс выездные и еще гастроли. Именно тогда, когда хочется пожить поспокойнее, начинается наворот. В жизни все полосами. А вообще, когда отношения с партнером ясны уже много лет, тебе не нужно преодолевать лишние комплексы, например, не нужно думать о том, как его обнять и так далее. Другу мы позволяем значительно больше и внутренне значительно больше открываемся.

 — То, что вы почти не расстаетесь с Табаковым, — это плюс?

 — Репетиция длится три-четыре часа, а Олег Павлович работает часов по шестнадцать в день. Поэтому очень часто все остальные часы из этих шестнадцати мы не видимся. И сейчас я его вижу чуть больше, чем обычно.

Когда я с ним репетирую я, наверное, больше к нему придираюсь. Он ко мне — в меньшей степени. Я переживаю, когда он что-то забывает. Например, в «Тартюфе» в нашей с ним сцене есть танцевальные движения. Я вообще-то понимаю, что когда у человека столько проблем крутится в голове, запомнить, в какой момент двигать рукой и ногой, да еще с зонтиком, довольно-таки сложно. Но нам же из-за этого приходится прерывать репетицию! Поэтому я закипаю: «Ну вот, у нас ничего не получается!..» А сама-то прикидываю: будь на его месте какой-нибудь другой народный артист, я бы, наверное, сидела бы и помалкивала (смеется)! Олег Павлович, между прочим, очень пластичный человек.

И хотя он утверждает, что нигде не танцевал, я же помню, как он потрясающе делал это в фильме «Гори, гори, моя звезда!» — он же там целый канкан выдавал! И даже если он сам не танцует, он всегда потрясающе показывает, как это надо сделать. И, естественно, я как жена хочу, чтобы он эту свою пластичность максимально показал в нашем с ним номере.

 — У вас в спектакле есть и эротические сцены, правда, игровые, завуалированные.

 — А в этой пьесе все игра. А там, где есть игра, вся пошлость уходит. Наверное, серьезные лирические сцены с ним мне было бы играть гораздо труднее. Я не люблю личное выставлять напоказ и закрываюсь. Мне сразу хочется найти какую-то маску. А когда это в жанре — это здорово, потому что можно валять дурака на всю катушку. Когда-то давно Олег Павлович хотел делать «Перед заходом солнца». Я тогда училась, у нас был роман, но все было завуалировано, и я так мечтала играть Инкен! Потом, когда мы уже стали жить вместе, я абсолютно четко поняла, что уже не хочу играть эту роль, потому что не хочу открываться, не хочу показывать, как это есть по-настоящему. И если бы Олег Павлович все-таки решил ставить Гауптмана, я бы с ним играть не стала. Мало того, мне не хотелось, чтобы он вообще это играл. Потому что это стало частью чего-то «моего», что я не желаю ни с кем делить.

 — Ты сейчас очень погружена в работу. Успеваешь общаться с Павликом?

 — У меня не было спектаклей, и после репетиции я приезжала домой. Мы много общались: разглядывали фотографии, он мне показывал новые компьютерные игры. Я с ним даже уроки делала и получала от этого огромное удовольствие. Мне и самой интересны такие предметы, как окружающий мир, история, информатика, английский. Мы книжки с ним вместе выбираем. Мне очень интересно, чем он живет.

 — Ты переиграла такое количество хорошей драматургии, что, наверное, должна хорошо разбираться в людях?

 — Я чувствую людей. Но, скорее, за счет возраста и опыта. Я редко разочаровываюсь. И никогда не общаюсь с теми, кто ко мне плохо относится. Зачем? Тем более, если надо спросить совета. Лучше, чем я сама себе, мне никто ничего не посоветовал и не предложил. Конечно, когда я была школьницей, мы по многу часов проводили с подружками, мальчиков обсуждали. Но в общем — это не в моем характере.
Моя душа сейчас заполнена любовью, заботой. У меня есть профессия. Я семейный человек. Я могу с сыном чем-то поделиться. Я вижу, как он растет на моих глазах. Но все люди очень разные. Я сама считаю, что привычка русских людей выпить и поплакаться в жилетку снимает стресс. Может, мужчины этому меньше подвержены, и потому у них больше проблем со здоровьем, с сердцем. А женщины благодаря этой своей способности и живут дольше.

 — Но у тебя нет нужды плакаться в жилетку…

 — Я сама с собой могу поговорить. Я с детства такой была. Маленькой я часто шла по улице и разговаривала с какими-нибудь литературными героями, придумывала что-то. Даже еще в институте я могла идти и внутренне проигрывать какие-то ситуации. Но сейчас я живу более реальной жизнью. Лишь в дни сомнений, в дни тягостных раздумий… (Смеется.)

 — Ты когда-нибудь бываешь одна? Ты ценишь эти минуты, или именно они тебе в тягость?

 — Редко, но бываю. Иногда это нужно. Хотя я не люблю, когда все разъезжаются. И если в этот момент у меня нет работы, я начинаю совершенно бездумно жить какой-то растительной жизнью. Смотрю, что хочу, существую в произвольном режиме. Это абсолютно эгоистическое времяпрепровождение, оно очень расслабляет. Но разве не приятнее, когда едешь домой — а тебя там ждут?! И я тоже всегда с радостью встречаю своих родных. Хотя раз-два в год несколько дней отдохнуть друг от друга тоже полезно.

