Май

• 

Когда мы увидим «небо в алмазах»?

Когда мы увидим «небо в алмазах»?
Перед спектаклем «Дядя Ваня» во МХАТе зрителей опять угощали черешней. Это второй после «Чайки» громкий проект фестиваля «Черешневый лес»

Все пребывали в нетерпеливом ожидании предстоящего зрелища, продюсером которого стал Олег Табаков, сумевший убедить меценатов, что они вкладывают деньги в стоящее дело. Поэтому не случайно Олег Павлович помогал режиссеру Миндаугасу Карбаускису на репетициях и согласился пойти на немыслимые расходы, связанные с роскошным оформлением Олега Шейнциса.

Представьте: занавес открывается, и вы видите во всю длину сцены фасад деревянного дома, за распахнутыми окнами которого просматривается жизнь его обитателей. По утрам они пьют чай из самовара, закусывают у буфета, на веранде принимают солнечные ванны, а ночью смотрят на звездное небо и говорят, говорят…

Казалось бы, люди, живущие в таком просторном доме, должны быть счастливы, но, увы, все они несчастны и в своих бедах торопятся обвинить близких и родных. Предстоящий семейный конфликт назревает медленно, он неминуем в доме, где каждый пытается схватить жар-птицу, но при этом даже синицу не может удержать в руках. Карбаускис так сумел организовать жизненный поток в сценах из деревенской жизни, что они смотрятся на одном дыхании, как будто мы, глядя на чеховских героев, должны вывести свою формулу счастья. Словом, режиссер поставил спектакль про искусство жить, жить так, чтобы каждый день приносил радость. В противном случае человек превращается в брюзгу и зануду.

Именно таким мазохистом предстает Войницкий в исполнении Бориса Плотникова. Столь неожиданная трактовка милейшего Ивана Петровича, всем пожертвовавшего ради карьеры профессора Серебрякова, может показаться странной, даже оскорбляющей наше представление о добрейшем дяде Ване, но ведь это есть и у Чехова. Войницкий ждал награды за свою жертвенность и, не получив ее, почувствовал себя оскорбленным. Ну а дальше сработала актерская фантазия Плотникова, который сделал дядю Ваню похожим на высушенную мумию. Кстати, Антон Павлович не любил жертв и не принимал их. Он даже своей жене Ольге Леонардовне, будучи тяжело больным, не позволил оставить сцену Художественного театра, чтобы сидеть с ним в Ялте…

Самая высокая точка кипения в спектакле — это когда дядя Ваня стреляет в Серебрякова и промахивается. После этого он пытается отравиться, и тут опять ему не везет, доктор Астров отбирает у него яд. Одним словом, этот несчастный человек ни отомстить, ни расстаться с жизнью не умеет, поэтому вызывает у зрителей жалость, но не любовь. И уж, конечно, его не могла полюбить тонкая и изящная Елена Андреевна (Марина Зудина), которую Войницкий преследует по пятам, сожалея, что 10 лет назад не женился на ней и теперь она принадлежит старику Серебрякову. Табаков играет его сочно, «вкусно», в такого мужчину хочется влюбиться, несмотря на возраст. Поэтому ничего удивительного нет, что профессор привык к всеобщему обожанию и не понимает, почему должен быть обязан своей дочери Соне, Войницкому, стесняющим себя во всем, но регулярно посылающим ему деньги: ведь он не просил их об этом. Спрашивается, стоило ли стрелять в такого человека?.. Именно поэтому сцена «расстрела» Серебрякова выглядит в спектакле как фарс: Войницкий с ружьем гоняется за перепуганным Серебряковым, а все остальные стоят и наблюдают, точно на представлении. 

Чехов не дал жанрового определения своей пьесе, как бы предоставляя режиссерам полную свободу в ее интерпретации. Он только говорил: «Я пишу жизнь. Это серенькая, обывательская жизнь… Но это не нудное нытье». Карбаускис, следуя за Чеховым, сделал спектакль энергичным, протестующим против серости и скуки, поэтому когда Астров произносит знаменитый монолог: «В человеке все должно быть прекрасно…», то закрывает окна, и зрители не слышат слов находящегося внутри дома доктора. Этим режиссер подчеркивает: сами по себе благородные порывы прекрасны, но, если человек тащит свою жизнь волоком, — красивые слова не сделают его лучше.

Доктор Астров в исполнении Дмитрия Назарова вполне мог бы стать героем, только он считает себя «человеком с большими усами и малыми способностями». Действительно, усищи у него огромные, и похож он на бурлака с Волги. Но и в нем чувствуется надлом, поэтому и водочкой балуется, а когда приезжает к Войницким, то устраивает пьяные «оргии» с беззащитным приживалой Вафлей (Сергей Беляев). Это надо видеть, как они вдвоем чуть ли не на четвереньках выползают ночью на крыльцо, и Астров, покачиваясь и танцуя, приговаривает: «Ходи хата, ходи печь…» На следующее утро он ведет себя, как побитая собака, пряча глаза от строгой некрасивой Сони (Ирина Пегова), не догадываясь, что она давно влюблена в него. Ничего у него не получится и с Еленой Андреевной, зря только потратит время, объясняя ей, как школьнице, к чему ведет вырубка лесов. Красивая женщина с русалочьей кровью больше чем на поцелуй с ним не отважится, и он уедет туда, где его ждут больные крестьяне и больные леса. Уедет и Серебряков с женой в Харьков. Плотно закроются ставни огромного дома, и зрители больше не увидят, чем занимаются его обитатели. Только почему-то сердце сожмется от боли и станет очень грустно. Давненько в театре я не испытывала такого щемящего чувства. Правда, Чехов и режиссер спектакля пообещали, что «мы увидим небо в алмазах», только когда это будет? Антон Павлович надеялся, что через 100 лет жизнь станет прекрасной, то есть наша жизнь. Поэтому нам стыдно быть несчастливыми.

Любовь Лебедина, газета «Труд»

Край или конец света?

Край или конец света?
«Дядя Ваня»  как семейный альбом

На фестивале «Черешневый лес» — премьера «Дяди Вани». Четкого «внутреннего сюжета» как будто и нет. Есть (как у Чехова) «сцены из деревенской жизни».

Миндаугас Карбаускис в спектакле точно листает фамильный альбом, надолго задерживая зрительский взгляд на снимках. В альбоме — профессор Серебряков (Олег Табаков), Елена Андреевна (Марина Зудина), доктор Астров (Дмитрий Назаров), Соня (Ирина Пегова), дядя Ваня (Борис Плотников), матушка Мария Васильевна (Ольга Барнет).

Качеством «съемки» «сцены» из альбома весьма обязаны режиссеру и сценографам — Олегу Шейнцису и Алексею Кондратьеву.

Светлое свежее дерево полностью закрыло Большую сцену МХАТа. Две стены усадебного дома Войницких напоминают две ширмы театра теней.

Ближняя к залу стена состоит из чистых, сияющих стекол, из распахнутых окон. Веранда почти пуста, вещный мир чеховских домочадцев разрежен до предела: мощный фамильный буфет (с пестрым дачным букетом на полке), серебряный чайник, керосиновая лампа, самовар.

Да в высоте — полукруг слухового окна. Круглый, как нимб.

В узком пространстве меж стенами движутся силуэты. Все мизансцены — фронтальные. Группы героев вылеплены светом, обрамлены и «кадрированы» переплетами окон веранды. Отчего и возникает эффект «старого альбома».

