Февраль
-
-
Фемида нашла Сергея Безрукова
Фемида нашла Сергея Безрукова
Юристы наградили актера за роль участкового Кравцова
После выхода в «Комсомолке» репортажа «Кому Сергей Безруков сдал дежурство
по «Участку», члены Московского клуба юристов пригласили нас на церемонию
вручения премии «Фемида». Мы уже заранее знали, что в номинации «Киногерой»
победителем стал Сергей Безруков. Кстати, до него «Фемиду» в разные годы
получали Алексей Петренко, а также доблестная четверка «ментов» — Нилов, Селин,
Половцев и Трухин из сериала «Улица разбитых фонарей».
В фойе театра «Новая опера» Сергей Безруков появился при полном параде и с
красавицей супругой Ириной. Слегка робея, к актеру подошли студенты юрфака и поинтересовались:
— Скажите, а вы здесь как «бригадир» или как участковый?
Слава Богу, что наши актеры еще пока доступны. Видели бы вы невероятно активных
секьюрити другого лауреата премии — полномочного представителя Президента РФ в
Приволжском округе Сергея Кириенко — не подступись!
Первым статуэтку Фемиды получил мэр Москвы Юрий Лужков за вклад в
законотворчество и развитие столицы. Помимо высоких государственных лиц и
титулованных юристов, был награжден скромный капитан милиции из Оренбургской
области Сергей Максютов, который обезоружил опасного преступника одним прицельным
выстрелом — точно в пистолет бандита, когда тот, отстреливаясь, пытался
скрыться от погони.
«Фемиду» Безрукову вручал, радостно улыбаясь, заместитель начальника главного
управления охраны общественного порядка МВД Владимир Голубовский:
— Очень приятно видеть красивого грамотного юриста. Не так много таких героев,
как Кравцов!
— Меня помиловали, — вставил реплику Безруков (видимо, имел в виду «авторитета»
Сашу Белого из «Бригады»).
— Если вам надоест в кино, — продолжил Голубовский, — приходите к нам в
участковые.
— Рад стараться.
В добрых традициях Голливуда Безруков в первую очередь поблагодарил «родного
батяню», который был тут же в зале:
— Если бы он, приехав поступать в Свердловск на юрфак, не провалился, я бы стал
юристом. А так я пошел по его стопам и стал актером. Я рад, что роль Кравцова
нашла отклик не только в сердцах зрителей, но и юристов.
Первой с наградой Сергея поздравила супруга Ирина, а потом уже журналисты «Комсомолки».
На вопрос, есть ли правда в сериале о Кравцове, он ответил:
— Такие участковые есть, я в это верю.
И супруги быстро со всеми раскланялись. В День влюбленных им хотелось
наконец-то уединиться. Мэр Москвы, получив сообщение о трагедии в аквапарке,
тут же умчался на место происшествия.
