Октябрь

• 

Оптимистическая трагедия

Оптимистическая трагедия
Новая постановка чеховского МХАТа открыла Москве

Во МХАТе им. А. Чехова состоялась премьера спектакля «Скрипка и немножко нервно» Светланы Савиной. Это из разряда тех новых пьес, которые так настойчиво ищет театр, желая отобразить жизнь как она есть.

Светлана Савина ни в каких литературных институтах не училась, в драматургических мастерских не практиковалась. Просто жила себе в далеком южном городе и работала администратором в гостинице. Написав пьесу, сумела сама передать ее Олегу Табакову. Тот пьесу прочел, и вот вам — готовый спектакль. Но обнадеживающая история о неупущенных жизненных возможностях касается автора пьесы, а не ее героев. Герои Светланы Савиной — люди совершенно другой судьбы.

В семье, о которой рассказывает пьеса, заправляет всем мать (Наталья Кочетова). Она держит в узде весь дом, своего мужа (Евгений Киндинов), который живет на кухне, и с ним никто не считается. Он ходит шаркающей походкой с опущенной головой, выглядит забитым и робким. Мать держит в узде и троих своих взрослых детей. Старший сын (Виталий Егоров), ему уже тридцать пять лет, и он тоже — тряпка, о которую вытирают ноги, несамостоятельный и подавленный. Он любит играть на скрипке, но эта его страсть матерью никогда не принималась в расчет. Она добилась, чтобы сын получил «нормальную работу», поэтому он и служит бухгалтером, хотя к своей работе относится как к каторге. Старшая дочь (Яна Колесниченко), которой двадцать пять, тоже по-своему не состоялась. Она разыгрывает перед домашними спектакль, ежедневно покупая букеты цветов и рассказывая, что ей их дарит любимый мужчина. Младшая (Юлия Шарикова) влюбилась в заезжего барабанщика (Эдуард Чекмазов), но мать заставляет ее выйти замуж за более солидного и обеспеченного Квартиранта (Дмитрий Куличков). Он поначалу кажется невесте сильным и надежным, но оказывается последним подонком, который из ревности жестоко избивает ее прямо в день свадьбы.

Проблемы этой семьи — в материнском деспотизме, в женской властности, которая лишает детей индивидуальности, не дает им принимать самостоятельные решения, обрезает крылья. Поэтому их жизни складываются катастрофически плохо. Старший сын уходит из дома, спивается и превращается в бомжа. Старшая дочь так и не находит близкого человека и остается одинокой. Младшая, бросив своего надежного и сильного мужа, возвращается к барабанщику. Но барабанщик тоже почему-то спивается. Отец попадает в психиатрическую больницу. Он, пожалуй, единственный, кто все-таки в итоге решается на самостоятельный поступок, заводит роман с очень милой, смешной и тоже одинокой бухгалтершей (Елена Лемешко) и таким образом мстит своей жене за многолетние унижения и издевательства.

По жанру эта пьеса — комедия. Поэтому, несмотря на всю безнадежность самой истории, драматизм судьбы каждого из персонажей, она не создает на сцене мрачного, надсадного зрелища. Режиссер Александр Марин ставит «нервно», но все время помнит о комедийных возможностях пьесы. Поэтому ведет ее легко, словно играючи, не избегает шаржированных эпизодов, легких карикатур, делая героев обаятельными и смешными. Актеры подхватывают тон этой мажорной комедийной игры, внося в действие разнообразие и богатство эмоций. Вообще, это спектакль скорее веселый и даже легкомысленный, чем грустный и серьезный, несмотря на всю глубину затронутой здесь темы. Эта тема — женского деспотизма — звучит здесь как предостережение и как повод для раздумий о том, как и почему люди совершают в жизни ошибки, за которые приходится расплачиваться их детям. Фатальность этих ошибок еще не говорит о фатальности самой жизни, потому что в ней возможно все. Как грустное, так и веселое, как безнадежное, так и счастливое. Вот эту игру жизненными возможностями и предлагает Александр Марин в новой комедии. 

Полина Богданова, газета «Новые известия»

Бойтесь ахейцев, дары приносящих

Бойтесь ахейцев, дары приносящих

У Евгения Гришковца сложилась головокружительная театральная карьера: от первого показа спектакля «Как я съел собаку» в фойе Театра армии на восемнадцать зрителей до авторской постановки в главном театре страны — чеховском МХАТе. 
Хотя теперь в его распоряжении оказались и актеры двух подведомственных Олегу Табакову театров, и любые сценические возможности, он остался верен своему минималистскому «игрушечному» стилю оформления («облака», бельем развешанные на веревочке, «звезды» в небе в виде лампочек в сетке и «молнии» из фольги). И в своей теме — частная жизнь и личные ощущения в контексте таких глобальных понятий, как время, вечность, война, подвиг, мужское братство и смерть. Правда, исповедальная нота «Собаки» и «Дредноутов» сменились в «Осаде» на уютную, добродушную постмодернистскую игру, «фишками» для которой послужила поэма «Илиада», легенда об Икаре, один из подвигов Геракла, песня «Надежда» и стихотворение «Жди меня».