Над «Дядей Ваней» Карбаускиса витает тонкий запах «Вишневого сада». (Особенно это родство подчеркнет лучшая сцена спектакля — финал.) Все ребячатся, игнорируя двери, вылезая на террасу прямо из окон. (Даже склеротически-величественная, намертво затянутая в корсет прогрессистка и суфражистка Мария Васильевна Ольги Барнет делает то же, когда поблизости нет слуг и домочадцев.) Детский бант завязан под подбородком прекраснодушного Вафли (Сергей Беляев). На бледного гимназиста возвышенных взглядов похож Дядя Ваня с белыми розами в руках.

Прелестно и беспардонно продлив детство до погоста, старые мальчики и дряхлые девочки «с принсипами» не получили, естественно, благую беспечность как дар небес. А легко, в темпе вальса, отняли ее у потомков.
Должен ведь на ком-то держаться дом?

У Сони, Ирины Пеговой из театра П. Н. Фоменко, косы до колен, детский румянец, детская неуклюжесть, рассудительность и звонкий голос подростка. Соне приходится быть в усадьбе Войницких и Аней, не получившей воспитания по безденежью и рассеянности старших. И «ключницей» Варей, отпускающей горох на кухне. И единственным взрослым человеком в семье.

Ирина Пегова в первых театральных ролях (сантиментальной и разбитной Судомойки в «Безумной из Шайо» и простодушно-лукавой Бабушки в «Белых ночах») казалась актрисой явно и ярко комедийной. Роль Сони решительно иная. «Диапазон» Пеговой расширяется — и скрытый комизм ее прежнего амплуа делает «чистую лирику» еще острей.

Есть старая русская легенда об ангеле, сосланном за жалость к людям с небес на землю в деревенские батраки. Такого ангела-хранителя, чье служение — вести счета и «на базаре мукой торговать», играет Пегова в «Дяде Ване».

Вот при всполохах грозы, при одной дальней свече, доктор Астров рокочет: «В человеке все должно быть прекрасно…» Вторую половину намертво затоптанной фразы зритель не слышит: гремит гром, в доме темно, Астров закрывает окно, продолжая жестикулировать и говорить.

Мы не слышим фразы Астрова — но за стеклом ее слышит Соня.

Зрителю же достается «немая фильма», тридцать секунд светописи, оживляющей убитые чеховские слова. Румяное, щекастое лицо влюбленной девочки вдохновлено словами Астрова. Перед незримым зеркалом Соня медленно подымает свои школьные косы, укладывает их короной. Желтоватый керосиновый свет сияет у нее за плечом. Отсветы лежат на стекле графинчика, на серебре, на старом дереве. Тяжелый силуэт доктора, притемненный фон усадебного мира — и робкое, освещенное лицо Сони.

В ее косах, в ее полной серьезности, в желтоватом рембрандтовском огне вспыхивает «прежняя красота», уже недоступная пастораль классической культуры. Вот тьма. Вот свет. Вот лицо девушки, еще знать не знающей, что все в этой жизни относительно.

Пунктиром таких острых, минутных, немых сцен и живет спектакль.

…У Някрошюса Владимир Ильин в роли Гаева, вальяжно и коварно бросая чеховскую реплику «Я - человек восьмидесятых годов!», вызывает в зале обвальный хохот: Ильин — Гаев действительно похож на человека 1980-х, так что причины и следствия продажи малой родины с публичного торга выступают еще рельефней. В «Дяде Ване» Карбаускиса на «людей восьмидесятых годов» похожи Астров — Назаров и Войницкий — Плотников.

Но они напоминают другую часть той же «чеховской породы в советской инкарнации». Тех, кто честно пытался удержать мир на плечах, сохранить леса от порубок, а имения — от долгов. Однако и из этого почти ничего не вышло.

Дмитрий Назаров — движущая сила в их дуэте. В его Астрове — сдержанное достоинство, мужество, уездная рассудительность, здравый смысл и насмешливый докторский опыт. Четкое понимание того, как неостановимо вырождается N-ский уезд. И того, сколь неинтересна динамика вырождения (да и возрождения тоже) — за пределами уезда. И того, как тесно он сам (земский гласный, поди) с этим уездом связан, сам себя обрекший общей судьбе.

…Менее всего похожий на «осеннюю розу, прелестную, грустную розу» — доктор Астров тоже силуэт из старого, знакомого альбома. Нервический и возвышенный Дядя Ваня в белых воротничках, Дядя Ваня — носитель лучших иллюзий, несомненный подписчик «Нового мира» (ну пусть «Русского богатства») — оттеняет и дополняет образ друга.

Звенит в буфете графинчик русского народного транквилизатора. Соня, позднее дитя той же породы человеческой, отнимает рюмки у обоих. 

А тем временем равнодушные, умеренно косорукие мужики в телогрейках закрывают деревянными ставнями пролеты веранды. Кончается сюжет. Профессор и Елена Андреевна, конечно, уедут — куда смогут. Зимовать, доживать здесь останется полусумасшедшая матушка «с идеалами». И эти трое, почему-то обрекшие себя сенокосам, больницам, базарам, счетам уезда N. 

Соня накидывает на плечи телогрейку. Они с Дядей Ваней пишут у лампы, на фоне старой мебели. Мужики деловито навешивают ставни (прочные, глухие, как двери). Уже остался один освещенный квадрат: дверцы многоуважаемого буфета, сухой букет в банке, желтый свет, белая бумага — и эти двое. Режиссер держит взгляд зала «на этом кадре» — долго, долго.

«Какие прекрасные лица — и как это было давно»… Целая библиотека текстов — в немой сцене, в «живой картине» старой русской семейной фотографии. 

Мужики закрывают и последнее окно усадьбы. Но не намертво! (И в этом — самый умный и самый целомудренный жест спектакля.)

Осталась щель, полоска медового света из-под глухой двери-ставни.

Под окном спит Караульщик в замурзанном ватнике и ушанке.

Вот и финал. «Старый альбом» пролистан и бережно закрыт.

Несомненно — рукой прямого и кровного потомка.

Елена Дьякова, газета «Новая Газета»

Четвертая стена, пятая стена

Четвертая стена, пятая стена
«Дядя Ваня» на сцене МХАТа имени Чехова

«Дядя Ваня», премьеру которого сыграли в рамках продолжающегося в Москве фестиваля «Черешневый лес» на основной сцене чеховского МХАТа, по неведомым причинам «прописан» в афише Театра п/р Олега Табакова. В трех главных ролях заняты актеры МХАТа имени Чехова, Соню играет Ирина Пегова, актриса «Мастерской Петра Фоменко», а во мхатовском «Вишневом саде» — в порядке взаимообмена, надо полагать, — широко представлены актеры «Табакерки». Вероятно, на то были веские причины у продюсера обоих спектаклей Олега Табакова. Вот уж кто знает толк в том, о чем говорит в «Дяде Ване» его герой, отставной профессор Серебряков: «Надо, господа, дело делать! Надо дело делать!» В спектакле, который поставил Миндаугас Карбаускис, нет ни иронии, традиционной в изображении Серебрякова, ни прежней однозначности в толковании Ивана Петровича Войницкого, из которого мог выйти Ницше и Шопенгауэр.

Необходимое пояснение: постановщиком спектакля нельзя назвать одного Карбаускиса, поскольку решение спектакля — вся его пластика, эффектные ходы и некоторые просчеты — заложены в сценографии Олега Шейнциса и его ученика Алексея Кондратьева. Четвертым соавтором становится художник по свету Дамир Исмагилов.