«Комсомольская правда»
Когда я умирала
Когда я умирала
Актер Александр Яценко вносит на сцену длиннющую тряпку. Хрясь
ею об пол — брызги веером. «Это что? — говорит ему Полина
Медведева. — Кабан? Где поймал?» — «Под мостом», — отвечает он,
и понятно, что он — маленький мальчик, а тряпка — рыба,
ростом почти с мальчика. Сейчас он пойдет чистить эту рыбу, пройдет
немного времени — и умрет его мать, он повредится умом
и отправится с отцом и братьями хоронить мать, Адди Бандрен,
на ее родину в Джефферсон. В этом затянувшемся путешествии
на кладбище тело Адди тонуло в реке, горело, воняло —
да так, что повозку сопровождала стая грифов; ее сбрендивший
от горя младший сын просверлил гроб, чтоб маме было чем дышать,
и вместе с гробом просверлил мамино лицо; старший сын, тот, который
этот гроб и сколотил своими руками, сломал ногу и ехал всю дорогу
лежа на гробу. Эта почти анекдотическая, но тяжелая до одури
роуд-стори и составляет сюжет фолкнеровского романа, датированного 1930
годом и последовавшего за «Шумом и яростью». Когда-то Сергей
Женовач поставил «Шум и ярость» в ГИТИСе со студентами Петра
Фоменко, там темные паузы раскадровывали спектакль на эпизоды, каждый
из которых был уроком по мастерству переложения густой и вязкой
прозы на язык театра. Литовец Миндаугас Карбаускис — тоже ученик
Фоменко, но из другого поколения, и тех уроков, кажется,
не видел, но ему хватило и других уроков мастерской, причем
факультативно он прошел еще и школу своего земляка Някрошюса. Это
было очевидно, когда он ставил на маленькой сцене МХАТа
«Старосветских помещиков» и из ничего на пустой сцене ткалась
полнокровная, но постепенно истончающаяся жизнь. Это было, когда
он выпустил в подвале Табакова на Чаплыгина «Долгий
рождественский обед» и ему с актерами хватило только двери
и стола, чтобы выразить ощущение времени. Время, существование, но по преимуществу
смерть (у него, говоря фолкнеровскими словами, «любовь к смерти») —
философские категории, на определение которых умные дяди тратят тонны
букв, в немногословных спектаклях Карбаускиса приобретают плотное,
осязаемое измерение. Легко описать, как изображают рыбу, как старые
напольные часы кладут на пол и получается гроб. Как крутит смешную
мельничку мальчик, извлекая из нее звук едущей брички и топающих
в пыли буйволов. Но описать, как Карбаускис изображает воображаемое,
абстрактное — потратить буквы даром и ничего не объяснить. Между
тем оно невероятно ощутимо. Сутулый мешковатый Анс (Сергей Беляев), что уперто
тащит гроб на кладбище за тридевять земель, потому что так хотела
покойная, — в нем нет жизни. А в Евдокии Германовой,
помершей Адди, которая является то мычащей коровой, которую
надо бы подоить, то слоняется по сцене с намертво
прилипшей к чепцу гробовой подушкой, — в ней жизнь; именно
в ней, которая говорит, между прочим, что «смысл жизни — готовиться
к тому, чтобы быть мертвым». И еще говорит, будто грех, любовь, страх —
это пустые звуки, которыми никогда не грешившие, не любившие,
не страшившиеся люди обозначают то, чего они никогда не знали.
Карбаускис тоже предпочитает звонкому слову шорох соломы в подушке, когда
на нее укладывается прозрачная Германова, визг пилы, хлопок мокрой мужской
рубахи, когда ее встряхивает Медведева, вывешивая на просушку;
и тут он более чем красноречив. На моей памяти такое
случается впервые: молодой парень выбирается из гитисовских пеленок
не только умея говорить, но главное — имея что сказать.
Елена Ковальская, журнал «Афиша»
Смертный путь из грязи в князи
Смертный путь из грязи в князи
Уильям Фолкнер. «Когда я умирала». Режиссер — Миндаугас Карбаускис,
Театр-студия О.П. Табакова
В центре
сцены — напольные часы. Узкий ящик с белым кругом циферблата напоминает
саркофаг с маской покойного на крышке. Часы резко наклонены: здесь хоронят
эпоху и человеческую породу. Оттого-то и циферблат набекрень.
…1930 год. Великая Депрессия. Роман «As I Lay Dying» — один из первых в эпосе Фолкнера о хлопковых полях, болотах и фермах Йокнапатофы. В 59 монологах покойница Адди Бандрен, вдовец Анс, пятеро их детей излагают историю последнего пути Адди — в домодельном гробу, «на своих мулах», за двадцать миль от дома, на кладбище города Джефферсона.
Анс (Сергей Беляев) обещал похоронить
жену возле ее родных. И ежели не держать слово, данное покойнице, — что ж это
станется на свете?
Пересекая разлив Миссисипи (точно
Стикс, на котором сорвало переправы), упрямые Бандрены топят своих мулов.