 — Чем ты любишь сама себя радовать?

 — Очень приятно пойти в сауну. Люблю массаж. В детстве я обожала ходить в обычную русскую баню. Люблю встретиться и посидеть в ресторане с друзьями, вкусно поесть, выпить хорошего вина. Побеседовать на разные темы — о театре, о политике, о жизни, о себе. Это я очень люблю! Приятно купить себе какую-нибудь красивую вещь. Даже что-нибудь несущественное. Например, недавно я накупила себе много красивых заколок. Почему-то мне захотелось. И была просто счастлива! (Смеется). Даже Павлик на день рождения подарил мне заколку. Я люблю косметику, но не декоративную. Олег Павлович удивляется, что у меня столько разных баночек с кремами (смеется). Но я же актриса, и меня это увлекает. Вообще я считаю, что женщины должны радовать себя сами. Просто потому, что иногда только мы сами знаем, чего нам хочется.

Марина Зельцер, газета «Вечерняя Москва»

Победитель

Победитель

Страсть к Есенину Сергею Безрукову передалась от отца. И уже 10 лет популярный актер живет в образе своего любимого поэта. Сначала он сыграл его в спектакле Театр им. Ермоловой «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» и был удостоен Государственной премии РФ. А с июля 2004 играет Сергея Есенина на съемочной площадке в одноименном художественном фильме. Впрочем, хотя роль Есенина и преклонение перед личностью поэта и захватили актера на долгие годы, Безруков остается верен себе, своей рвущейся вперед натуре и стремлению побеждать.

О Есенине и наследственности

Мой отец был увлечен Есениным, собирал его стихи, сыграл в фильме-опере «Анна Снегина» композитора Агафонникова. Он даже назвал меня Сергеем в честь любимого поэта. Для отца это было очень символично.

Потом, все годы моего становления, отец активно взращивал во мне любовь к творчеству Есенина. А к 100-летию поэта написал инсценировку «Золотая голова на плахе». Чуть позже у меня появилась фантастическая возможность сыграть любимого поэта на сцене. В 1995-м году спектакль «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» в постановке Фаины Веригиной на целых семь лет вошел в репертуар Театра им. Ермоловой. Откровение, которое было в этой постановке, переросло в новый проект: в июле этого года мы начали работу над полнометражным фильмом «Сергей Есенин». Мне как сопродюсеру проекта очень хотелось бы, чтобы фильм вышел на экраны в октябре 2005 года — к 110-летию со дня рождения Есенина, — и чтобы эта картина изменила в сознании людей отношение к образу великого русского поэта, который был сильно искажен в советские времена.
Мне близок Есенин своей искренностью и патриотизмом. Хотя сейчас, может быть, это и не самые модные понятия. И не самые актуальные. Но это как раз то, чего, как мне кажется, в нас сегодня сильно не хватает.

О вере в себя

Хотя я считаю себя натурой, стремящейся к гармонии, порой бываю и ранимым, и импульсивным, и рефлексирующим. Бывают минуты отчаяния, неверия и внутренних сомнений. Но все равно во мне остается нацеленность на победу. Человек, нацеленный на победу, уверенный в себе заводит и вдохновляет остальных. Даже если тебе что-то не нравится, ты должен преломить себя, победить себя. Отец воспитывал во мне мужской характер. Ему было принципиально важно, чтобы я, как мужик, научился добиваться поставленных целей. Это основное правило, которое настоящий мужчина должен в себе воспитывать. Да, в школе я не блистал ни по математике, ни по физике, ни по химии. Но была принципиальная позиция — не проигрывать! Я не мог допустить, чтобы ко мне относились снисходительно. Все в школе понимали, что я стану актером.

Но я не терпел пренебрежительных слов в свой адрес: мол, чего вы от него хотите, он ведь артист, он никогда не будет хорошо разбираться в точных науках. Ну, литература — понятно, стихи читает на «отлично». А в остальном — троечник. И для меня особенно важно было получить четверку, чтобы таких пересудов в мой адрес не было.
Я считаю, что мальчика, юношу нужно учить, прежде всего, не проигрывать. Нужно воспитывать победителя, а не побежденного. Если человек привыкает побеждать, даже поражения, которые рано или поздно в жизни случаются, будут мимолетными.

О самоистязании

Иногда я сам устраиваю себе испытания. Ради роли Иешуа в картине Владимира Бортко «Мастер и Маргарита» я заставил себя пройти через месячный пост и не вкушал ни мяса, ни рыбы. Было сложно, не скрою. Но для этой роли было важно пойти через некое очищение. Потом в Крыму, в Судаке, где мы снимали сцену распятия, мне предстояло еще и физическое испытание. Да и роль такова, что не могло быть все гладко. Что-то должно было случиться. И случилось… Мы были на Лысой горе. Когда начали снимать, погода резко испортилась, стало холодно, начался жуткий ветер и ливень. А меня еще и холодной водой из бронсбойта поливали. У немцев, скажем, в таких случаях, на съемочных площадках предусмотрена возможность подогрева воды, чтобы актеру не было холодно. У нас — нет. Да еще аппарат «ветродуй» старался на полную мощность. Для меня это была настоящая ледяная пытка. Своеобразная Голгофа. Я понимаю, что это — лишь миллиардная доля того, что пережил Иисус. Но стоять восемь часов кряду (пока снимались дубли) под ледяным душем было серьезным испытанием на прочность. И, слава богу, я выдержал, не заболел и не сорвал съемки. На вторую ночь Господь, видимо, смилостивился, была шикарная теплая погода, светила луна, и ни дуновения ветра. Думаю, это тоже была моя победа над собой.