В «Осаде» причудливом образом переплелись фирменное гришковцовское ноу-хау — косноязычие маленького человека, не способного до конца выразить свою рефлексию по отношению к этому огромному миру, и истоки культуры человечества — древнегреческая мифология. Точнее, те мифы, которые спрессовались в массовом сознании до устойчивых словосочетаний: «ахиллесова пята», «сизифов труд», «авгиевы конюшни» или «троянский конь». Мифы самым причудливым образом попадают в косноязычный пересказ болтливого ветерана (Сергей Угрюмов), который своими рассказами о славной былой осаде доказать вежливо скучающему случайному молодому собеседнику (Павел Ващилин), что, дескать, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя, богатыри — не вы. Что ни говори, а драматург-режиссер-актер и сам себе театр Евгений Гришковец остается в первую очередь филологом.

Параллельно на сцене разворачивается еще один сюжет про трех воинов-ахейцев, которые долгие годы держат осаду у стен крепости. Одному из них (Валерий Трошин) нужна победа, чтобы батя с сыном им гордились (у него, правда, дочка, но этот промах судьбы сути дела не меняет). Другой (Александр Усов), Ахиллес этакий, призывает к толерантности, уважению к оппозиции и прекращению бессмысленного кровопролития. А третий (Андрей Смоляков) между ними разрывается и так уморительно транслирует своих советников на «мирных переговорах» с осажденными, что зал стонет от хохота. Таким образом, «Илиада» изящным образом рифмуется с Чечней.
Есть еще интермедия — страдания толстого очкарика, который рисует чертежи, следит за полетом пушинок различной конфигурации, потому что ему «летать охота». Икара отрезвляют исторической справкой — впервые человеку удалось подняться в воздух в 1903 году. Есть еще живой оркестрик, именуемый в программке Высшими Силами. Есть еще одна женщина на все это мужское братство — этакая Пенелопа, ждущая своего Одиссея, которая однажды вручит взалкавшему победы воину «черную метку» — стрелу, и он обиженно и испуганно, как школьник, получивший двойку, покинет этот мир. Вот, собственно, и вся «Осада».

Евгений Гришковец никаких революций в театре не делал, не декларировал новые слова в искусстве, не сотрясал устои. Он говорил «о своем, о малом, о вечном» на языке, столь же понятном каждому, сколь и индивидуальном. И постепенно, как чеховский Тригорин, выработал себе приемы, которые даже во МХАТе применять не страшно.

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Искренность важнее профессии

Искренность важнее профессии
«Осада» Евгения Гришковца на Малой сцене МХАТа имени Чехова

Я посмотрел «Осаду» дважды, хотя все вроде бы понял с первого раза. Поверил Евгению Гришковцу, который убедительно рассказывал, как в импровизации рождался спектакль, когда в большой сюжет каждый добавлял свои маленькие сюжеты, говорил еще, что в списке авторов по справедливости следовало бы перечислить всех занятых в спектакле актеров. В программке автором назван один Евгений Гришковец. По-моему, справедливо.

Спектакли не были похожи друг на друга, но разница была не в словах, а в общем настроении, которое в первый раз не сложилось, а во второй — было и совпало. У Гришковца — точь-в-точь, как у Самойлова: война, беда, мечта и юность. И это все в него запало и очнулось теперь, на Малой сцене МХАТа имени Чехова.

В списке действующих лиц — Ветеран (Сергей Угрюмов и Виталий Хаев), Юноша (Павел Ващилин и студент школы-студии Олег Соловьев), Первый воин (Андрей Смоляков и Игорь Золотовицкий), Второй воин (Валерий Трошин), Третий воин (Александр Усов), а также Икар, Богиня, Высшие силы, они же музыканты (скрипка, флейта и барабаны).

