Апрель
-
-
Сергей Безруков: «Современные дети умнее нас»
Сергей Безруков: «Современные дети умнее нас»
— Сергей, ваш первый опыт работы в
анимации — шведский мультфильм «Карлсон, который живет на крыше», где вы
говорили за «в меру упитанного мужчину в полном расцвете сил». «Князь Владимир»
— это новая «высота»?
— Когда мне предложили озвучить шведского «Карлсона», я подумал, что это будет
своеобразной реабилитацией перед детьми за Сашу Белого из «Бригады» (в которого
они до сих пор играют). Я с детства мечтал озвучивать мультфильмы, мне очень
нравилось, как, например, мой «шеф» — Олег Павлович Табаков — существовал в
этом жанре. Его знаменитый Кот Матроскин — это высший пилотаж. То, что я делаю
в анимации, — это ностальгия по старым советским мультфильмам, дань нашим
традициям. Мне это легко дается, потому что я пять лет работал в программе
«Куклы», где у меня были персонажи гораздо серьезнее, чем тот же «Карлсон», —
Ельцин, Жириновский, Явлинский, Зюганов… И тогда я научился не просто
«попадать» в голос персонажа, но и «ловить» его характер. Что гораздо сложнее.
А в Карлсона я вложил сразу несколько характеров — в нем было что-то от Винни
Пуха, что-то от Карлсона Василия Ливанова и немного от меня. «Князь Владимир»
мне самому просто гораздо ближе, он сделан в традициях национальной культуры, и
в его основу легли реальные исторические события. Кроме того, этот фильм создан
на высоком профессиональном уровне, в технологиях самых замечательных
американских анимационных фильмов. И если дети будут его смотреть с таким же
интересом, думаю, это будет наша победа. Ведь помимо того, что они увидят
замечательных, смешных и обаятельных персонажей, они еще и «впитают» эпоху и
культуру Руси в момент ее крещения.
— Современные аниматоры увлекаются так
называемой «заливкой», фонами. Т.е. персонажи сначала прорисовываются
графически, потом изображение сканируется и в компьютере раскрашивается.
Непосредственно «рукотворение» отходит на второй план. Нет ли в связи с этим в
«Князе Владимире» схематичности, картонности?
— Нет. У нас идет соединение: трехмерная компьютерная анимация и рукотворный
рисунок. Потому так долго и длится работа — фактически с 1997 года. Но, вы
должны согласиться, без компьютера сегодня нельзя обойтись — в жизни детей он
занял достаточно серьезное место. Хотя я остаюсь поклонником наших старых
мультфильмов, классической анимации. И останусь таковым приверженцем до конца
дней своих. Сейчас, если вы посмотрите, как сделаны мультипликационные сериалы,
что крутятся по ТВ, «Спайдермен», например, то увидите, настолько они
схематичны, условны. Или, например, «Покемоны», которые не так давно были очень
популярны, — они очень добрые вроде бы, но неживые – схематичные. Другое дело
диснеевские мультики, где смена настроений у персонажа — в секунду раз
тридцать! Они-то как раз живые и интересные, поэтому мне лично намного ближе.
— Во всем мире, чтобы детям было
понятно, о чем говорят герои, язык первоисточника намеренно упрощают, адаптируют
для мультфильма. В «Князе Владимире» это так?
— Мне не показалось, что язык упрощен. Современные дети — это, условно говоря,
совсем не дети. Они же смотрят то же, что их родители, — передачи, фильмы,
сериалы — все, что показывают по телевизору. И они уже воспринимают язык
взрослых как свой собственный, поэтому глупо было бы нам опускаться в тексте до
каких-то «бе-бе-шек» и «сюси-пуси» и пытаться так с ними разговаривать.
Совершенно очевидно, что мы бы выглядели глупо, ведь современные дети умнее и
гораздо сообразительнее, чем мы были в их возрасте.
газета «Новые известия»
Андрей Житинкин: «Мобильники я запираю в кабинете»
Андрей Житинкин: «Мобильники я запираю
в кабинете»
Имя Андрея Житинкина — это уже бренд. На его спектаклях аншлаги, даже
если они замешаны больше на скандале, чем на искусстве. Житинкин
прекрасно понимает, чего ждет зритель, отлично разбирается
в PR технологиях. Он успевает бывать на тусовках, писать
книги, следить за имиджем. И при этом неустанно выдает новые
спектакли. Что это — тренаж или кураж?
— Андрей, после ухода с поста главного режиссера Театра
на Малой Бронной вы стали просто нарасхват.
— Теперь мне не приходится думать обо всем. О том, что актер
попал в милицию или что кому-то надо срочно достать лекарство.
Я занят только своими проектами.
— Что вы делали в Бостоне?