На сцене, во всю ширину и высоту, — стена, вернее, две стены. Дом — не старый, а новый, из свежих досок, огромный, нечеловеческих размеров. Наталья Журавлева, которая играет старую няню Марину, появляясь первой, на его фоне смотрится крохоткой. Первая стена — внешняя, вся из окон, которые то распахивают настежь, то, будто поеживаясь и замерзая, закрывают одно за другим. Вторая — внутренняя, там, на веранде и в комнатах, — стол с самоваром, буфет, которые в отличие от досок старинные, с жизненным опытом. Жизнь в таком доме — у всех на виду, каждое окно — своего рода экран или кадр, в котором запечатлены герои «деревенской жизни», хотя Карбаускис предпринимает усилия, чтобы убрать из пьесы членение на сцены, представить жизнь в последовательности и непрерывности (чему Чехов сопротивляется — ему важно, что между сценами проходит время, в котором кто-то должен прийти в себя, а кто-то, напротив, из себя выходит).

Окно можно открыть, а можно — заново запереть. Когда окна открывают и закрывают по третьему разу, это начинает надоедать. В спектакле вообще много лишних жестов и лишней игры с вещами и самих вещей: то вдруг, в ночном свидании Астрова с Соней, начинается немотивированное движение буфета; в сцене созванного Серебряковым собрания — ненужная пантомима со стульями… При этом выбрасываются какие-то слова. Нет, к примеру, знаменитого монолога Астрова. Астров (Дмитрий Назаров) успевает сказать только: «В человеке должно быть все?». И - закрывает окно, «накрывая» речь дополнительным гулом (если бы это был «Вишневый сад», можно было бы вообразить, что это звук лопнувшей струны). Режиссер как будто стесняется знаменитости чеховского текста и решительно выводит за скобки, благо сценографическая конструкция такую возможность дает. Астров в исполнении Назарова — просто чудак с глупыми усами, как сам говорит о себе в начальной сцене. Невозможно поверить в то, что такой Астров может вызвать хоть какое-то ответное чувство в Елене Андреевне (Марина Зудина). А у Чехова — вызывает, и Елена Андреевна ничего не может поделать с этой нежданно-негаданной страстью.

В спектакле Карбаускиса и дядя Ваня (Борис Плотников) теряет привычную прелесть и не вызывает привычного же сочувствия (у Плотникова выходит скорее герой Достоевского, чем Чехова). Он часами лежит в гамаке, кутается в ватный халат (что естественнее было бы для нездорового Серебрякова). Черты какой-то хвори во всем его облике, болезненно нервный, он не имеет ни малейшего шанса на женское внимание. Жалость Сони — единственное, чего достоин он. Ничего трагического в его фигуре, а в словах «Пропала жизнь!» естественнее услышать мелодраматический надрыв. К слову, Марья Васильевна, маман (Ольга Барнет), стареющая, но не старая эмансипе, — фигура в этом спектакле замечательная (чего стоит сцена, в которой она безуспешно пытается своей тростью «приручить» гамак).

Самый положительный герой спектакля — конечно, Серебряков (а более всего достойна сочувствия — Соня, живая, деревенская девушка, невнимание к которой кажется противоестественным). Нестарый, он многое может себе позволить (и как Серебряков, и как Табаков, который вольно обращается с чеховским текстом и, выходя на сцену, делает реверанс в сторону фестиваля-«соучредителя»: «Чудесные виды. И черешня отменная!»). Табаков играет более не искусствоведа, которых вокруг него много и было, с кого лепить образ, хоть положительный, хоть отрицательный, — скорее, бывшего партработника (такой мог читать курс марксистско-ленинской эстетики). Может, в искусстве он не разбирается, зато к новым экономическим условиям приноровился. В нем деловая хватка соединяется с человеческим обаянием (опять-таки присущим не одному только Серебрякову, но всем, кого когда-либо играл Табаков). Когда же он бодрячком носится по сцене, скрываясь от преследующего его Войницкого, видно, что он еще фору даст всем, кто по возрасту и «затеям» должен быть моложе и бодрее.

Короче говоря, жалко не дядю Ваню, который скорее всего никогда не увидит небо в алмазах, а Серебрякова: и сама пьеса вышла о том, что здравые мысли в России никто и никогда не слышит. 

Григорий Заславский, газета «Независимая газета» 

Люди в склепе

Люди в склепе
«Дядя Ваня» А. Чехова. Театр под руководством Олега Табакова

«Дядя Ваня», представленный Табакеркой, но разыгранный в чеховском МХАТе, стал вторым театральным событием Открытого фестиваля искусств «Черешневый лес». И новой работой одного из лидеров молодой режиссуры Миндаугаса Карбаускиса. Принципиально новой именно для него, поскольку режиссер чаще пребывает в статусе первооткрывателя неизвестных в России пьес столь же малознакомых широкой публике авторов — Хюрлимана, Бернхардта, Уайлдера. Опыт общения с русской классикой у него пока скромен (студенческая работа по пушкинской «Русалке» и гоголевские «Старосветские помещики» во МХАТе). Браться за хрестоматийнейшего «Дядю Ваню» — затея, конечно, рискованная, хотя и вписывается в общий контекст внезапно вспыхнувшего влечения новой российской режиссуры к нестареющей классике. Так, в этом сезоне Кирилл Серебренников уже осчастливил нас горьковскими «Мещанами», а Нина Чусова — «Грозой» Островского. Впрочем, Карбаускис ни с кем не соревнуется, а его постановочные задумки, к счастью, мало связаны с авангардистскими потугами вывернуться наизнанку, но не выпасть с корабля современности.

И все-таки — Чехов, «Дядя Ваня», мхатовская сцена. Эдакая неразрывная триада (хотя стоит еще раз повториться, что формально спектакль идет под брендом Табакерки). Тут не то что ставить, перо в руки брать страшно, потому как за век с лишним столько всего было. Какие еще слова, какие приемы изобрести, какие акценты переиначить? Как там сам дядя Ваня (по другому, правда, поводу) говорит: умным уже известно, а для глупых неинтересно. Оказывается, не все известно, еще интересно. Сквозь какое зеркало Карбаускис, человек тридцати двух лет, генетически не обремененный извечной русской хандрой, разглядит чеховских персонажей? Хотя изначально ясно, что сентиментального надрыва ждать не надо, но есть надежда жесткого, незамыленного, молодого взгляда на давно знакомую ситуацию. И куда деваться от мощного мхатовско-актерского пиетета перед вожделенными героями, от сострадания и сантимента, которых и под пытками не отнять? Наверное, в биографии Карбаускиса «Дядя Ваня» — самый сложный спектакль. Наверное, эта сшибка взглядов и интересов все же существовала, потому что спектакль вышел не столь цельным и органичным, как это обычно бывало у режиссера. Его атмосфера переменчива, его ритмы все время сбиваются, эмоции скачут от трагедийных ноток до мелодраматической слезливости, от свежести «первого чтения» до набившей оскомину хрестоматийности.

Тут есть свои минусы и плюсы, которые порой парадоксально трансформируются друг в друга и высекают главное: живое действие, не упертое в железобетонную «концепцию». Хотя четкость последней не помешала бы, если речь идет о Карбаускисе. Но театр — дело сложное, порой амбициозное. В нынешнем «Дяде Ване» есть пространство для роста, маневры для неожиданных поворотов. Его небезынтересно будет увидеть пару-тройку месяцев спустя. Согласитесь, подобное желание провоцирует далеко не каждое действо. В постановке Карбаускиса нет ничего авангардистского, и в то же время она приподнята над «бытом». Людей вполне реальных словно видишь не лицом к лицу, а на пресловутом расстоянье или в застеколье. Значит, «свободен» и зритель, который вправе делать и собственные выводы.