Самое заметное текстуальное расхождение касалось речи Первого воина: Смоляков, обращаясь к осажденному городу, кричит, что положение окруженных «кастратофическое». У Золотовицкого — другие шутки. В остальном текст совпадает до междометий. 
Конечно, нужно обладать большой наглостью, чтобы затеять это самодеятельное предприятие на академической сцене Художественного театра. Чтобы выйти к публике и обаятельно предупредить, что с большой сцены будет иногда доносится музыка. Там, мол, играют «Амадея», а Моцарт писал громкую музыку. А у нас свои музыканты. Не хуже. Своих актеров Гришковец называет в программке «прекрасными и азартными», сценографию — «изящной и современной», а музыку — «чудесной, живой».

Конечно, нарочно. Случайно у Гришковца никто даже лишнее «мня» не промямлит. При этом «мня» в устах Ветерана не нуждается в пояснении, оно говорит и про жизнь, и про смерть, про прошлое и про то, что оно по всем статьям проигрывает настоящему. Что аккуратнее надо быть с людьми. И что побеждает тот, у кого сильнее дух. Это «мня» — про то, про что всегда говорил и говорит Гришковец, и о чем многословный Лермонтов написал целую поэму «Бородино»: богатыри не вы.

«Осада» — самый дорогой спектакль по Гришковцу (из имеющихся в наличии). Художник Лариса Ломакина выстроила шикарную большую песочницу. Над песочницей висит квадрат звездного неба, а за нею — портик с колоннами, дальше — волны, которые в нужный момент приходят в движение. Облака проносятся над сценой, молнии летают. С молниями связана одна из самых сильных сцен — нечто вроде этюда на тему смерти: один из воинов пишет письмо, видит молнию и воспринимает ее как знак скорой встречи с родными, а выходит, что это — знак его скорой смерти. Богиня протягивает ему стрелу, он берет ее, вертит в руках и не понимает, что значит этот подарок. А все вокруг — понимают и обнажают головы. И уходят, оставляя его одного.

Песочницы достаточно, чтобы развернуть осаду Трои, и Гришковец без особых усилий распределяет в ней мифологические подробности и героев (хватало же ему прежде тазика с водой для описания большой морской битвы!). И все, чем обычно «кичатся» легенды и мифы, приложимо к Гришковцу: и мимесис, и катарсис. 

Узнаваемы не слова, которых стесняется или в которых сомневается автор. Узнаваемы ситуации и положения: хмурый Ветеран, снисходительный Юноша, почему-то вынужденный сидеть и слушать. Он относится к Ветерану, как к сказочнику, тем более что рассказы его действительно таковы. А потом он пересказывает то же самое своими словами. Про то, как кто-то кому-то вычистил какие-то конюшни. Или кто-то кому-то помог закатить в гору камень. Каждый пересказ по новой обкатывает известный миф, оставляя один голый остов — вроде того портика, что стоит в глубине сцены, где вместо колонн — одни деревянные балки. Иными словами — испорченный телефон.

Взявшись разбирать игру актеров, поймешь, что почти каждый в отдельности играл хорошо: интеллектуал Ахилл в исполнении Александра Усова, оба первых воина — и Смоляков, и Игорь Золотовицкий. Сергей Угрюмов, игравший в «Городе» Гришковца, держится свободнее: в его игре чувствуется опыт этой петляющей речи, где слова пасуют перед чувствами и ощущением чего-то наиважнейшего. Узнаваема и невнятица солдатской речи, и состояние человека, который не может найти себя в мирной жизни и потому кутается, как в шинель, в свои боевые воспоминания. 
Невнятный лепет, сложенный из пауз и междометий, — то, что театром в полном смысле назвать нельзя. Здесь подобает употребить вездесущее «как бы», поскольку Гришковец — не столько актер и тем более не режиссер. Он человек, который говорит с людьми. Он нашел удачную середину на полпути между конферансье и священником.

Когда разговор заходит об исповеди, к которой так или иначе апеллирует любой текст Гришковца, исповеди — либо же рефлексии на тему собственного своего опыта, категория качества отпадает сама собой. Важнее поговорить об интонации, духе времени и пр. Не обязательно воевать, чтобы разделить печаль по поводу того, что «мы думали, что победим, и все будет хорошо, а не нормально». Когда говорится такое, неважная речь идет не в минус, а в плюс, потому что в таких текстах искренность важнее профессии. 

Григорий Заславский, газета «Независимая газета»

Байки из МХАТа

Байки из МХАТа
Евгений Гришковец с группой актеров сочинил для знаменитого театра «Осаду»

Новый спектакль Евгения Гришковца, сделанный не где-нибудь на коленке из воздуха и сердечной смуты, как обычно, а в самом главном театре страны, несомненно, войдет в основной репертуар и будет играться столько-то раз в месяц, как большой. Наверное, это правильно. Один мой коллега предложил дать Гришковцу звание народного артиста и тоже был, наверное, прав. Гришковец давно уже — наше все, и где ему еще ставить, как не во МХАТе. Как говорится, пора.

