Больше жизни
-
-
Больше жизни
«Дядя Ваня» на сцене Художественного
Я вовсе не собираюсь утверждать, что спектакль, поставленный Миндаугасом
Карбаускисом на Основной сцене МХАТа, войдет в историю, что
он гениален и т.п. Как раз спектакли, отмеченные печатью режиссерской
или актерской гениальности, сейчас чаще всего оказываются «театром не для
всех» (очевиднейший пример — постановки Някрошюса). Важно сказать, что
постановка, декорация, игра актеров в «Дяде Ване» содержательны
и красивы. Боже мой, как много в этом спектакле придумано по делу
и сделано со вкусом — с радостным и благодарным
отношением к жизни. Какой замечательный ум чувствуется во всем:
спокойный, не изнуряющий себя неврастенией, деловитый — да,
но не чересчур, т.е. не позволяющий деловитости заслонить собою
все прочее. И еще: какая замечательная и естественная любовь
к крупным задачам здесь выявляется. Вот слово, которое следовало
употребить первым: «Дядя Ваня» — крупная работа. Своей значительности этот
спектакль не стесняется нимало: так все и задумывалось.
И я уверенно предрекаю ему крупный, значительный успех.
Почему «Дядя Ваня» считается постановкой не Художественного театра,
а Театра-студии п/р О. Табакова, для меня является загадкой. Играют
там в основном мхатовцы, как бы ни лукавила на сей
счет программка, предлагающая считать Олега Табакова (профессор Серебряков)
и Марину Зудину (Елена Андреевна) «студийцами»; идти этот спектакль будет
на большой мхатовской сцене, для нее он делался, и там ему самое
место. Может быть, так придумано просто потому, что чеховский спектакль
во МХАТе на следующей неделе выпустит Адольф Шапиро: это будет
«Вишневый сад» с Ренатой Литвиновой в роли Раневской,
и надо же было как-то развести премьеры. Может быть, потому, что
Олег Павлович, который крепко вцепился в Карбаускиса (и правильно сделал:
в новом поколении этот режиссер наиболее серьезен и вполне свободен
от модных грехов корыстолюбия, самодовольства и кокетства), прочит
его в главрежи чаплыгинской студии. Может быть, здесь присутствуют
какие-то хитроумные отношения со спонсорами — но стоит ли думать
об этом, когда есть о чем поговорить по существу.
Повторяю: перед нами большая, крупная вещь, и художественная ценность
ее совмещается с гарантированным зрительским успехом. Табаков
за три года выполнил оба пункта своей программы: он сделал так, чтобы
в зале театра больше не было пустых мест (на «Дяде Ване» было забито
все, включая галерку), и он сумел сделать так, чтобы на сцене
существовало, извините за выражение, серьезное искусство. Есть с чем
поздравить худрука.
Когда раздвигается занавес, публика дружно делает: «Ах!» Еще бы: когда
декорации сочиняет Олег Шейнцис (здесь — в сотрудничестве
с Алексеем Кондратьевым), а световую партитуру разрабатывает Дамир
Исмагилов, шелест первого восторга публике обеспечен. Шейнциса было бы неверно
назвать «восхитительным» театральным художником; он - художник
восхищающий: сразу же переносящий в некое новое измерение жизни.
На сцене — снизу доверху — фасад деревянного усадебного дома; точнее
сказать, застекленная веранда (в четвертом действии окна завесятся массивными,
метра в три высотой, ставнями, и это будет как стук топоров
в «Вишневом саде»). Не у задника, нет, а примерно
на уровне первой кулисы. Дом вытесняет людей на авансцену; конечно,
какая-то жизнь будет идти и там, за стеклами, но все главное случится
здесь: перед домом, на воздухе.
Воздуха, впрочем, нет: вместо него — тягостный зной. Физически ощущаемая
духота. Двое сомлевших мужчин. Один, в гамаке, окажется Иваном
Войницким, или, как все его называют, дядей Ваней (Борис Плотников); второй,
растянувшийся прямо на земле, точнее на деревянном настиле, —
доктором Михаилом Астровым (Дмитрий Назаров). С его пробуждения
и первого разговора со старой няней Войницких, принесшей Астрову
стакан чаю (Наталья Журавлева) — «Кушай, батюшка. — Что-то не хочется. —
Может, водочки выпьешь? — Нет. Я не каждый день водку
пью…», — появляется уверенность: первый укол восхищения не обманул.