Эта чеховская пьеса обычно играется на пленэре, на земле. Какие немыслимые природные красоты открывала декорация Валерия Левенталя в шедшем не столь давно на этой сцене «Дяде Ване» Олега Ефремова. Сегодня не менее маститый сценограф Олег Шейнцис со своим учеником Алексеем Кондратьевым достаточно жестко и определенно отрывают персонажей от упомянутой земли, от всех этих «молодых лесов» и «березок», запирая в громадном и пустом доме-склепе, в почти безвоздушном пространстве. Жить в таком доме нельзя, зато и впрямь хорошо повеситься, причем в любую погоду. Какие десятки лет, какие комнаты — голые, свежеоструганные доски, которые готовят для новеньких гробов. Один лишь громадный буфет странным и нелепым гостем затесался в глубине. Узенькая дорожка под окнами, по которой можно пройти, крылечко. Но спускаться вряд ли стоит, есть риск поломать себе ноги или свернуть шею — тут вам не травка с цветочками, а все те же доски, но на сей раз грубые, необработанные, плохо пригнанные друг к другу.

Этот дом — не столько жилище, сколько судьба, уготованная ею клетка. Разве что решеток нет, их компенсирует отсутствие воздуха. Не зря же окна то и дело отчаянно распахиваются, а персонажи норовят выйти на крылечко, чтобы этого воздуха глотнуть. В финале, правда, появятся громадные ставни, которыми закроют всех, подобно старине Фирсу. Но до финала еще надо дожить. Финала не только театрального. То существование, которое ведут персонажи, изначально заявлено в режиме «доживания». У всех без исключения. Не спасут ни бегство Серебряковых в Харьков, ни вымученные ожидания Сони «неба в алмазах». Правда, ей единственной еще не лень и не скучно жить. Тут природа постаралась. Соня (Ирина Пегова) молода, здорова, кровь с молоком, косы до земли, влюблена опять же. Но обречена девушка не менее остальных.

С «двумя порядочными, интеллигентными людьми», по мнению доктора Астрова (Дмитрий Назаров), единственными на весь уезд, та же самая судьба-ловушка сыграла злую шутку. Впрочем, это с высоты долгих прожитых лет можно все списать на судьбу и среду, которая заела. Для Карбаускиса, возможно, в этом процессе постепенной деградации угадывается львиная доля личной вины персонажей. Поэтому и хрестоматийного сочувствия меньше. В самом начале спектакля им лень не то, чтобы заняться чем-нибудь, но просто встать. Сонный, встрепанный дядя Ваня (Борис Плотников) покачивается в гамаке. Астров и вовсе растянулся на полу, накрыв лицо газеткой. Да так и разговаривают вплоть до возвращения столичных гостей. Вряд ли этот грузный доктор — хороший лекарь и самозабвенный природолюбец. Скорее уж втихомолку, а чаще открыто пьет горькую, чтобы забыться. Вряд ли Войницкий перелистывал в последние годы Шопенгауэра с Достоевским. Незачем…

Как известно, для разжигания пожара страстей нужна спичка. «Спичка», Елена Андреевна (Марина Зудина), здесь тоже кажется слегка отсыревшей. Дама, безусловно, красивая, но внутренне уже не менее опустошенная, способная спровоцировать не вселенский конфликт на тему «Пропала жизнь!», но лишь небольшую заварушку местного масштаба. В ней не угадывается породы, она проста и обыденна, пьянеет от глотка вина и страдает переменчивостью смутных настроений. Впрочем, отсутствие аристократических заморочек ей не идет во вред. Она уже готова согрешить с Астровым, поддавшись голосу плоти. Эх, если бы не лень… А нервные философствования и признания Войницкого ее раздражают чрезмерно, как и он сам, но лишь по причине отсутствия ярко выраженного мужского начала. Ведь интеллектуально упражняться и читать стихи можно и с законным престарелым супругом Серебряковым (Олег Табаков). Он здесь почти под стать Елене Андреевне. Бывший ученый, бывший профессор, за неимением других занятий коллекционирующий пузырьки с лекарствами и сочиняющий безвоздушные прожекты вроде продажи имения. Да кто его купит-то?

В спектакле Карбаускиса, вольно или невольно выстроенном по законам чеховской драматургической логики, нет протагониста. Меж тем как постановщики этой пьесы последних лет упорно его ищут, сочиняя новые акценты, бредя поперек текста, раздавая ярлыки. Впрочем, Борис Плотников отчаянно пытается своего героя спасти и оправдать. Оно и понятно. Его роль. Быть может, вымечтанная давным-давно и уж явно не в таком ключе. Поэтому порой угадывается игра на сопротивление личностного материала. Его Войницкий мелковат, завистлив, истеричен, суетлив и безмерно навязчив. Но дождитесь момента, когда он перестанет хрестоматийно метаться, кричать, стрелять и лезть на стену. Посмотрите ему в глаза — а там все, великая драма и великое страдание, невыносимая тоска и смертная мука. Артиста ли, персонажа? Кто знает? Но то, что персонаж этот порой уходит совсем в другой спектакль, очевидно. Идет ли это на пользу конкретной постановке? Вряд ли. Хорошо ли играет Плотников? Замечательно.

Впрочем, эти трагические моменты дорогого стоят. Быть может, одна из самых сильных и страшных сцен — предфинальное возвращение оставшихся персонажей в дом-склеп. Вот, растеряв весь свой виртуозный гротеск, плетется «старая галка» Войницкая (Ольга Барнет). На нее смотришь глазами дяди Вани — Плотникова, угнездившегося у окна, и ощущаешь ужас этого «последнего прохода». А вот семенит поникший, словно сдувшийся Вафля (Сергей Беляев) — и тот же все осознающий взгляд. Даже окна, кажется, заколачивать не надо, все и так понятно. Но это сознательное вхождение в смертоносный дом, казалось бы, должно настроить на более жесткий лад, потому что любое осознание приводит к определенности. Но когда дядя Ваня — Плотников вдруг некстати заплачет, а Соня — Пегова привычно-мечтательно затянет о «небе в алмазах», станет обидно, что все заканчивается так банально. Карбаускис, бесстрашно играющий с понятием смерти, сценически препарирующий и театрализующий ее (в других своих постановках), вдруг взял да и пожалел в финале своих «прошлых людей». Приотворил окошко, залил сцену утренним светом.

Впрочем, говорят, пожизненное заключение страшнее смерти.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Дом восходящего солнца

Дом восходящего солнца
«Дядя Ваня» на сцене МХАТа

Дом впечатляет и манит. Там хочется жить и предаваться неге. Под пенье птиц и шум деревьев, под урчанье сверчка и гул ночного дождя. Там никогда не кончаются лето, полуденный зной и спелая черешня. Там не кончаются водочка в графине, хлеб и сыр, мерное качание гамака, там не остывает ароматный чай в самоваре, не затихает стук молотков и ночной трещотки,которые ни в коей мере не нарушают благостного ощущения вечного покоя и обязательных алмазов на свежевымытых небесах:
Обитатели дома свято хранят его традиции. Это люди без возраста и болезней — они милы, непритязательны в быту и в отношениях друг к другу, каждый прожитый день с точностью до мелочей повторяет предыдущий, но скука никогда не омрачит их существованья, поскольку мир их наполнен любовью, они светятся изнутри как пасхальные свечи и прощают и прощаются, и начинают сызнова.