Об ответственности и мужской энергетике

Часто слышал мнение, что актерская профессия — не мужская по своей сути, что ей присущи женские качества. Это смотря что ты исповедуешь. Я считаю, что мужские роли в кино должны играть актеры с ярко выраженным мужским началом. И мужская энергетика должна главенствовать. Мужчина с женской энергетикой не имеет права браться за мужскую роль. Если ты пришел в эту профессию, стал героем, то должен понимать, что на тебя смотрят и с тебя берут пример, — это колоссальная ответственность. Ты отвечаешь за души молодого поколения. Если ты сильно, мощно сыграл своего героя на сцене или в кино, молодежь будет стараться тебе подражать.

О переоценке ценностей

Возраст, в котором я сейчас нахожусь (актеру 31 год — Авт.) и роль Иешуа, которую играю, помогает многое переоценить и переосмыслить. Заново открыть для себя какие-то истины. Иешуа проповедовал законы добра, называя всех людей добрыми. В это сложно самому верить, но я стараюсь преодолеть себя. И постепенно эта истина начинает доходить до моего сознания: изначально люди действительно добрые. Дети входят в этот мир с чистыми глазами, с чистыми помыслами. А вот дальше начинается борьба дьявола за душу каждого человека. Искушения, спорные ситуации, среда обитания, семейные отношения. Но тут же задаешься вопросом: а террористы, расстрелявшие детей в Беслане, — тоже добрые люди? И вот здесь возникает замкнутый круг, в котором, впрочем, тоже нужно пытаться разобраться.

Об отдыхе

Лучший отдых для актера — это переключение эмоций. Меня восстанавливает смена действия, смена работы. Ну, а если уж совсем переутомился — достаточно отключить мобильный телефон. Вообще я не могу отдыхать долго. И во время любого отдыха стараюсь почерпнуть для себя что-то интересное. Отправившись с женой на отдых в Испанию, я решил, что не могу валяться тюленем на пляже, когда рядом шедевры мирового искусства и культуры, фантастические места, которые посещали величайшие люди. Уже через день я сорвался на корриду. Но для меня это оказалось серьезным испытанием: жалко было быка (не только потому, что по гороскопу я Бык). Отвлекала лишь хорошая игра тореро. Потом поехали в Мадрид, посетили знаменитый музей Эль Прадо, затем любовались Севильей, Гранадой, дворцом и парками Альгамбры.

О вкусе и удовольствии

В силу того, что я как актер обладаю особым ощущением самого себя, и к тому же прошел курс обучения на художника-оформителя, надеюсь, что мой гардероб подобран со вкусом. Но я не стараюсь гнаться за модой. Одеваться в какие-то кричащие костюмы, рекламировать на себе последние коллекции известных модных домов — не для меня. Я никогда не буду носить то, что мне не идет. Если вещь близка мне по духу и по стилю, я ее надену. И не важно, устарела она или нет. Скажем, я люблю носить водолазки. И мне все равно, в моде ли они сегодня. Считаю, что такого понятия как мода для человека искусства не существует. Для него мода — это одежда, в которой он чувствует себя комфортно и элегантно. А если она ему еще и идет, он сам является законодателем моды. Ну, а по большому счету, не важно, во что человек одет. Важно, что он собой представляет как художник и насколько богат его внутренний мир. 

Кстати, моя жена прислушивается к моему мнению, пополняя собственный гардероб. А мне, признаюсь, очень нравится ее наряжать. Одевать женщину с прекрасной фигурой — одно удовольствие. А также элегантно и любовно раздевать — двойное удовольствие!

Об азарте и автомобилях

Вообще я человек пунктуальный. И давно пристрастился рулить как по жизни, так и по московским улицам сам. Для меня особенно важно, чтобы машина была безотказной, потому что заниматься ремонтом — совсем нет времени. Сначала у меня была «девятка», потом отцовская «Волга» — очень сложная в управлении и очень тяжелая машина, — потом отцовская же «Нива». Затем несколько иномарок. Для меня главное, чтобы машина, на которой я езжу, была мужской по стилю и по характеристикам. Школу вождения я прошел неплохую. И до первой аварии любил погонять с высокой скоростью. Теперь весь свой азарт стараюсь выплеснуть в профессии. Хотя, конечно, московские пробки иногда выводят из себя даже самых осмотрительных и терпеливых водителей. Тем не менее придерживаюсь принципа: «Тише едешь — дальше будешь!» На тот свет мы всегда успеем. Я не имею права рисковать: слишком много еще нужно сделать в этой жизни. Я пришел в нее, чтобы заниматься делом.