— Я пробыл там несколько месяцев. Надо было отдать педагогические
долги: поставил там «Дядю Ваню». Удивительно, но в России Чехов
почему-то проходит мимо меня. Хотя из русской классики я больше всего
люблю Толстого и Чехова.
— Не много ли нынче Чехова ставят?
— Да, правда, вдруг начинаются полеты «Чаек». Потом пошла мода
на «Вишневые сады». А я ведь не человек мейнстрима,
я человек обочины, маргинальный. И я люблю парадоксальный взгляд
на вещи. К слову, «Дядю Ваню» я поставил как историю
о человеке, одержимом манией самоубийства. Почему он стреляет
в Серебрякова? Потому что, случайно войдя в комнату, Серебряков
застает дядю Ваню с пистолетом в руках в момент высочайшего
сосредоточения. И человек, который хотел покончить жизнь
самоубийством, машинально стреляет в помеху, в открывающуюся
скрипучую дверь.
— У вас новая работа с Гурченко?
— Я уже в третий раз работал с моей любимейшей Люсей.
Спектакль называется «Случайное счастье милиционера Пешкина». Ее партнером
выступил Сергей Шакуров, а молодую пару играют Евгения Добровольская
и Дмитрий Марьянов. Это современная притча о любви. Продюсер
спектакля Сергей Сенин — Люсин муж, который мне с удивлением сказал:
«Как странно, Андрей, Люся почему-то играет только твои спектакли. Все другие
умирают, а эти идут». «Поле битвы после победы принадлежит
мародерам» — десять лет на аншлагах. Первый московский мюзикл «Бюро
счастья» тоже идет до сих пор.
Кроме того, совсем недавно я выпустил трагикомедию «Свободная любовь»
по бродвейскому хиту Леонарда Герша. Главную роль слепого музыканта играет
Дмитрий Дюжев. Я счастлив, что встретился в этой работе с Ириной
Петровной Купченко, которая в последнее время почему-то мало играет. Она
не изменяет Театру Вахтангова. Уговорить ее сыграть на стороне
невозможно. Кроме того, она считает, что если нет хорошей роли, лучше она
ничего не будет играть.
— Только что вышел спектакль «Идеальный муж». Это не первая ваша
работа в «Табакерке»?
— Четвертая. «Психу» — десять лет, «Старому кварталу» — восемь,
«Крулю» — шесть. Я вернулся в театр, в котором
замечательная молодая актерская команда, а многие просто созданы для
Уайльда. Это и Виталий Егоров, и Ярослав Бойко, и Марьяна Шульц,
и Никита Зверев, и Ольга Красько. В эту команду мы добавили
Ирину Петровну Мирошниченко, которая играет миссис Чивли, знаменитую
политическую авантюристку. Как ни странно, тоже Ирина Петровна и тоже
поразительно мало занята.
— Уайльд кажется вам актуальным?
— А разве раньше мы что-нибудь понимали про биржевые акции, про
то, что такое парламент, слушание, зачем лоббируют какие-то законы и при
чем Аргентинский канал с липовыми акциями? Чивли вложила деньги
и прогорела, как прогорела, например, вся наша интеллигенция
в «Чаре». Я думаю, в сегодняшнем жестоком мире без женского
практицизма и хорошей доли цинизма не прожить — тебя просто
раздавят и сотрут в порошок! Это и играет Ирина Петровна.
Можно ли остаться чистым в политике
и стоит ли жертвовать карьерой ради любви — об этом «Идеальный
муж».
— И все же — служенье муз не терпит суеты.
А у вас три премьеры, две пересеклись.
— Так устроены мои мозги. Например, на репетициях Уайльда
у меня вдруг «щелкало» в голове и что-то придумывалось для
Герша. Один режиссер как-то сказал мне, что не репетирует меньше периода
беременности. А некоторые — вообще по два года. Я этого
не понимаю — ведь тогда у актеров гаснут глаза. Но вообще
впечатление, что я много ставлю, — кажущееся. Просто большинство
замыслов осуществились не сразу. Лет пять хотел поставить «Милого друга» —
и смог сделать это только с Сашей Домогаровым. Три года не мог
пробить «Нижинского». Очень долго мечтал о «Феликсе Круле». Может, поэтому
я и не ставлю в России Чехова — здесь мне интересней
брать забытые названия.
— Может, вам и не надо быть «главным»? Будете ставить что
хотите?
— Я и сам размышляю на эту тему. Я оказался примером
для других режиссеров моего поколения. Уже пару раз, когда кому-то
предлагали стать главными, они отвечали: «Нет, только худруками. Не надо
нам опыта Андрея Житинкина!» Я, конечно, не первый на Бронной.
Я был шестой. После Эфроса, Дунаева, Портного, Лазарева, Женовача.