Дядя Ваня — Борис Плотников, худой, взъерошенный, восторженный большой ребенок. Наивен, доверчив и предан как домашняя ласковая собака, не знающая предательств и обид. Он, как Нина Заречная, несет свой крест и верует, понимая, что его призвание пригвождено к этому дому, к этим неструганным доскам и к этим людям. И смешным оказывается его игрушечный бунт с настоящими выстрелами, которые ни в кого не попадут и ничего не разрушат.

Доктор Астров — Дмитрий Назаров, уставший от несбывшихся надежд бывший красавец и сердцеед, тщетно пытающийся свершить еще одну любовную победу над случайно подвернувшейся провинциальной кокеткой. Ленив, подлец, но обаятелен. Целует страстно, но коротко. Опрокинет, крякнув, рюмашку, взревет и заломает девушку. Только сам не знает, зачем.

Профессор Серебряков — Олег Табаков. При кажущейся инородности абсолютно вписывается в декорацию всеобщей праздности и необязательности. Хитрая бестия, профессиональный симулянт с обостренным слухом и зрением. Насквозь каждого видит, знает цену и своей скучающей жене и своей не в меру восторженной теще и своему вечному оппоненту.Да, обманщик, да, имитатор, но с собственной совестью у него разговор короткий — Дело надо делать, господа.

Крепкий мужской треугольник, грамотно разложенный на голоса или на амплуа, совершенно неожиданно разрушает необычная исполнительница роли Сони — Ирина Пегова. Пухлая девушка-девочка с неправдоподобно длинными и тугими косами вносит в этот запрограммированный мир жизнелюбивую суету и сумятицу. Ее, Сони, очень много, она в жизнь вгрызается как в яблоко, разбрызгивая ароматный сок.И кажется, что она никогда не постареет. И страдания ее будут всегда светлы, как девичий дневник под оплаканной подушкой, и жизнь свою она проживет правильно и счастливо. Без зависти, иссушившей душу дяди Вани. Без цинизма, убившего Астрова. Без подлостей, ставших обыденностью для отца.

Когда закроются ставни и закончится пьеса, дом засветится изнутри, а потом сам свет вырвется наружу, минуя стены, обнаружив мастерство художника по свету Дамира Исмагилова и романтизм режиссера постановщика. Миндаугаса Карбаускиса.

Жаль, что в этой пасторали не нашлось места для Елены Андреевны — умницы, красавицы, роскошной женщины и пушистого хорька. Марина Зудина узнаваема и хорошо выглядит, очень правдиво скучает и мается. Большую роль с лихвой заменили собою две маленьких — Илья Ильич Телегин в ярком остроумном исполнении Сергея Беляева и маман Марья Васильевна — в откровенном гротеске Ольги Барнет.

Ксения Ларина, радиостанция «Эхо Москвы»

Дядя Ваня не догнал Олега Табакова

Дядя Ваня не догнал Олега Табакова
Пьеса Чехова из «Табакерки» — на сцене МХАТ им. Чехова

Постановка Миндаугаса Карбаускиса. В ролях: Олег Табаков, Марина Зудина, Ирина Пегова, Ольга Барнет, Борис Плотников, Дмитрий Назаров и др.

Табаков, тот самый пухленький, уютный Олег Павлович, бегает на удивление быстро, прытко, по сцене туда-сюда. За ним, пощелкивая затвором ружья, глаза блестят, зубы оскалены, — актер Борис Плотников. Это у дяди Вани Войницкого сдали нервы: он и хихикал над отставным профессором Серебряковым, одетым не по погоде (а сам в жару закутан в пальто), и уличал в никчемности (развалившись в гамаке), и пробовал ухаживать (без толку), и подглядывал за молоденькой женой профессора (Марина Зудина), у которой чуть не случился роман с доктором Астровым (Дмитрий Назаров). А теперь вот не выдержал — схватил ружье и ну палить по профессору, да мима, впустую, как и все тут, в этой их тягучей деревенской жизни.

Пьеса у Чехова такая — про неторопливое течение жизни, в которой у каждого свое место, своя роль, все расписано. А кого ни тронь — как живая рана — внутри у каждого свои страсти-мордасти, неутоленные желания. Стоит отвернуться — как чинная старушка Войницкая (Ольга Барнет) выкинет какой-нибудь фортель, подтягивая палочкой к себе гамак. Зазеваешься — и профессорская жена, слушая про страдания влюбленной Сони (замечательная Ирина Пегова), протащит ее за косу через полсцены? А заклинания — «Дело надо делать, господа!» — это у них только чтоб внутренние страсти приглушить.

Есть в этом красивом, крепком спектакле Карбаускиса еще один живой персонаж: Дом. Его свежевыструганные стены — как кожа. Он занимает большую часть сцены, персонажи заныривают в него, выныривают. Шкаф вдруг сдвигается с места, прислушиваясь к актерам. И слова Астрова о том, что в человеке все должно быть прекрасно проглатывает Дом: доктор шевелит губами за окном.

И в финале — окна закрывают огромными ставнями, в одном окне еще видно Соню, которая говорит, хотя и не очень верит, про то, что будет еще «небо в алмазах». И когда уже все, никакой надежды, Дом слепнет, — откуда-то на сцену проливается золотистый свет. Красивый, умиротворяющий, как течение той самой жизни, которая так часто кажется совсем пропащей.

Игорь Вирабов, газета «Комсомольская правда» 

Радость, которой не миновать

Радость, которой не миновать
Во МХАТЕ прошла вторая премьера фестиваля «Черешневый лес», представляющего три чеховских постановки. На предпоследнем этапе лидирует «Дядя Ваня» Миндаугаса Карбаускиса

Снова официанты, переодетые работниками — в холщовых рубахах, фартуках и фуражках, в антрактах угощают публику черешней. И Олег Павлович Табаков, выходя (как всегда, под аплодисменты) на сцену в роли Серебрякова, не упускает возможности благодушно заметить: «Чудесные виды. И черешня отменная». У Чехова про черешню не было ни слова.

«Дядю Ваню» играют во МХАТе, все основные актеры в нем МХАТовские, и, хотя Табаков, который значится продюсером постановки, представляет ее как спектакль «Табакерки», я думаю, мало кто из московских зрителей обратит внимание на такие тонкости. Посмотрим, какова будет последняя премьера «Черешневого леса» — «Вишневый сад» с Ренатой Литвиновой, который через полторы недели на той же сцене покажет Адольф Шапиро, — но пока «Дядя Ваня» Миндаугаса Карбаускиса — лучший МХАТовский спектакль последнего времени. И предпоследнего.

Есть какая-то в этой постановке гармоничная соразмерность, ясность и чистота. Есть неторопливое течение жизни рядом с залитым солнцем огромным домом из светлого дерева, где в жару натянут гамак, а из бочки с водой у дверей черпают воду, чтобы поставить цветы. На просторной веранде с высокими окнами постоянно кто-то пьет чай, читает, пишет, наигрывает на гитаре. Вечером, когда чернеют стены, за окнами загораются настольные лампы, и люди неслышно плавают за стеклом, как в аквариуме.

Ну и, конечно, стрекочут сверчки и цикады — куда во МХАТе без них?

На ступенях лежат тени, кажется, со сцены в зал дует ночной прохладой. Известно, что МХАТовский художник по свету Дамир Исмагилов — один из лучших в стране.

Только что на «Золотой маске» в Москве был додинский «Дядя Ваня». Там все были молоды, красивы, неординарны, жили тревожно и нервно — напоказ. «Дядя Ваня» Карбаускиса, что бы в нем ни происходило, — негромок и мечтателен. Для него важны двое — те, кто, собственно, и двигают эту жизнь, — Астров и — что совсем непривычно — Соня.