О еде

Так уж складывается моя жизнь, что многое в ней диктуется профессией. Например, собственная комплекция, рацион питания, предпочтения в еде. После окончания института я был худеньким. Потом несколько поднабрал в весе — стал упитанным. (В «Бригаде», кстати, отчетливо видны следы этой упитанности). Потом еще растолстел. Следующие роли потребовали быстрого похудения. Это было не легко. Помогали специальная диета, раздельное питание... Я похудел на 10 кг и стал изможденным милиционером в телесериале «Участок». Потом в фильме «Город без солнца», где играл фотохудожника-наркомана, умирающего от СПИДа, моя худоба оказалась весьма кстати. Для роли Есенина пришлось немного набрать в весе. И в то же время не перебрать, чтобы быть подходящим по комплекции для Иешуа.

Помогает в процессе регулирования веса и физической формы еще и то, что я занимаюсь зарядкой, если требуется, могу подкачаться. А зимой с огромным удовольствием бегаю на лыжах. Владею и классическим ходом, и коньковым, с удовольствием преодолеваю снежные трассы. Меня с детства приучил к лыжным гонкам отец, и я ему за это очень благодарен.

О пороках и искушениях

Я не могу назвать себя идеальным. Любой человек не безгрешен. Я верю в святых, но они уходят из мирской жизни, запираются в скитах, принимают обеты молчания. Люди же, живущие в миру, постоянно искушаемы: деньгами, властью и так далее. «Кто без греха, пусть первым бросит в меня камень?» Другое дело — как мы боремся. Я, например, иногда обуреваем ленью, но заставляю себя что-то делать, хотя есть тысячи соблазнов и причин отложить «на завтра». Хотя икуситель внутри постоянно шепчет: «Да отдохни! Успеешь!..» Но я борюсь с этим, понимая, что завтра может быть поздно. Мне приходится сдерживать и свою увлекающуюся натуру, поскольку вокруг много красивых, молоденьких женщин, поклонниц — это тоже искушение, с которым надо бороться, потому что люблю свою жену и не хочу делать ей больно.

О мечте

Я хочу, чтобы все мои мечты сбылись, хотя прекрасно понимаю, что на их осуществление не хватит жизни. Мечтаю о детях, о том, чтобы вырастить их достойными людьми. Об интересных новых ролях и о реализации задуманных проектов. О том, чтобы к старости иметь огромное количество учеников. К великому сожалению, актер живет, пока его помнят, пока видят его работы. Хочется оставить после себя след, чтобы сделанное тобой не кануло в вечность. Хотя я и к этому отношусь с известной долей иронии. Главное, что мне на сегодняшний день удается, — не застывать в однажды выбранном амплуа. Я стремлюсь брать роли, которые совершенно не похожи на то, что играл когда-либо прежде. Быть застывшим памятником, даже в самой удачной роли, — не по мне.


                                                                                                                                                                    Татьяна Секридова, журнал «Лица»

Выключенный полдень

Выключенный полдень
В Табакерке проверяют душу на прочность

«Все дни изломаны, как преступленьем,/Седого Времени заржавел ход./И тело сковано оцепенением,/И сердце сдавлено, и кровь — как лед»
Зинаида Гиппиус «Дни», 1918 год

На недавнем сборе труппы Олег Табаков назвал появление спектакля «Воскресение. Супер» принципиальным для своего театра. Если вдуматься, это определение складывается из многих факторов, как эстетических, так и этических. К первым можно отнести и написанную специально для Табакерки пьесу популярных ныне екатеринбургских драматургов братьев Пресняковых, переписавших на свой лад роман Льва Толстого «Воскресение», и приглашение петербургского режиссера Юрия Бутусова, славного внятностью и стильностью мышления. И, наконец, адекватные задачи для табакерковской труппы, способной мастерски сыграть на сцене историю, где сочетаются пародия, нравоучительность и пронзительная человечность.

Ко вторым — тему, явственно выступившую на первый план: сохранения «человека в себе» тем, кто проходит испытания чудовищным экстримом современной жизни. Вернее, невозможности этого сохранения. 

Вполне вероятно, что многостраничные морализаторские рассуждения господина Толстого нуждались в серьезном перекраивании и переосмыслении, дабы они стали не только понятны, но и нужны сегодняшнему зрителю. Когда с удовольствием воспринимаешь версию Пресняковых хотя бы на уровне текста, невольно вспоминаешь, что господа драматурги по образованию своему филологи, а потому умеют обращаться со словом. Пьеса четко структурирована и предполагает много возможностей для актеров. А Юрий Бутусов, умеющий обращаться с текстами любого уровня сложности, от известного Шекспира до полузабытого Георга Бюхнера, сделал спектакль умный — но не занудный, с выстроенной схемой — и при этом легкий и эмоциональный, безжалостный — и трогающий до слез.