Для солидного театра все тут удивительно. Пьесы не было вовсе, одна только общая идея. Идея такая — продолжить начатую в «Дредноутах» военную тему. Собрались актеры, Гришковца ровесники, и начали сочинять, так сказать, сообща. Постепенно вошли во вкус, пришел азарт и полностью заполнил собой небольшое пространство Малой сцены. Актерский кураж в спектакле «Осада» очень чувствуется, и это несомненное и неотъемлемое его достоинство.

Вот, например, сидит Ветеран (Сергей Угрюмов), костюм мешковатый, вид хмурый, тон поучающий, и травит обычные ветеранские байки: вот, помню, случай был, ты слушай, давай, нос не вороти. И так он заводится, руками машет, на каждом слове спотыкается: «Ну и мы тогда, значит, вот… А эти как дали…», совсем как Гришковец. Байки слушает молодой парень (Павел Ващилин) и глаза отводит от неловкости — мало того, что у него времени нет, дела подпирают, так все ему кажется, что истории эти ветеранские он уже где-то слышал. Ну вот, например, сказку про то, как некий здоровяк взял да и вычистил одному деревенскому деду конюшни, полные дерьма. Или вот еще история про одного чудака, который зачем-то камень на гору каждый день затаскивал, а он оттуда все время падал. Правда, знакомо? Время от времени на деревянный помост выходят трое воинов с фанерными мечами и копьем, в вязаных шлемах и юбочках, ясное дело, древние греки (Андрей Смоляков, Валерий Трошин и Александр Усов). Эти ребята долго и нудно осаждают какой-то город, один из них, самый образованный и, так сказать, интеллектуальный воин предлагает помириться, но никто не знает, как это сделать. Ясно одно: все войны на земле продолжаются из-за того, что люди не могут понять друг друга.

Представлено все это весьма забавно. Морские волны из фанеры, простенькие мелодии маленького оркестрика, простодушие, доходящие до детской наивности. Это теперь стиль такой, называется «Гришковец»: выходит человек и, скромно потупившись, начинает душу изливать, косноязычно и с жестами. Теперь и жанр такой есть, весьма востребованный публикой, — Гришковец. Или исповедь, откровение души. В этом жанре весьма умело сыграна «Осада». Не придерешься. Только вот история о дредноутах, Гришковцом годом раньше рассказанная, была драматичной, а сюжет о ветеранах мировых войн, Гришковца в мраморе застолбивший, забавен, и все. Вот в чем проблема.

Марина Зайонц, журнал «Итоги»

Гришковец осадил МХАТ

Гришковец осадил МХАТ

Все происходящее в новом спектакле Художественного театра никак между собой не связано, кроме того, что придумал все это один человек. Нет ничего удивительного в том, что Евгений Гришковец появился во МХАТе имени Чехова, не существует. Кажется, нет уже такого молодого драматурга и режиссера, который бы еще не прибился к компании, оккупировавшей малую и новую сцену театра в Камергерском. И вот модный монотеатр Гришковца — прославился он тем, что непринужденно и обаятельно рассказывает собственные тексты, — докатился до Художественного (или Художественный до него, кому как больше нравится). На этот раз автор на сцене не появился: в спектакле «Осада» он выступает как драматург и постановщик. 

Тексты Гришковца всегда очень длинные и ни о чем. То есть намешано там много всего: «Осада», например, — это импровизация на тему древнегреческих мифов, там есть и Сизиф, и Геракл, но спрятаны эти персонажи в монологи некоего ветерана о том, как, скажем, косноязычный солдат по прозвищу Бубнила перекрыл реку и помог деду, местному жителю, вычистить конюшни, где «было много всего негативного». Или как солдаты на постое по пьянке вкатили на гору камень — и испортили жизнь деревенскому чудаку, который этот камень сам туда тащил. Поклонники Гришковца здесь заходятся от смеха — имеют право. Непоклонники откровенно скучают. Есть еще Икар — он время от времени деловито выходит, прилаживает крылья, становясь похожим на птеродактиля, пытается взлететь и падает. К счастью, молча. Есть три воина с мечами и в вязаных шлемах, которые ведут осаду города. Парень с сотовым телефоном, не знающий, как отделаться от болтливого ветерана. Музыканты. Богиня — солистка фольклорного ансамбля. Смешные облака, прикрепленные бельевыми прищепками. Все это никак между собой не связано, кроме того, что придумал все это один человек. Так что, если бы в середине постановки на сцену вышел Олег Табаков и встал на голову — а этот артист может все, — никто бы не удивился. Но, видно, автор не сумел его уговорить.
Чего в спектакле нет? Действия — этого у Гришковца и не бывает, театр у него такой. Нормального темпоритма — а куда торопиться? Сидят молодые актеры, импровизируют, речь узнаваемая, кажется, еще мгновение — и пойдет через слово «блин», «типа», «в натуре». На мой взгляд, нет еще повода для полноценного спектакля, который ведь не скетч, не монолог или смешная сценка, а спектакль, — но это уже дело вкуса. Если нет пьесы и действия, то все условно: для кого-то автор — король в прекрасном костюме, а для кого-то он просто голый. И не слишком возбуждает.