Теряют гроб. Выносят тело матери из воды и из огня. Закладывают имущество
ростовщику, потому как одолжить мулов «за так» у соседа честному человеку
стыдно. Один из сыновей так мужественен, что, не жалуясь, едет в тележке без
рессор со сломанной ногой: дело доходит до гангрены.
Но, ежели сыну не хоронить мать, —
что ж тогда станется на свете?
Упорный, домотканый, шероховатый,
изработанный до железных жил мир Йокнапатофы почти страшен здесь. И страшно
притягателен.
Здесь пятнадцать лет копят десять
долларов на зубной протез. Здесь дорожат каждым яйцом, гвоздем, лоскутом. Здесь
зовут доктора (который тоже денег стоит) лишь на восьмой день агонии жены и
матери.
Но здесь не просят в долг и не
одолжаются. Здесь рассчитывают лишь на себя, свой инструмент, своих сыновей и
мулов, «свою заботу и свой урон». Здесь помнят с точностью до цента, во что
обошелся тыквенный пирог, — но сажают за стол пятерых незнакомых проезжих.
Катехизис труда, опрятности, бережливости, надежды и страха Божия озвучен со сцены пуританкой Корой Талл (Полина Медведева). Прямая, как струна, умытая до стародевической чистоты Кора — воинствующая протестантская душа Йокнапатофы. Ее круглые стальные очки сверкают, как архангельский меч. Белый воротник тверд, как рыцарские латы. Плеск половой тряпки, которую Кора неустанно полощет, грозен, как шум разлива Миссисипи.
«…И живут здесь эти чудаки сами по себе, зарылись в глуши, когда по всей земле горят красивые неоновые огни, светят и днем, и ночью, и повсюду шальные деньги, так и сыпятся, хватай помаленьку каждый… через АРСы, АОРы и десяток других сокращенных способов не работать.
…Мы сделались бесхребетными — решили, видно, что человеку хребет уже без надобности, иметь хребет — вроде бы старомодно. Но канавка-то, где он был, еще осталась… и когда-нибудь мы вставим его обратно. Не скажу вам, когда именно и какая встряска понадобится, чтобы нас снова на него нацепить, — но когда-нибудь это будет», — говорят «городские», процветающие герои Фолкнера о фермерах Йокнапатофы.
«Хребет» Йокнапатофы старомоден, тяжел, неудобен в носке, точно ярмо. Адди (Евдокия Германова) почти без слов играет насмешливого духа, освобожденного смертью от каторжных фермерских добродетелей.
При жизни она почиталась семижильной (здесь все почитаются семижильными, как же иначе?). Теперь злая усмешка эльфа озаряет лицо Адди, бестелесно скользящей меж квашней и корытом…
«Когда я умирала» — шестая работа режиссера. Она явно продолжает внутреннюю тему двух более ранних его премьер. («Долгий рождественский обед» Уайльдера («Табакерка») — первая воскрешенная на сцене Карбаускисом история честной и упрямой протестантской семьи. «Старосветские помещики» (МХАТ), где Полина Медведева сыграла Пульхерию Ивановну, — самый глубокий, тщательно и причудливо выстроенный его спектакль.
Все три — точно этюды к некоему будущему эпосу. Так же упорно, как Таллы и Бандрены мотыжат землю под хлопок, Карбаускис возделывает свое сценическое поле. Его мера времени — протяженная, рассчитанная на медленную многолетнюю мысль.
Мысль весьма старомодная: о хребте человека. О пустующей «канавке», которая еще не изгладилась в сознании утонченного и гибкого потомства. О зябком чувстве пустоты, утере центра тяжести. О том, какие встряски понадобятся, чтобы вернуть твердую кирасу костяка предков…
Три лучших его спектакля объединяет тема семьи. Тонкая игра мира мертвых предков с миром живых. Обязательные промельки сияющей, отмытой и накрахмаленной белизны фамильных скатертей, тарелок, чепцов. Ярмо и крест, взваленные героями на себя. Двойное бессмертие души и семьи, искупающее и осмысляющее труд и лишения каждого дня. Катехизис родового долга и упорного труда, усилий оттереть ткань, фаянс, дом, жизнь потомства — до сияющей белизны.