Предложенную тему душевных преобразований Бутусов вместе с художником Николаем Симоновым решили приправить мистикой. Основной декорационный элемент — огромная, от пола до потолка, дверь. И когда в первой сцене из дверного проема появятся безмолвные существа в рубищах с крестами, флагами и косами, возникнет ощущение, что это взбунтовавшиеся мертвые души, пришедшие за потревожившими их покой. Когда же они превратятся в обыкновенных крестьян, призванных позировать для художественных опытов страдающего от меланхолии хозяина, это лишь подчеркнет их потустороннюю сущность. Дверь вместе с уходящей в небо лестницей (известная деталь для изображения связи измерений) — это выходы «на ту сторону». И в момент исчезновения за дверью легконогого призрака Катюши Масловой, когда князь Нехлюдов будет отчаянно биться о безучастное дерево, им обоим суждено вернуться в наше поле зрения совершенно иными. Милая белокурая ангелица Катюша (Лина Миримская) появится вновь в облике отвязной бесстыдной девки, уверенной в своей неотразимости, непринужденно подвигая мужчин на самые дикие поступки. А пережитое единожды потрясение трансформируется в ее душе в сумасшедшую жесткость. Конечно, соблазняя девушку, Нехлюдов и не думал, что влюбится в нее без памяти. А само соблазнение отнюдь не выглядит смертным грехом по сравнению с тем, как жестоко крутит князем, да и другими попавшимися ей мужчинами Катюша, ощутившая вседозволенность.

Таким неведома ни жалость, ни рефлексия. Увы, но жестокость — основной элемент современной системы отношений между людьми. Князь Нехлюдов (Виталий Егоров), поначалу скучающий самодурствующий помещик, обнаруживает знакомый каждому второму человеку в конце двадцатого века диагноз: «потерю мотивации». Иными словами, полное нежелание жить. И появление Катюши для него сродни обретению смысла жизни, и, дабы не потерять этот смысл, он готов на самые безумные эксперименты над собой — именно так выглядит его паломнические фокусы в тюрьме. А обострившееся восприятие делает вчерашнего романтика жестоким, способным в лицо каждому сказать то, что неприятно слышать. Показательная в этом смысле замечательная сцена обеда у Корчагиных, куда Нехлюдов является пьяным, окунает лицом в торт миловидного директора департамента (Роман Гречишкин), панибратски обнимает напыщенного главу семейства (Сергей Беляев), попутно сообщая всей честной компании, что он о них думает. И надо видеть, как стекленеют глаза у «сильных мира сего», как быстро они стремятся сбежать, закончив неприятное общение — ведь они живут так, как им удобно, порой полностью отгородившись от реальности. Показной лоск слетает и с Мисси Корчагиной (Мария Зорина), избалованной папенькиной дочки в кружевах и атласе, когда после постельной сцены Нехлюдов бросает ей в лицо с отвращением слова гнева и презрения. Возможно, подобное переживание могло бы привести ее е той же неутолимой жесткости, как и Катюшу; однако она предпочтет скрыться в спасительную скорлупу и остаться «хорошей девочкой». А Нехлюдов, переломав себя, так и не обретет облегчения — и не даст его другим. 

Наверное, и братьев Пресняковых, и Юрия Бутусова можно упрекнуть в том, что они демонстрируют нам довольно-таки угрюмую, даже беспросветную картинку мира. Но думается, что это в большей степени достоинство спектакля, нежели его недостаток. Он безжалостен ровно настолько, чтобы заставить задуматься. Ведь очень легко, сидя в зрительном зале, воспринимать светлых обаятельных героев — куда сложнее разобраться в тех, кто не очаровывает, а пугает.

Алиса Никольская, журнал «Планета Красота»

«Кто-то когда-то предсказал, что я как Феникс из пепла. Но для того, чтобы был Феникс, нужен пепел»

«Кто-то когда-то предсказал, что я как Феникс из пепла. Но для того, чтобы был Феникс, нужен пепел»

Не случайно Евдокию Германову называют русской Джульеттой Мазиной. Этих двух трагических актрис роднит не только внешнее сходство — девочек-женщин почти без плоти, но и невероятный драматизм характеров. Мы встречались два раза. Подолгу разговаривали. Могли бы и больше. Мне нравится слушать, как она играет словами-образами, и смотреть, как она грациозно подскакивает, чтобы проиллюстрировать свой рассказ каким-то телодвижением. В первый раз Дуся говорила о том, что в скором времени сделает прорыв в другую профессию, что играть ей надоело, что она много чего умеет другого, вот только надо храбрости набраться, чтобы бросить то, что есть. Вторая встреча все перевернула. Дуся потеряла мать. Что-то сместилось, что-то утратило цену, что-то проявилось иначе. Честно говоря, наш разговор чуть было не зашел в тупик. Но мы вырулили, потому что живые люди должны говорить о жизни.

 — Вот и все. Страховка оборвалась. Меня подвесили под куполом цирка без лонжи. И мне не страшно, я готова жить без страховки и готова выполнить любой трюк. Пришел конец лени, самооправданию. Оборвалась единственная нить, связывающая с детством. Наличие родителей — даже больных — уже какая-то защита. Оборвалась пуповина. Но, даже теряя, мы все равно что-то обретаем.