Астрова играет Дмитрий Назаров, только в этом сезоне пришедший во МХАТ. Обаятельный великан Назаров прежде норовил эдак встать по-мужски, ноги расставить, руками размахнуть — а тут оказался застенчив, и видно, что огромность ему какая-то лишняя. Задумчивый такой земский врач. Уберегая героя от лишнего пафоса, режиссер придумал ему замечательный кунштюк.

Когда Астров собирается рассказать Соне о том, что в человеке все должно быть прекрасно, и о вреде праздности (чего, разумеется, отечественные зрители без тошноты слышать не могут), он, закрывая окно, успевает произнести только: «В человеке все…». А потом — окно уже закрыто, мы слышим только музыку и видим, как он за стеклом шевелит губами.

Астров все время называет себя чудаком, а в чем чудачество человека, которого обычно играют герои-любовники, редко бывает понятно. Вот тут — понятно. Он бросается в любовь к Елене с такой обезоруживающей надеждой, будто и не знает, что она замужем. В этом нет цинизма — только наивная мальчишеская порывистость. Он смешной — это я с восхищением говорю.

В этом смысле Соня, которую играет Ирина Пегова (приглашенная из «Мастерской Фоменко» бывшая однокурсница Карбаускиса) — тоже очень смешная. Непосредственная до резкости, свежая, деятельная. Хлопочет, блестит глазами, ходит большими шагами, перекинув через плечи длиннющие толстые косы. Вот она села на крыльцо с вязаньем и рассказывает Елене об астровской теории лесов — тарахтит, захлебываясь, как ребенок, от восторга даже раскачивается, будто помогая себе всем телом. Она наивно хвастает равнодушной Елене достоинствами обожаемого Астрова, а тот, сидя рядом, хоть весь изнылся от смущения, из деликатности не решается девочку прервать.

В сущности, хороши все: и то важный, как номенклатурный работник, то капризный, как пенсионер, Табаков (все-таки подпускающий иногда благодарной публике интонаций кота Матроскина). И Войницкий — Борис Плотников — тоже хорош. Вот уж противоположность своему другу Астрову — классический кухонный интеллигент, едкий и язвительный. И хлопотливая старая нянька Марина (Наталья Журавлева), и нелепый приживал Телегин (Сергей Беляев), и гротескная надменная старуха Войницкая (Ольга Барнет).

Вот разве что Марина Зудина, играющая прекрасную Елену Андреевну, не много добавляет спектаклю, кроме собственной красоты и очень идущих ей платьев.

Бог знает, имел ли в виду режиссер, что мечта всех местных мужчин будет столь пошлым созданием — пустым, фальшивым и жеманным. Что с поклонниками она будет манерна и кокетлива, будто вопрос об измене для нее давно решен, и она только примеряется, с кого начать, а с падчерицей станет вести себя, как вульгарная старшая подружка, сплетница-советница, которая выведывает секреты, чтобы потом ими «торговать». Впрочем, наверное, бывает и такое.

В финале работники навешивают на окна зимние ставни, и вечером дом, который оставили Серебряков с Еленой, выглядит заколоченным и огромным. Только один ставень открыт, в глубине комнаты виден свет, там плачет совсем раскисший дядя Ваня, а Соня, сидя на подоконнике, рассказывает свой знаменитый последний монолог про небо в алмазах мечтательно и звонко. И в этом не надежда на загробное воздаяние, а детская вера в будущую радость, которой не миновать.

Дина Годер, Газета.Ru

Деревенский романс

Деревенский романс
Во МХАТе поставили «Дядю Ваню»

Недавнего фоменковского выпускника из Литвы Миндаугаса Карбаускиса уже совсем трудно назвать молодым режиссером. Ставший явным фаворитом Олега Табакова, он может свободно и сложно высказываться в малых пространствах (такими медленными, сложноустроенными, откровенно авторскими были и «Старосветские помещики», и недавнее «Когда я умирала» в «Табакерке»), но на большой сцене МХАТа он легко и, кажется, с удовольствием, играет роль традиционалиста.

Если в маленьких пространствах его режиссерские жесты откровенны, резки, вызывающе субъективны, то в большом мхатовском доме он ведет себя респектабельно и почти незаметно, как воспитанный мальчик из хорошей семьи. Когда выходит на поклоны, его почти нельзя разглядеть среди звездной и заваленной цветами мхатовской труппы, за могучей спиной ее первого комедианта.
В самом языке его нового сочинения «Дядя Ваня», в его некрикливых сценических жестах есть совсем неюношеские основательность и покой. Основательность в том, как выглядит сценическое пространство. Придуманное Олегом Шейнцисом, оно кажется вполне органичным литовскому темпераменту молодого режиссера: вместо ветшающей русской усадьбы — вполне импозантный, только что отстроенный светлый дом «от IKEA», точно семья по плану профессора уж переехала на дачу в Финляндию. Лаконизм и комфортность современного дизайна перекочевала в позапрошлый век, и только старый темного дерева буфет темнеет в глубине дома.

Огромный, основательный и спокойный, точно хозяин хутора, лежит на крыльце этого дома Астров. Дмитрий Назаров, обладатель богатырской наружности и невероятно нежной, утонченной внутренней структуры, — настоящее событие этого спектакля. Его тихая беседа с нянькой Мариной (спокойная и точная работа Натальи Журавлевой) точно камертон, интонационный ключ всего спектакля. Минималистская, исполненная печали и какой-то сухой торжественности музыка Гиедрюса Пускунигиса откликается на этот голос своими смиренными и мужественными аккордами. Старение, отсутствие личного счастья, утраченные иллюзии, попытка заглушить боль и муки совести, связанные с докторской практикой, — все есть в этом Астрове. Но ничто из этих человеческих поражений не лишило его сияния таланта. В том, как играет Астрова Назаров, видна такая свободная и талантливая человеческая личность, что ее обаянию невозможно не поддаться. Его присутствие на сцене притягивает к себе как магнит. 
Карбаускис, на удивление последователен в своем переживании времени. Оно у него пронизано каким-то не мистическим, нет, вполне обыденным, но запредельным покоем, тем смертным покоем, в котором времени больше не будет. Оттого так торжественен и устойчив большой светлый дом с верандой, с окнами, чьи рамы открыты настежь до поздней осени, пока не приходит время вешать на зиму ставни. Оттого нет ему надобности менять декорацию, и этот конструктивистский аскетизм больше говорит об устройстве времени, чем любая сценическая метафора.

Во всем строе его спектакля слышны та сдержанность, то холодноватое отсутствие всякого пафоса и сентиментальной крикливости, которые так любил Иосиф Бродский в поэзии и ландшафтах Северной Европы. Здесь не кричат даже в самой бурной сцене чеховской пьесы, когда дядя Ваня кидается с ружьем на профессора. Здесь в «пьяной» ночной сцене на астровское «Играй, Вафля!», тот (Сергей Беляев) тихо и монотонно перебирает две струны. Да и пьянство Астрова принадлежит к разряду небуйных — тихое пьянство, дарящее человеку лишь особую ясность мысли. Короткое сдержанное танцевальное па - вот и вся астровская плясовая. Эта сдержанность режиссерского шага неназойлива, мягко завернута в тихую поступь спектакля. Пожалуй, лишь однажды Карбаускис отчетливо декларирует ее. Стоя вместе с Соней у темного буфета, Астров закрывает от публики окна, и весь монолог о том, что в человеке все должно быть прекрасно, тонет в звуках музыки. Это едва ли не единственный резкий режиссерский жест на весь спектакль. Впрочем, есть еще один. Он одаривает смиренную Соню единственным мигом счастья, тихой ночной беседой с Астровым, и, чтобы сделать его — этот миг — по-настоящему волшебным, он совершает метаморфозу, которая в контексте всего аскетичного зрелища воспринимается по-настоящему сказочной: старый темный буфет начинает медленно двигаться и, приблизившись к окнам, в обрамлении оконной рамы, становится похож на алтарь. Соня взгромоздится на него, смешная, полногрудая, с двумя деревенскими косищами, и окажется рядом с Астровым, присевшим на подоконник. Они будут сидеть совсем близко, когда Астров скажет, что поздно ему менять жизнь, а Соне покажется, что это надежда на счастье.