Чего у МХАТа не отнимешь, так это актеров. Вот и в «Осаде» — из разрозненных и неравноценных эпизодов — возникают яркие типажи: ушибленный службой ветеран —Сергей Угрюмов, воин-начальник —Андрей Смоляков и воин-интеллигент — Александр Усов. Сцены, когда воины обращаются к жителям осажденного города с предложением сдаться, и впрямь смешные, разоблачающие извечную человеческую неспособность пойти на уступки. Фатальное непонимание того, что победа, добытая кровью, — это на самом деле поражение. Так безымянные воины в комическом обличье и вытягивают на своих плечах громоздкое, на живую нитку сшитое действо, о котором сам автор без ложной скромности сказал в программке так: «Те, кто придет посмотреть нашу «Осаду» увидят прекрасных, азартных актеров, изящную современную сценографию, послушают чудесную живую музыку». Просто реклама ресторанного шоу какая-то.

У Гришковца немало поклонников, и их тоже надо понять. Нельзя в молодости не любить и не восхищаться — просто одни поколения входили в творческую жизнь с именами Чехова и Станиславского, другие — с Петрушевской и Эфросом, а нынешние — с Гришковцом и Чусовой. Жизнь в конце концов одна, и нет у них других кумиров — их действительно нет. Об этом же красноречиво говорит ситуация во МХАТе имени Чехова: две его малые сцены пестрят самыми разнообразными постановками — на несколько актеров, на несколько десятков зрителей, постановками иногда прелестными, — о чем «МН» не раз писали, — и почти всегда… необязательными, не делающими театральной погоды. Камерными, как и те сцены, на которых они идут. А где же большой стиль академического театра, заметные премьеры на большой сцене? Где те самые актерские работы, о которых «все говорят», — где ж им и быть, как не в этих стенах? Подобные вопросы теряются среди множества новых названий, которыми полна мхатовская афиша, и, конечно, к ним никакого отношения не имеет Евгении Гришковец, одинаковый всегда и везде — в ночном клубе, студенческом театре или на главной сцене страны.

Нина Агишева, газета «Московские новости»

Что тот солдат, что этот

Что тот солдат, что этот

Нет в России драматурга, с которым возились бы больше, чем с Евгением Гришковцом. Так повелось еще во времена страшного драматургического голода, но и теперь, когда молодые пьесописцы повылезали как грибы после дождя, первая любовь не заржавела. Гришковец — это счастливый Егорка из зощенковского рассказа: и мастер с ним за руку здоровается, и начальник артели мимоходом по плечу хлопает, и критики, в обычное время ядовитые, как кобры, приходят за кулисы нежно поцеловать автора после премьеры.

Принадлежа к лагерю скептиков, я очень долго полагала, что Гришковец — он вообще-то на овец. А на какого-нибудь нового Гришковца будет сам овца. Однако «Осада» меня приятно поразила. Это же не чистый поток авторского сознания, где лелеется всякая капля, даже та, которую смело можно выплеснуть за ворота. Гришковец впервые, по-моему, показал себя настоящим, в классическом смысле слова, драматургом — то есть расколупал уютный кокон собственного «я», оглянулся окрест, и душа его чужими страданиями уязвлена стала.

Стиль «милитари», спустившийся в народ с высоких подиумов, заодно форсировал и сцену, став в нынешнем сезоне театральным пред-а-порте. И там, и здесь он смотрится превосходно. Кондовый камуфляж уже не в моде — сегодня актуальны карманы на коленях шелковых брючек и кружева цвета хаки. Именно такое кружево сплел Гришковец. Получилось красиво, стильно и очень современно.