Главное, может быть, свойство пьес Чехова: они дают жизнеподобному,
психологически и всячески достоверному театру особое право (тем самым
накладывая обязанность): быть больше жизни. Напоминать естественной,
общедоступной жизни то, о чем она старательно забывает; делать с ней
то, о чем она даже не подозревает. Да, конечно: деревянная
конструкция, сочиненная Шейнцисом, Кондратьевым и Исмагиловым, — это
веранда усадебного дома, стоящего где-то в России и в недалеком
будущем обреченного на поджог. Пьеса написана и напечатана
в 1897-м, Художественный театр поставил ее в 1899-м — через
двадцать лет от дома Войницких останутся головешки, и, право, проф.
Серебряков не зря предлагал в 3-м действии заложить имение
и купить дачу в Финляндии. Но также это мавзолей, склеп,
в котором беспокоятся судьбы нескольких поколений (уже почти привидений).
Начиная с постепенно выживающей из ума, но старающейся сохранять
осанку вдовы тайного советника Войницкого (Ольга Барнет играет Марию Васильевну
безжалостно и изящно), заканчивая бедной Соней, которой
ни в труде, ни в любви никогда не будет счастья (Ирина
Пегова). Талант Пеговой, прелестной, бойкой и трогательной толстушки
из «Мастерской Петра Фоменко», давно привлек внимание критиков;
в «Безумной из Шайо» она была чудо как хороша. В спектакле
Карбаускиса актриса приработала к своим превосходным данным какую-то более
глубокую, потенциально трагическую серьезность — и как она выросла!
Пегова вступила в пору зрелости и будет, смею заверить, одной
из лучших актрис десятилетия — может быть, не только этого.
Вот то главное, что есть в «Дяде Ване» 2004 года: умение нефальшиво
работать с правдой жизни и нести поверх нее свою особую,
художественную правду, которая радует людей самим своим существованием, —
о чем бы ни вели речь писатель, художник, актер, режиссер
и так далее. Очень стоило бы поговорить подробно о том, как
играет здесь Борис Плотников (и насколько он верит, что из дяди Вани
мог бы, при благоприятных обстоятельствах, получиться Достоевский или
Шопенгауэр); как Олег Табаков ведет роль Серебрякова — с излишней,
на мой вкус, осторожностью; как обольстительницу Елену играет Зудина
(точно и умно, с единственным замечанием: актриса
ни на одну секунду не забывает о том, что она красива,
и это ее очень сковывает), но - нет времени, нет места.
Единственное, о чем не сказать нельзя: лучшая роль спектакля.
Возможно, лучшая роль сезона. Доктор Астров — Дмитрий Назаров.
Всем знакомый добродушный богатырь, главный Дед Мороз, регулярно приезжающий
на Главную елку в Кремль, ведущий кулинарных телепередач (Назарова,
в отличие от очень и очень многих, телевизор опустошить
не сумел), — я не могу вспомнить актера, у которого
внешность былинного размаха соединялась бы с такой тонкостью
душевных движений. Любовь, с которой он зовет Елену-Зудину
поехать с ним в лесничество, неподдельна и абсолютна. Его печаль
по поводу астровских чудачеств («Да и сама по себе жизнь
скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки…»)
правдива так, что хоть Окуджаву пой под гитару. А правда:
почему бы и нет. История доктора Астрова в исполнении
Назарова — история человека, который был всячески достоин счастья
и не получил его по глупой (возможно, исторической, но все
равно глупой) ошибке.
Давайте восклицать, друг другом восхищаться, высокопарных слов не стоит
опасаться. Я все равно опасаюсь: профессия такая. Я не могу
назвать «Дядю Ваню» великим спектаклем, хотя — видит Бог! — очень
этого хочу. Но я могу сказать, что этот спектакль чудесен. И что
он необходим в сегодняшней жизни: посмотрите его.
Александр Соколянский, газета «Время новостей»