Я помню маму, работающую на двух работах, свои колготки землистого цвета, сто раз перештопанные и на восемь размеров больше, одноглазую куклу с тонким пучком волос, ставриду под морковным маринадом или жареную мойву, оставленные для нас мамой перед уходом. Помню времена, когда мама пекла пресные лепешки. А до этого — высокооплачиваемый папа, прекрасная кооперативная квартира, две няни. Мои родители развелись, когда мне было три года. Все закончилось. Как старшая сестра (нас у мамы двое) я на интуитивном уровне взяла на себя ответственность за все, что происходило в доме. Отличаясь в каком-то смысле патологической чистоплотностью, в том числе и нравственной, где бы мы ни жили, я постоянно что-то чистила, драила полы. И была очень чувствительная к маминым мужчинам, которые появлялись в нашем доме. Когда мне исполнилось шесть лет, мама была вынуждена обратиться к знакомым за помощью, и ее мужчина протянул ей рубль, точнее — куце всунул, так небрежно, впопыхах, мол, отстань. Как я возмутилась! Бросилась к маме, кричала, чтобы она не брала, не смела, что это так унизительно! Помню бабушку, к которой нас периодически отправляли, потому что по большому счету маме было не до нас. У отца была наука и у мамы — тоже, химия была смыслом ее жизни. Мама имела дело с реактивами, и у нее страшно воспалялась кожа на руках, прямо лезла, поэтому мойка, чего бы то ни было, всегда была на мне. Родители рассказывали, что наша родословная идет от барона фон Германа. Вот какая из меня получилась баронесса.

 — Зато о вас говорят как о человеке на редкость пунктуальном, точном. Вот он немецкий замес.

 — Самодисциплина меня очень выручала. Ситуации, в которых я с детства оказывалась, весьма способствовали воспитанию самодисциплины. Я, маленькая девочка, должна была сама приводить в порядок свой единственный костюм — юбочку с жилеткой, потому что хотела выглядеть хорошо и опрятно. Кто за меня погладит? Кто накормит сестру? И еще надо учитывать, что я дитя своего времени, того самого, когда на первое место ставилась работа, любовь к партии, к учебе, к чему угодно, только не к себе. Такое вот «правильное» воспитание — страшный бич. И, с точки зрения человека (не актрисы), именно это воспитание мне всю жизнь мешало, и до сих пор я не могу побороть некую второстепенность любви к себе, мне проще любить кого-то извне. Потому что долго, долго всем существующим укладом, которым мы жили, истреблялись, выскабливались из мозгов, из сознания чувство любви к себе и любые нормальные эгоистические проявления. Какая любовь к себе, когда есть другие люди?

 — Ты — для других, другие — для тебя. Вроде и обделенный нет. Может, это и есть модель идеального человека — в способности жить для других?

 — Смею надеяться, что я по природе жертвенный человек. И чем больше жертвенности от меня требуется, тем мне легче жить. И сложнее, когда в моей жертвенности не нуждаются, когда надо быть эгоисткой, такой-сякой. Мне проще, когда надо делиться. И я не взвешиваю свои поступки: сколько отдаю — много или мало? Когда я начну оценивать себя — не идеальна ли я, это будет ужасно. И все-таки нельзя забывать, что ты самость, ты что-то невероятно значительное, и нельзя бесконечно отдавать вовне.

 — То есть надо самость беречь, не расходовать попусту, иначе что ты явишь миру? Идеальный человек прежде всего индивидуальность?

 — «Чем удивлять мир?» — это вопрос, который я часто задавала Табакову. И так и сяк, и по-разному было, но зачем тогда я в этой профессии, в жизни, на этой земле? Я еще студенткой была, когда поняла, что прежде всего должно быть ощущение себя как некой внятной харизмы. Олег Павлович однажды, когда я его сильно достала, ответил: «Удивить можно только собой». Ничего как бы не означающий ответ. Пусть будет — собой. Но как? Познание себя — это прекрасный путь для человека, самая длинная дорога, и только через себя возможно познание других людей. Сначала я двигалась неправильно: я задавала огромное количество вопросов миру, жизни (почему так? а не так?) и ни одного практически себе. Я обвиняла других и находила изъяны во внешнем мире. И прошла через чудовищную, патологическую ненависть к миру, а значит — и к себе. Пока не встретила одного человека (мне хочется назвать его великим, так он мне помог). Как-то оказавшись в одной компании, этот абсолютно чужой человек выслушал все мои кошмары, которые из меня лились часа два с половиной, выслушал и сказал: «Полюбите себя. И людей». На том мы и расстались. Была зима. До Москвы надо было добираться на электричке. В ожидании ее все стояли на платформе и тряслись от холода. И вдруг я так искренне захотела полюбить всех этих чужих, замерзших людей! Но за что же мне их любить, когда они бывают такими страшными, и мерзкими, и гадкими? Это было безумное желание увидеть только хорошее и вытеснить переполнявшую меня ненависть. В тот момент я оказалась готова к любви, потому что если бы не было готова — ничего бы не получилось. И тут меня прорвало. Любовь к человечеству обрушилась лавиной сильной, сметающей. В конце концов это сослужило плохую службу, люди не знали, как адекватно реагировать. Но я научалась жалеть людей, я научалась их прощать, я научалась их терпеть. Для того, чтобы быть такой с другими, нужно было себя принять, с собой договориться, себя терпеть. Мало этого, моя внутренняя духовная идея, моя цель должны были выкристаллизоваться в связи с обилием размышлений на пути: зачем я, кто я, кто все?

 — Но до этого вы долго жили с ненавистью? Откуда ее корни? От обиды на мир?