Поначалу, правда, «Осада» кажется скучноватой — в силу своей статичности. Сидят двое, друг к другу лицом, к залу профилем, и один из них — Ветеран (Сергей Угрюмов), безостановочно треплется, а другой — Юноша (Павел Ващилин), вежливо слушает. Текст Ветерана старательно стилизован под речь обычного среднерусского мужика, а когда обычный среднерусский мужик берется философствовать — это испытание не для эстетов и литературных гурманов. Тут тебе и скупая слеза, и проникновенная физия, и крепко сжатый кулак, и назидательный палец в небо. На ветеранских репликах густо паразитирует междометие «вот»: я, вот, сразу, вот, вот понял?
Вот такие вот они — простые, вот, бесхитростные мужчины. Говорят они, блин, плохо, зато, блин, долг свой исполняют хорошо.
Главный мужской долг — воевать. И чем примитивнее натура, тем легче с этой грязной, но почетной обязанностью смириться. Дед воевал, отец воевал, и я пойду и сына своего отправлю. Ну а в избытке знания, как известно, много скорби: стоит только задуматься, и сразу понимаешь, какая нелепая, глупая, противоестественная штука — война.

Площадку, заметенную сухим листопадом резаной бумаги, делят с Ветераном и Юношей трое воинов. Предположительно древнегреческих. Во всяком случае сразу всплывает в памяти «бессонница, Гомер, тугие паруса». Первый воин (Андрей Смоляков) — прямой, непоколебимый и косноязычный, как столб. Второй (Валерий Трошин) — пылкий и страстный, с гипертрофированным чувством вышеуказанного долга. А Третий (Александр Усов) — мелкий, щуплый, чересчур умный. Считается в отряде внутренней оппозицией. Патологическому чувству товарищества противопоставляет крайний индивидуализм. Тщетно пытается объяснить «ребятам», что его инакость (как любая инакость вообще) от него не зависит и ему не принадлежит. 
Все трое — в шерстяных шлемах, с деревянными кинжалами, яркие, обаятельные, очень смешные — сыграны великолепно. В «Осаде», как вы уже поняли, преобладают актеры «Табакерки». Маленький «подвал» осадил махину МХАТа, и крепость явно сдается на милость победителя.
Богиня смерти приносит стрелу и передает ее Второму воину из рук в руки, а нас вдруг остро пронзает: с этой секунды в списках живущих он уже не числится. Хотя только что бередил нам душу особенностями эпистолярной окопной лирики («чем больше я буду убивать, тем скорее я к тебе приду»), и выходил в круг, исполняя невероятно комичный танец маленьких лебедей с саблями.

После его гибели маленький пацифист все-таки склоняет своего тупого начальника к переговорам с осажденным врагом. Но учиться толерантности так же трудно, как учиться воевать. Пока что рупорная дипломатия сводится к великолепному ляпу: «Откройте ворота и на коленях — с миром — идите к нам».

Ничего — терпение, терпение и еще раз терпение. Может быть, через тысячу, через десять тысяч попыток Первый воин научится думать и разговаривать по-человечески. Главное — чтобы маленький не сдавался.

Идею терпения у Гришковца воплощает седьмой персонаж — Икар (Максим Какосов). Такой плотненький очкарик, типичный советский инженер, с расчерченными кальками и бамбуковым скелетом крыльев. Икар-то когда с обрыва сиганул? Вспомнить страшно. А первый раз человек полетел по-настоящему? В 1903 году от Рождества Христова. Терпение, терпение, терпение. И труд.
Мужики во все времена одинаковы. В каждом из них живет пацан, вечно тянущий свою чумазую лапку к оружию. Сначала к деревянному, потом к настоящему. Гришковец не берется утверждать, что это плохо. Насколько я поняла, из его спектакля следует, что у мужчины должна быть какая-то сила: воли, духа, разума. На худой конец — сила силы.

Набегают друг на друга фанерные волны, бьются лоскутные язычки пламени, на одинокой рее поднят бумажный флаг, а Ветеран травит Юноше армейские мифы про то, как стойла от навоза чистили, камень ради шутки на гору закатывали и деревянного коня под стенами противника сооружали. Молодой скептик особого энтузиазма не проявляет, не заискивает «скажите, дядя, ведь недаром?», и злится втихомолку, и жаждет поскорее слинять. Но и его проймет в конце концов эта простейшая триединая мужская истина — терпение, труд, долг. Может быть, в свое время он даже не откосит от армии. Главный военком Москвы должен направить в адрес МХАТа письменную благодарность за улучшение результатов осеннего призыва.

Елена Ямпольская, газета «Русский курьер»

Кому нужен Троянский конь?