Но белизна, бессловесный иероглиф
идеала, в спектаклях Карбаускиса всегда тускнеет, изнашивается, погибает,
поглощенная временем, топкой глиной, сонной стихией бесхребетности и
безответственности, неоновыми огнями дороги в город Джефферсон.
Елена
Дькова, газета «Новая газета»
Когда Безруков играл смерть Пушкина, киношники рыдали
Когда Безруков играл смерть Пушкина, киношники рыдали
Наталья Бондарчук снимает 37-серийный фильм о поэте. Александра Сергеевича играют три актера
Накануне годовщины гибели Пушкина в Пскове, на Пушкинском
фестивале, прошла премьера нескольких серий 37-серийного телефильма «Одна
любовь души моей» с Сергеем Безруковым в роли великого поэта. Сразу по
окончании показа мы встретились с режиссером фильма Натальей Бондарчук.
Роль
«бригадира» противна его натуре
— Наталья Сергеевна, в
фильме 37 серий — ровно столько, сколько прожил Пушкин.
— Именно так. Работа над сериалом идет уже более пяти лет. Только
что отсняли материал для пятой серии о том, как умирал Пушкин. Съемки проводили
в Петербурге, в доме на Мойке, 12. На два с половиной дня нашей творческой
группе был предоставлен кабинет Пушкина. Именно в эти последние дни января в
1837 году поэт умирал здесь.
— Понятно, почему вы выбрали на
роль Пушкина Сергея Безрукова — эта его роль в театре очень известна. Но все же
после «Бригады»...
— После этой роли бандита (на мой взгляд, противной его натуре) и
даже после образа положительного милиционера в нашем фильме Безруков наконец-то
может заявить о себе, потому что он — необыкновенно талантливый человек. Мы
были потрясены тем, как Сергей вживается в роль. Он умирал на наших глазах на
Мойке. Он падал от боли с кровати. Он так кричал от переживаемой им смертной
муки, что было страшно всем — съемочной группе и даже тем, кто находился в этот
момент на другом этаже дома. Мы подумали: как хорошо, что Наталья Николаевна не
слышала предсмертных криков Пушкина... Не было ни одного сухого лица! Впрочем,
Пушкина играет не только Сергей Безруков. У нас в фильме три Пушкина...
— Почему?
— Мальчика, будущего поэта, влюбленного в императрицу и ворующего
яблоки из сада императора, сыграл Юрий Тарасов — необыкновенно светлый,
лучезарный. Он танцует с императрицей Елизаветой Алексеевной. Ее роль исполняет
замечательная балерина Илзе Лиепа. Третий наш Пушкин — замечательно тонкий,
вдумчивый Игорь Днестрянский. Он играет поэта в среднем возрасте. Пушкин
многогранен в своей гениальности, и любой, даже самый замечательный актер не
передаст всего. Впрочем, это не мое открытие: в знаменитом спектакле Любимова сколько
было Пушкиных? Восемь, кажется?
Лановой,
став Карамзиным, радовался по-мальчишески
— В работе над фильмом заняты замечательные артисты. Роль философа XVIII
века Григория Сковороды играет Богдан Ступка. Муж моей героини Марии Волконской
— Станислав Любшин. Историка Карамзина играет Василий Лановой. Роль небольшая,
эпизод, но Василий Семенович признался мне, что всегда мечтал сыграть
Карамзина, и, посмотрев отснятый материал, радовался, как мальчишка: «Правда,
похож! Ну похож ведь!» В фильме заняты и мои дети. Дочь играет молодую Нелли
Волконскую, а сын — младшего Раевского. Не успела сняться Любовь Соколова — я
прочила ее на роль Арины Родионовны. Умер Владимир Санников — он играл Орлова.
— Вы в работе используете опыт вашего
отца Сергея Бондарчука?