 — Скорее, жила с гневом на несовершенство мира. В чем они? Жадность, зависть. Потом только я узнала название тому, что меня так гневило, — «рак совести» (это определение Вампилова). Конечно, когда шесть лет подряд поступаешь в театральные вузы и проваливаешься, какие чувства могут быть? После четверной попытки я отчаялась, и тут же наотмашь — всех ненавижу! Озлобилась, в каждом человеке видела потенциального врага. И себя, конечно, ненавидела. После встречи с тем человеком был сделан первый шаг в сторону оздоровления души. Потом началась дорога самопознания, мощная целенаправленная, подкрепленная позже ролью Жанны д’Арк (спектакль «Жаворонок» Ануя). Табакову сказала: «Жанну сыграть нельзя. Жанной надо быть». Он сказал: «Иди через себя». Тогда впервые возникли вопросы к себе. Эта роль заставила меня взглянуть на мир через ее реплику: «Если не ты, то кто?» Если не сейчас, то когда?! Я просиживала в библиотеке часами, перечитывая все переводы допросов Жанны  д’Арк в суде. Я проживала ее жизнь и изучала свою. К сожалению, поиск своего предназначения может ни к чему привести.

 — Поиски себя надо начинать как можно раньше. Иначе встреча с чьей-то, более чем твоя, значительной судьбой может разрушить представление о себе.

 — Я много об этом думала, почему в школах не занимаются этими вопросами, не помогают детям, не изучают их психотипы, чувства, не исследуют возрастные проблемы? А ведь это самый сложный период жизни — когда формируется личность. Все дело в том, что многие дети страдают от недолюбленности, от родителей недополучили — ведь раньше неприличным считалось излишне проявлять свои чувства. И к чему это привело? К внутренней пустоте, вакууму, к проблемам с самим собой. В какой момент притупляются, стираются твои собственные возможности, ощущения? В противоположность многим недолюбленным я была обласкана, защищена родительской любовью, я все-таки была зачата в любви. Мне было легче выстраивать себя.

 — Любовь. Всегда ли она созидательна?

 — Если говорить о мужчинах, у меня был очень сложный опыт любви. Затянувшаяся сумасшедшая любовь в 15 лет, с первого взгляда, когда глаза в глаза. Он был на двадцать лет старше меня, женат — такой стандартный вариант для девушки, но для меня… Для меня — это было все. Весь мир сконцентрировался в этом человеке. Я влюбилась и любила безгранично, безоговорочно, преданно, а он просто пользовался моей любовью. Я это понимала и продолжала любить.

При всей моей безоговорочности, безграничности, когда я спросили, любит ли он меня, есть ли у него такое же, как у меня, чувство, получила в ответ: «Еще чего!» Сглотнув обиду, я не отреклась от любви. И в тот момент я поняла, что оказывается можно не быть любимой, но любить. Это был опыт жертвенности, когда сердце принимает решение, и выбор был сделан — сердце впустило жертвенность.

Неизбежно наступает момент, когда хочется вырваться. И у меня получилось, я смогла переплавить любовь к мужчине в любовь к профессии. Я изменила вектор любви. «Есть дело, которое меня не предаст, потому что я его не предам», — говорила я себе. И что вы думаете? Это возымело результат. Я стала студенткой и силу чувств направила в дело.

 — Помнится, кто-то из классиков, кажется, Карамзин, советовал: «Если хотите получить хорошую актрису, возьмите девушку, надругайтесь над нею, потом отвезите и бросьте на дороге, пускай она там страдает. А когда вернется, из нее получится хорошая актриса». Жестоко. Но чего не сделаешь для пользы дела?.. Неразделенная любовь долго вас подпитывала?

 — К тому человеку я больше не вернулась. И много лет меня преследовала одухотворяющая печаль. Потом был двухразовый опыт замужества. Он соединил меня с очень разными людьми, видно, давались они мне по судьбе как спасение. Первый брак был фиктивным. То есть с этого начался. Я должна была помочь одному актеру, которого не брали в театр. И этот фиктивный штамп не предполагал развития наших отношений, он предопределял фиктивность отношений — их невозможность. Их конечность. Но у нас родилась дружба и за ней — влюбленность… Это был период, когда меня, будто волной погладили и отпустили. Мы замечательно расстались. Если та первая любовь, как шквал, как ураган, все в гипертрофированных масштабах, то здесь — тихая, ласковая волна. Второе замужество. Я впервые его увидела на съемках, мне было шестнадцать лет, я тогда любила своего первого и никакого внимания на этого чужого дядечку не обратила. Он был вне моего любопытства. Спустя 12 лет я пришла в его дом и осталась. И Виктор Трахтенберг — продюсер, сын известного режиссера Наума Трахтенберга — стал моим мужем. Он действительно удивительный человек. Судьба через него как бы возвратила мне мои чувства, брошенные когда-то в пустоту. Они вернулись через него. Но прошло пять лет, и я отказалась от этого.

 — Исходя из вашего воспитания, вы должны были стать прекрасной женой и все-таки предпочти одиночество. Почему?

 — Убедилась в точности истины: «Лучше любить, чем быть любимой». Мне было стыдно, я не могла ответить на изобилие его чувств. Но вот сейчас, с возрастом, я стала жалеть, что это потеряла. Людьми нельзя бросаться.