Кому нужен Троянский конь?
Евгений Гришковец замахнулся на Древнюю Грецию

Собственно, если верить Гришковцу, он был только зачинщиком всей этой истории. То есть он задумал сделать спектакль, текст для которого напишут, а точнее, наговорят сами актеры на репетициях. Если все так и происходило, то всем им пора переквалифицироваться в драматурги, потому что получившаяся пьеса вполне тянет на пятерку с плюсом. В этом можно убедиться, посмотрев спектакль «Осада» на Малой сцене МХАТ им. Чехова.

Перед нами жесткий и одновременно очень теплый, с юмором, рассказ о войне, озвученный живой музыкой. Построен рассказ не по классической сюжетной схеме: завязка-кульминация-развязка. Это размышления о войнах вообще. И прежде всего о том, что кем бы и когда бы они ни велись, суть их всегда одна: подвиг, страх и кровь. В эти размышления очень остроумно вплетены истории о Сизифе, об авгиевых конюшнях, о троянском коне, об ахиллесовой пяте, строчки из песни про надежду и вечный спор разума и ума. Самое интересное: слова о том, что надо верить в силу разума, Гришковец со товарищи вкладывают в уста сильного Ахилла.
Все это не значит, что «Осада» — это только погружение в глубины древнегреческой мифологии. Тут все вполне современно. Ветеран (Сергей Угрюмов, Виталий Хаев) лет 25–30 сидит перед городским, выросшим в тепличных условиях мальчиком (Павел Ващилин, Олег Соловьев) и рассказывает истории из личного военного опыта. Ну, привирает, приукрашивает, конечно, а как без этого?

 — Ты вообще как живешь-то? — по-отечески интересует ветеран.

 — Да нормально, — пожимает юноша плечами.

 — Нармя-а-альна? — зло корчится ветеран. — Зря я, наверное, с конем-то этим. Мы с ребятами его строили, лезли в него, и все это для вот этого твоего «нармя-альна»?

Так, слово за слово, и обычный треп выруливает на философскую мысль о бессмысленности кровопролитий: дескать, за что сражаться-то?
Кроме ветерана и юноши есть еще первый воин (Андрей Смоляков, Игорь Золотовицкий) — по всему главный, второй (Эдуард Чекмазов, Валерий Трошин) — преданный исполнитель его приказов, и третий (Александр Усов) — интеллигентный товарищ, которого вообще непонятно каким ветром на эту войну занесло. Трио — добрая метафоричная иллюстрация к тому, что происходит в сражениях и между ними: люди убивают, гибнут сами и мечтают о том, что они будут делать, когда война закончится.

Под стать этому литературно-театральному опусу и оформление спектакля (художник — Лариса Ломакина). Все вместе декорации напоминают то ли античный корабль, то ли деревенскую избу — самое место для разговоров «за жизнь». Пол усыпан мелко порванной бумагой, и непонятно — то ли это листья, то ли пепел. Посреди установлена невысокая платформа, деревянная по краям и мягкая в середине, так что ноги героев вязнут, как в болоте.

Еще несколько интересных моментов. Во-первых, актерских составов в спектакле несколько. И не факт, что текст, который произносит один актер, будет полностью совпадать с текстом другого, играющего с ним в очередь. Во-вторых, раньше Евгений Гришковец был главным действующим лицом всех своих спектаклей. «Осада» — первое его творение, которое будет жить и без создателя. Сказать, что этот эксперимент удался, значит ничего не сказать.

Светлана Осипова, газета «Московский комсомолец»

Мифология в песочнице

Мифология в песочнице
«Осада» Евгения Гришковца во МХАТе

На Малой сцене МХАТ имени Чехова состоялась премьера спектакля «Осада». Это авторский проект Евгения Гришковца, хотя режиссером он в программке спектакля не назван. Роман Должанский считает, что постановка очень полезна для МХАТа. 

Рассказывать про этот спектакль хочется в стиле самого Евгения Гришковца, вглядываясь в слушающих, уточняя сказанное и слегка помогая жестикуляцией, — наверное, для того, чтобы компенсировать отсутствие на сцене автора. В общем, на сцене установлена деревянная песочница, перед ней — флагшток, сзади — подобие античного портика, но сделанного из дерева, и все это засыпано коричневыми опавшими листьями. Очень все симпатично выглядит, так придумала художница Лариса Ломакина. А перед песочницей сидят двое — ветеран и юноша. И вот этот ветеран очень обстоятельно, серьезно и настойчиво, хотя довольно сумбурно, рассказывает всякие истории из славного прошлого, а юноше они в тягость, он мается, реагирует невпопад, норовит поговорить по мобильному и сорваться куда-то, наверное к девушке.