Компания замечательная. Бронная на сегодняшний день — последний театр
Москвы, где осталась старая совковая система, когда директор нанимает главного
режиссера на кабальный контракт. Везде уже у директора контракт
с городом, в том числе у худрука. А на Малой Бронной
режиссер — как комар в зажатом кулаке директора.
— Возьмете, если предложат, не очень успешный театр?
— Смешно, что Житинкин становится МЧС!
Но я за репертуарный театр, за академический в хорошем
смысле. То есть я люблю ложи, свет, партер. Ненавижу крохотные
театры, потому что для них надо делать хэппенинги, перформансы, в конце
концов, ночных клубов полно. Мне нравится, когда зритель готовится
к театру, когда переобуваются, когда женщины в вечерних туалетах,
а мужчины подтянуты. Когда в антракте публика не бежит сразу
в буфет, а, проходя по фойе, любуется собою в зеркалах.
— Но вы подались и в писатели?
— В сборник «Плейбой московской сцены» я включил все:
и свои пьесы, и прозу, и записные книжки, и свой
поэтический перформанс, и, конечно же, актерские портреты. Многих актеров,
с которыми я работал, уже нет: Всеволода Якута, Иннокентия
Смоктуновского… Женька Дворжецкий был моим однокурсником. Борис Иванов,
моссоветовский домовой, еще был жив, когда книжка готовилась к печати.
Поскольку от театра вообще ничего не остается, пусть они останутся
хотя бы в книжке.
— Вы славитесь тем, что ладите с актрисами со сложными
характерами.
В книге целые новеллы посвящены нашим примадоннам.
— Работать мне с ними — одно
удовольствие. Сложный характер актрисы — признак высочайшей
требовательности к себе. Им хочется предстать перед зрителями
в неожиданном качестве, засверкав, как бриллиантик, иной гранью. Они такие
самоедки, что невольно начинают кого-то задевать.
— Но многие специально заводят себя перед спектаклем?
— Возбудимость актера — его профессия. Он всю жизнь
занимается расшатыванием своей нервной системы. Многие специально устраивают
такой блеф-скандальчик перед выходом на сцену, чтобы привести рецепторы
в состояние абсолютной готовности. Ведь это единственная профессия, где
плачут и смеются по заказу. Причем так, чтобы тебе верили. Мне
не очень интересны покладистые актеры: «Чего изволите, господин режиссер?»
И прежде чем пригласить артиста на роль, я наблюдаю за ним
в жизни: как он курит, пьет кофе, звонит по телефону, берет
в долг деньги, ругается с женой.
— Людмила Марковна за эти годы изменилась или все
так же жадно кидается в работу?
— Мало того, так же самоотверженно готова помочь любому
партнеру. Может научить бить чечетку. Очень смешно помогала танцевать Сергею
Каюмовичу. В конце спектакля я придумал парафраз на тему
«Джинджер и Фред». Они танцуют 12 минут! Люся играет простую бабу, жену
прапора, и почти весь спектакль ходит в костюме с толщинками.
А в финале я попросил ее вернуться в более привычный
мир Гурченко. И поэтому один номер герои появляются потрясающе одетыми:
Гурченко в белом платье, Шакуров во фраке.
— А каково новое актерское поколение?
— С точки зрения ментальности ребята, конечно,
другие. Но у тех, кто работает всерьез, отношение
к профессии настоящее. Сейчас больше соблазнов, особенно «зеленых». Но,
я вижу, поскольку в России еще нет агентов, думающих не только
о контрактах, многие молодые звезды стали очень аккуратно выбирать роли.
Они сами научились просчитывать. Заботиться об имидже — как
ты выглядишь, что ты говоришь, чем пахнешь, в чем
ты странен.
— Это не лишает индивидуальности?
— Нет, нет. Имидж только подчеркивает ее. Одна наша известная певица, которую
очень любит народ, как-то взяла и перекрасилась. И сразу пошли
половинные залы.
— Вы действительно собираетесь еще и кино снимать?
— Я хочу снимать артхаусное, фестивальное кино. Но любой
продюсер говорит: «Сними, Андрюшенька, любой сериал, а после этого будешь
делать что хочешь»? Но, может, один проект все-таки удастся запустить.
— Как при такой бурной жизни вы обходитесь без мобильника?
— Это позиция. Мне подарили несколько телефонов, один даже
с фотокамерой. Я их запираю в кабинете. У меня так
перегружены мозги, что невозможно воткнуть туда еще что-то необязательное. Мой
постоянный художник Андрей Шаров последовал моему примеру, более того —
дорогущий мобильник кинул в туалет.
— В таком случае вам приходится быть максимально пунктуальным?
— Ну, я все-таки за некоторую непредсказуемость в жизни.
Человек предсказуемый мне мало интересен.
Марина Зельцер, газета «Вечерняя Москва»