Кто-то когда-то предсказал, что я как Феникс из пепла. И моя жизнь каждый раз с завидными постоянством и последовательностью подтверждает эту формулу. Но для того, чтобы был Феникс, нужен пепел… С уходом матери надо махать крыльями самой, в этом боль, в этом правда — все иллюзии сгорели. Все предыдущее оказывается в какой-то момент трамплином. Сейчас опять пепел замешался, все мое рушится, сгорели подпорочки, на которых я благополучно сидела, и вот из боязни обвалиться, обрушиться, оступиться я взмахну крылом и полечу. Я так устроена, и так, наверное, устроен человек. Он боится, когда теряет, перемены пугают.

 — Вы уже однажды кардинально изменили свою жизнь, когда взяли Коленьку. Это тоже — из пепла? Где же черпать силы?

 — Великие чувства рождают великие мысли, которые в свою очередь рождают великие поступки. У меня в первую очередь были великие чувства, они рождали помыслы и поступки. И чувство делиться любовью, может быть, не самое великое, но оно двигало мною. Мужчин пугает, когда любви много, а детей это только радует. Коля меня во многих отношениях спас, я же человек неколлективный, а он своей коммуникабельностью соединил разрозненные нити, сгладил углы. К тому же я теперь не одна в этой жизни, у меня огромная ответственность за ребенка, я не могу выкидывать какие-то финты, как раньше. Это некий внутренний процесс выбора. Человек сам начинает трудиться внутри себя, прежде чем сделать какой-то поступок. Это то, что мало кто делает. Тебе даются силы сверху, если ты идешь верно, в согласии с собой, со своим кредо, которое ты понял, почувствовал, принял в себе, и ты идешь, а не делаешь вид, что ты идешь. И к тебе придут силы, внутри тебя не будет споров, ты в ладу с миром, и откроется огромное пространство, которое вырабатывает только положительную энергию, только созидающую. Ты впускаешь не людей, а их беды, их проблемы, ты готов это увидеть, ты готов это принять, разделить точку зрения. Это очень созидательный процесс, без разрушений самого себя. Все очень просто. Вы должны начать что-то делать вы обязаны начать что-то делать в своей жизни! И, когда вы самозабвенно идете к какой-то цели, у вас выбор другой, вы непроизвольно экономите силы на неделании лишних поступков, на отсутствии оценок внутри себя, у вас организм сам адаптируется, он сам отсеивает ненужную шелуху. Вы становитесь другим — таким забавным, таким серьезным, таким невероятно цельным.

 — Вы считаете себя цельной натурой? Вами уже наработано руководство к жизни?

 — Если можно так сказать, я сама от своей цельности отстранялась, некие эмоционально-стрессовые инъекции парализовали волю, здравый смысл — самооценку. В такие моменты цельность, как пазлы, рассыпается. Это можно потом самому собирать. Когда пришло время «Жаворонка», у меня как раз был «паралич». И я себя реанимировала, но была и другая сторона погружения в образ. Все могло закончиться трагически. Незавидный пример моей американской коллеги, которая, сыграв Жанну д’Арк, попала в психиатрическую лечебницу. Меня просто Бог спас. Потому что я приняла некие события, некие догмы больше, чем нужно, чем допустимо. Нельзя так себя соединять с чужой жизнью. То есть речь шла уже о том, что надо идти в монастырь, и вообще, что жить в этом мире с такими идеалами невозможно. Надо все доводить до ума, если в вас такие идеалы, надо действительно последнее отдать — и в монастырь. Но это была роль, это был не мой жизненный критерий. Если бы Бог распорядился, возможно, я бы стала монахиней, матерью, игуменьей — не важно, но он меня остановил. Во время спектакля актер, который должен был ударить палкой в двух метрах от меня, попал этой палкой в меня, все пальцы мне переломал. Я на два месяца выбыла из активного процесса репетиций и обратно вернулась уже в нормальные реалии. Несмотря на это, осталось некое знание себя, до какой степени я могу дойти.

Мое Я — образ полярный: Я как образ открытый, публичный, напоказ, и есть другое Я — то, что я тщательно скрываю, но оно присутствует в том же яростном мире, в котором существует мое внешнее, открытое, успешно живущее Я. И вот отсюда все конфликты. Человек видит — то, свое сокрытое в другом, но не хочет себе признаться в этом. И сводит счеты со своими качествами через других. Ты получаешь допуск к себе через роль, к той территории, которую интересно изучать, но не застревать только в ней. Есть ты и есть объект изучения. Нельзя жить этим. Нельзя искусственно выстраивать руководство к жизни. Вот сейчас руководство — благополучие ребенка. У женщины должен быть ребенок, иначе она или спивается, или мучается дурью. Когда я усыновила Коленьку, мне говорили: «Дуся, мы думали, что ты такая эгоцентристка, а ты такое сделала». Да, для меня мое Я, мое мнение — на первом месте. Наверное, это эгоцентризм. Что-то я в себе отрицаю, в чем-то пытаюсь казаться и уж точно не люблю зависеть — предпочитаю ошибиться, но чтобы все сама. И на самом деле этот поступок — самый эгоцентричный поступок в моей жизни, потому что я избавилась от одиночества и поняла, что надо кому-то отдавать то, что есть, и кому-то это пригодится. Чья-то жизнь стала большим мерилом, чем моя собственная.

Дина Радбель, журнал «Эгоист generation»