— Убеждена: фильм должен был снимать отец. Но он рано ушел из жизни.
Значит, то, что не успел сделать он, должна выполнить я.
В фильме «Звезда пленительного счастья», где я играла княгиню Волконскую,
первоначально была небольшая сцена: Пушкин провожает Марию Николаевну в Сибирь
к сосланному мужу. Эпизод вырезали, мол, «нельзя выводить великого русского
поэта в эпизоде второстепенным персонажем». В моем фильме я снова играю Марию
Волконскую. Правда, уже в своем возрасте, прошедшую ужас сибирской тюрьмы,
отправленную на поселение, потерявшую ребенка. Похоже, судьба буквально
подталкивала меня к этой работе...
Елена Максимова, «Комсомольская правда» (Псков)
Легко ли быть мертвым?
Легко ли быть мертвым?
В Театре-студии под руководством
Олега Табакова инсценировали роман Уильяма Фолкнера «Когда я умирала»
На нашем театральном горизонте режиссер Миндаугас Карбаускис появился года три назад в одной связке с молодыми, полными сил, энергии и задора Кириллом Серебренниковым, Ниной Чусовой, Ольгой Субботиной. В короткий срок они утвердились на столичной сцене, обрели известность и как-то так сразу сделались модными, или, как нынче принято говорить, культовыми. Вот только Карбаускис никак не смотрится среди них «своим парнем», держится особняком, притязаний на моду не выказывает, за количеством постановок не гонится (нынешняя премьера в «Табакерке» — шестая в его профессиональной жизни), зато не уступает в качестве. Робости начинающего в нем не было никогда, уже в первом его спектакле («Долгий рождественский обед» Торнтона Уайлдера в «Табакерке») чувствовалась уверенная рука человека, твердо знающего, что он хочет сказать, и какими средствами надо выразить эти свои мысли. В отличие от своих молодых коллег, по большей части мастеров-затейников, берущихся ставить все, что под руку попадет, Карбаускис — режиссер философского склада, с явной склонностью к трагическому размышлению. Мысль о конечности жизни, разными гранями поворачиваясь, пронизывает все его спектакли, но в фолкнеровском «Когда я умирала», может быть, впервые она явлена столь буквально и столь комично.
Роман Фолкнера написан как череда монологов — когда одно и то же событие подается с разных точек зрения. Оттого и становится то жутким, то будничным, то смешным. Это дикое, абсолютно неуместное сочетание Карбаускису удалось передать в своем спектакле. Семейство Бандренов готовится к смерти матери: больная Адди (Евдокия Германова) еще лежит, свернувшись калачиком на лавке, а ее старший сын Кэш (Алексей Усольцев) уже сколачивает гроб, и стук топора с тупой неумолимостью сопровождает ее уход в смерть. На самом деле история начинается только сейчас. Глава семейства Анс (Сергей Беляев) намеревается везти гроб с телом жены в город Джефферсон, поскольку зловредная Адди завещала похоронить себя именно там. О том, что замысел был зловредным, она сказала сама, в единственном своем монологе, само собой разумеется, уже после смерти. Да-да, покойница свободно разгуливает здесь по сцене с подушкой-думочкой, прикрепленной к чепчику, всматривается в лица, вслушивается в разговоры. Путь на кладбище долог и полон препятствий — река разлилась, мулы утонули, гроб еле спасли, один сын сломал ногу, и простодушный папаша заливает ее бетоном, другой поджигает чужой сарай, чтобы мать наконец успокоилась с миром, тело в гробу начинает смердеть, но упрямый Анс твердит, что должен выполнить обещание и доставить жену туда, куда она просила. Словом, ситуация одна другой анекдотичнее, и публика смехом на них реагирует. Кажется, сама природа уравняла здесь смерть и все эти бытовые, нелепые и жалкие подробности.
Вот говорят, от великого до смешного — один шаг, а тут и шага делать не надо, так все сплетено. Ну то есть совсем как в жизни.
Марина Зайонц, журнал «Итоги»