Соню играет Ирина Пегова, и кажется, что в ней столько же теплоты, жизни и готовности все перетерпеть, как и в самом Астрове. Возможно, потому они не могут быть счастливы вместе, что слишком близки, слишком похожи друг на друга. Два живых, страстных, готовых принять жизнь, как она есть, человека. Когда смотришь, как играет Пегова, вспоминаешь, что Чехов написал не что-нибудь, а сцены из деревенской жизни. Оба они несут в себе почти «деревенское», крестьянское начало жизни, которое чуждо всем остальным обитателям усадьбы — неврастеничному, слабому дяде Ване (так его играет Борис Плотников), барственному, самодовольному и раздраженному Серебрякову (Олег Табаков) и его по-рыбьи холодной жене Елене Андреевне — Марина Зудина (кто, кроме рыбы, смог бы устоять перед напором страстного призыва Астрова?).
И не случайно, когда все уедут и Соня с дядей Ваней сядут за свои подсчеты, Астров будет стоять рядом с ними в одной оконной раме и они неожиданно покажутся почти иконописной троицей — образом мужественного приятия жизни. В финале надевают на петли ставни, закрывают постепенно все окна и работник — белокурый деревенский мальчик — садится на пол, прислонившись к стене. Наверное, чтобы отдохнуть.

Алена Карась, газета «Российская газета»

Больше жизни

Больше жизни
«Дядя Ваня» на сцене Художественного

Я вовсе не собираюсь утверждать, что спектакль, поставленный Миндаугасом Карбаускисом на Основной сцене МХАТа, войдет в историю, что он гениален и т.п. Как раз спектакли, отмеченные печатью режиссерской или актерской гениальности, сейчас чаще всего оказываются «театром не для всех» (очевиднейший пример — постановки Някрошюса). Важно сказать, что постановка, декорация, игра актеров в «Дяде Ване» содержательны и красивы. Боже мой, как много в этом спектакле придумано по делу и сделано со вкусом — с радостным и благодарным отношением к жизни. Какой замечательный ум чувствуется во всем: спокойный, не изнуряющий себя неврастенией, деловитый — да, но не чересчур, т.е. не позволяющий деловитости заслонить собою все прочее. И еще: какая замечательная и естественная любовь к крупным задачам здесь выявляется. Вот слово, которое следовало употребить первым: «Дядя Ваня» — крупная работа. Своей значительности этот спектакль не стесняется нимало: так все и задумывалось. И я уверенно предрекаю ему крупный, значительный успех.

Почему «Дядя Ваня» считается постановкой не Художественного театра, а Театра-студии п/р О. Табакова, для меня является загадкой. Играют там в основном мхатовцы, как бы ни лукавила на сей счет программка, предлагающая считать Олега Табакова (профессор Серебряков) и Марину Зудину (Елена Андреевна) «студийцами»; идти этот спектакль будет на большой мхатовской сцене, для нее он делался, и там ему самое место. Может быть, так придумано просто потому, что чеховский спектакль во МХАТе на следующей неделе выпустит Адольф Шапиро: это будет «Вишневый сад» с Ренатой Литвиновой в роли Раневской, и надо же было как-то развести премьеры. Может быть, потому, что Олег Павлович, который крепко вцепился в Карбаускиса (и правильно сделал: в новом поколении этот режиссер наиболее серьезен и вполне свободен от модных грехов корыстолюбия, самодовольства и кокетства), прочит его в главрежи чаплыгинской студии. Может быть, здесь присутствуют какие-то хитроумные отношения со спонсорами — но стоит ли думать об этом, когда есть о чем поговорить по существу.

Повторяю: перед нами большая, крупная вещь, и художественная ценность ее совмещается с гарантированным зрительским успехом. Табаков за три года выполнил оба пункта своей программы: он сделал так, чтобы в зале театра больше не было пустых мест (на «Дяде Ване» было забито все, включая галерку), и он сумел сделать так, чтобы на сцене существовало, извините за выражение, серьезное искусство. Есть с чем поздравить худрука.

Когда раздвигается занавес, публика дружно делает: «Ах!» Еще бы: когда декорации сочиняет Олег Шейнцис (здесь — в сотрудничестве с Алексеем Кондратьевым), а световую партитуру разрабатывает Дамир Исмагилов, шелест первого восторга публике обеспечен. Шейнциса было бы неверно назвать «восхитительным» театральным художником; он - художник восхищающий: сразу же переносящий в некое новое измерение жизни.

На сцене — снизу доверху — фасад деревянного усадебного дома; точнее сказать, застекленная веранда (в четвертом действии окна завесятся массивными, метра в три высотой, ставнями, и это будет как стук топоров в «Вишневом саде»). Не у задника, нет, а примерно на уровне первой кулисы. Дом вытесняет людей на авансцену; конечно, какая-то жизнь будет идти и там, за стеклами, но все главное случится здесь: перед домом, на воздухе.

Воздуха, впрочем, нет: вместо него — тягостный зной. Физически ощущаемая духота. Двое сомлевших мужчин. Один, в гамаке, окажется Иваном Войницким, или, как все его называют, дядей Ваней (Борис Плотников); второй, растянувшийся прямо на земле, точнее на деревянном настиле, — доктором Михаилом Астровым (Дмитрий Назаров). С его пробуждения и первого разговора со старой няней Войницких, принесшей Астрову стакан чаю (Наталья Журавлева) — «Кушай, батюшка. — Что-то не хочется. — Может, водочки выпьешь? — Нет. Я не каждый день водку пью…», — появляется уверенность: первый укол восхищения не обманул.

Главное, может быть, свойство пьес Чехова: они дают жизнеподобному, психологически и всячески достоверному театру особое право (тем самым накладывая обязанность): быть больше жизни. Напоминать естественной, общедоступной жизни то, о чем она старательно забывает; делать с ней то, о чем она даже не подозревает. Да, конечно: деревянная конструкция, сочиненная Шейнцисом, Кондратьевым и Исмагиловым, — это веранда усадебного дома, стоящего где-то в России и в недалеком будущем обреченного на поджог. Пьеса написана и напечатана в 1897-м, Художественный театр поставил ее в 1899-м — через двадцать лет от дома Войницких останутся головешки, и, право, проф. Серебряков не зря предлагал в 3-м действии заложить имение и купить дачу в Финляндии. Но также это мавзолей, склеп, в котором беспокоятся судьбы нескольких поколений (уже почти привидений). Начиная с постепенно выживающей из ума, но старающейся сохранять осанку вдовы тайного советника Войницкого (Ольга Барнет играет Марию Васильевну безжалостно и изящно), заканчивая бедной Соней, которой ни в труде, ни в любви никогда не будет счастья (Ирина Пегова). Талант Пеговой, прелестной, бойкой и трогательной толстушки из «Мастерской Петра Фоменко», давно привлек внимание критиков; в «Безумной из Шайо» она была чудо как хороша. В спектакле Карбаускиса актриса приработала к своим превосходным данным какую-то более глубокую, потенциально трагическую серьезность — и как она выросла!

Пегова вступила в пору зрелости и будет, смею заверить, одной из лучших актрис десятилетия — может быть, не только этого.

Вот то главное, что есть в «Дяде Ване» 2004 года: умение нефальшиво работать с правдой жизни и нести поверх нее свою особую, художественную правду, которая радует людей самим своим существованием, — о чем бы ни вели речь писатель, художник, актер, режиссер и так далее. Очень стоило бы поговорить подробно о том, как играет здесь Борис Плотников (и насколько он верит, что из дяди Вани мог бы, при благоприятных обстоятельствах, получиться Достоевский или Шопенгауэр); как Олег Табаков ведет роль Серебрякова — с излишней, на мой вкус, осторожностью; как обольстительницу Елену играет Зудина (точно и умно, с единственным замечанием: актриса ни на одну секунду не забывает о том, что она красива, и это ее очень сковывает), но - нет времени, нет места. Единственное, о чем не сказать нельзя: лучшая роль спектакля. Возможно, лучшая роль сезона. Доктор Астров — Дмитрий Назаров.

Всем знакомый добродушный богатырь, главный Дед Мороз, регулярно приезжающий на Главную елку в Кремль, ведущий кулинарных телепередач (Назарова, в отличие от очень и очень многих, телевизор опустошить не сумел), — я не могу вспомнить актера, у которого внешность былинного размаха соединялась бы с такой тонкостью душевных движений. Любовь, с которой он зовет Елену-Зудину поехать с ним в лесничество, неподдельна и абсолютна. Его печаль по поводу астровских чудачеств («Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки…») правдива так, что хоть Окуджаву пой под гитару. А правда: почему бы и нет. История доктора Астрова в исполнении Назарова — история человека, который был всячески достоин счастья и не получил его по глупой (возможно, исторической, но все равно глупой) ошибке.

Давайте восклицать, друг другом восхищаться, высокопарных слов не стоит опасаться. Я все равно опасаюсь: профессия такая. Я не могу назвать «Дядю Ваню» великим спектаклем, хотя — видит Бог! — очень этого хочу. Но я могу сказать, что этот спектакль чудесен. И что он необходим в сегодняшней жизни: посмотрите его.

Александр Соколянский, газета «Время новостей»

«Дядя Ваня» против «Чайки»

«Дядя Ваня» против «Чайки»
Бикфордов шнур из «Табакерки»

Фестиваль «Черешневый лес», финансировавший три чеховские постановки совместно со столичными театрами, после «Чайки» Кончаловского показал во МХАТе им. Чехова «Дядю Ваню» (проект «Табакерки»). Обнаружилось, что счет 0:1 в пользу последнего. И что такого отвратительного Табакова (точнее, его героя) отечественные подмостки не видели очень давно.

Эффектный огромный деревянный дом, которому уже хочется аплодировать, занял всю сцену (художники Олег Шейнцис и Алексей Кондратьев). Восемь высоких окон по фасаду, их то открывают, то закрывают, обнаруживая… невероятно мучительную тоску и скуку.

 — Я живу как в склепе, — плачущим голосом говорит профессор Серебряков (Олег Табаков) и сквозь окно, на котором пузырьки с лекарствами, смотрит в зал, где на лучших местах вплоть до амфитеатра — VIP-персоны от московского бизнеса, театральной богемы… Способны ли они понять то, о чем писал Чехов в позапрошлом веке? О том, как провинциальная мелкомасштабная жизнь заедает и убивает человека благородного или просто с доброй душой и светлыми помыслами.

 — Неблагополучно в этом доме, — повторяет несколько раз молодая жена профессора Елена (Марина Зудина).

Неблагополучие за струганными досками и высокими окнами — вот, пожалуй, что главное вынес на сцену молодой режиссер Миндаугас Карбаускис. То, что нельзя потрогать руками, но что делает жизнь невыносимой, он попытался соткать прежде всего из музыки. И только звуки, похожие на унылую капель (Гиедрюс Пускунигис), от пьяно переходят в форте. Но что так звучит поэтично, на самом деле затормаживает темп игры, который был явно посажен вначале. Но несет назревающий взрыв в благородном семействе.

Поначалу даже кажется, что режиссер не вмешивается в действие, не оживляет его современными приемами. Кажется, что он желает сохранить чистоту классической постановки в духе старого доброго театра. И вдруг легкий живописный намек: в окне две грации — тонкая, в кружевных платьях Елена Андреевна и плотная, с большой грудью и двумя длинными косами Соня (Ирина Пегова), безвкусно и невзрачно одетая. А чуть раньше — еще один живописный прием, на этот раз дуэт — доктор Астров (Дмитрий Назаров) и Соня. Причем на фразе, ставшей слоганом: «В человеке все должно быть прекрасно», — доктор закрывает створки, а развитие тезиса насчет прекрасного уже идет беззвучно за стеклом.

Бикфордов шнур по воле литовца тлеет медленно, но взрыв производит страшный и комичный одновременно. Тихий и сдержанный до того дядя Ваня (Борис Плотников) в приступе бешенства пытается из двустволки пристрелить Серебрякова. Перепуганный насмерть профессор носится по сцене, как трусливый мальчишка, осознавший, что будут бить за дело. Причем этот забег довольно крупного Табакова — та уникальная пластическая краска, которая выдает характер лучше всяких слов.

Тут следует сказать, что такого отвратительного Табакова, точнее его героя, отечественные подмостки давно не видели. Просвещенного циника, а проще сказать — подлеца, он сыграл очень тонко, обаятельно и даже трогательно. С одной стороны — пузыречки с лекарствами, подагра и любовь к искусству, с другой — бездушие, эгоизм… Безусловно, это лучшая работа артиста за последние годы.

«Дядю Ваню» играют силами сборной аж трех театров — МХАТа, собственно «Табакерки» и «Мастерской Петра Фоменко». Блестящая Соня в исполнении Ирины Пеговой — чистота с детской наивностью и прямодушием. Трогательный в своей беспомощности и запойности Вафля (Сергей Беляев). Самая молчаливая роль у Ольги Барнет (Войницкая), но именно ее сцены заканчиваются аплодисментами. Дмитрий Назаров в роли доктора Астрова любопытен, но больше производит впечатление мастера, который пытается усмирить свою роскошную характерную стихийность ради героического начала. Марина Зудина в этом сезоне, кажется, вполне успешно переходит на амплуа героинь. И, наконец, нянька Марина — Наталья Журавлева — камертон сценической правды всей компании. И все-таки благодаря Борису Плотникову понятно, почему чеховская пьеса называется «Дядя Ваня», хотя он у автора все больше в тени. Тонкий рисунок мощной роли.

Финальная сцена — апогей живописных изысканий Карбаускиса. Окно. Притворена одна створка. Соня, положив голову на руки, говорит дяде Ване, который не виден, про небо в алмазах, про песни ангелов, лучшую жизнь и про то, что «мы отдохнем». Грандиозный художник Дамир Исмагилов так выставил свет, что сцена эта тонет в золоте, как на полотнах фламандцев. Финал решает Пегова — ее странный голос, манера говорить — и музыка. Впервые за весь спектакль капельная унылость перерастает в свет, который растет и набирает.

Марина Райкина, газета «Московский комсомолец»