Еще есть три воина, которые на сцене никак не связаны с ветераном и юношей. Воины осаждают неприятеля, причем среди них есть старший и подчиненные. Очень разные, один — такой пацифист, который вообще против войны, а другой — вроде как «настоящий мужчина», считающий первого трусом. И сначала начальник находится вроде как под влиянием второго солдата и предъявляет осажденным ультиматум, но потом вояку убивают. Причем так, что агрессора становится очень жалко: он как раз пишет жене письмо с фронта и обещает вернуться, но тут из-за кулис выходит богиня и приносит ему стрелу, и как только соратники видят эту стрелу, так сразу снимают вязаные шлемы. И потом уже начальник под влиянием другого, выжившего солдата предлагает противнику перемирие. 

Еще есть персонаж, который не говорит ни одного слова и назван в программке Икаром. Это плотный, круглолицый и очень озабоченный мужчина интеллигентного вида, который то и дело прилаживает на спину крылья и, сверившись с какими-то расчетами, готовится к взлету. Ну и каждый раз, неловко подпрыгнув с борта песочницы, он тут же приземляется рядом. Еще есть трио музыкантов, названных в списке действующих лиц высшими силами и симпатично наигрывающих всякими мелодии. 
Если бы все это происходило в другом месте, и делал бы кто-то иной, то все стали бы сразу придираться, что действия в спектакле никакого нет, одни рассказы и этюды, и что все три эти линии слишком уж отдельны друг от друга. Тут такого не скажешь, потому что есть какая-то взаимная необходимость всего, что происходит на сцене, и непафосная естественность — ну, собственно, как в спектаклях, где на сцене играет сам Евгений Гришковец. То есть каким-то образом он, не претендуя на высокую режиссуру, зарядил сцену позитивной энергией. Да, чуть было не забыл написать самое важное: в рассказах ветерана и скетчах воинов угадываются хорошо знакомые мифологические сюжеты. Ни Геракл, ни Сизиф, ни Ахилл, ни Одиссей своими именами не названы. Но и так все ясно, когда говорится про некого Бубнилу, который перегородил реку и таким образом очистил конюшню одному деду. Или про странного мужика в деревне, который упорно, изо дня в день, закатывал на гору камень, хотя у него это не выходило.

Не только мифы пересказаны своими словами. Вот вдруг узнаешь песню Анны Герман «Надежда». А на другом спектакле, может быть, возникнет еще что-то, потому что никакого текста пьесы у актеров не было и нет, рождалась «Осада» методом коллективной импровизации на заданную тему под руководством Евгения Гришковца. И вообще, есть вероятность, что вчерашняя премьера была совсем другой, чем позавчерашняя, которую видел ваш обозреватель. Ведь у спектакля два состава. В первый вечер, например, ветерана и первого воина отлично сыграли Сергей Угрюмов и Андрей Смоляков. А вчера их играли Виталий Хаев и Игорь Золотовицкий, и акценты наверняка были другими.
Как бы то ни было, мхатовская «Осада» выглядит забавно и непринужденно. В напряженном премьерном графике МХАТа, где каждый из спектаклей выполняет какую-то частную насущную задачу, «осада» смотрится непредусмотренной передышкой. Правда, сам Гришковец считает, что поставил спектакль о войне. Спорить трудно, но к этому исчерпывающе серьезному определению хочется все-таки кое-что добавить. «Осада» получилась о невозможности для людей передать друг другу жизненный опыт, о неоригинальности каждого из происходящих с нами событий. В конце концов, любая война — экстремальный способ навязать собственную мифологию другим. 

Роман Должанский, газета «Коммерсант» 

Мы еще повоюем

Мы еще повоюем
Гришковцу пора давать звание народного артиста

«Осада» Евгения Гришковца на Новой сцене МХАТ им. Чехова — вторая осенняя премьера (первой будем считать «Демона» с Олегом Меньшиковым), у которой есть шансы войти в десятку лучших спектаклей сезона, как бы сезон не сложился. В «Осаде» нет явных режиссерских просчетов, равно как и актерских провалов; все сделано толково, остроумно и учтиво; текст, игра и пространство (сценограф — Лариса Ломакина) отлично коррелируют друг с другом. Олег Табаков, который уже взвыл от экспериментов, кончающихся отменой премьеры (и в Камергерском, и на ул. Чаплыгина таковых хватало, последним стал GAGARIN WAY Грегори Берка), может вздохнуть с облегчением: «Осада» — это вещь. Классная вещь.

Ловлю себя на слове: никогда бы не сказал так о спектакле полюбившемся, запавшем в душу. В театральных работах Фоменко, Женовача, Клима, в тех моноспектаклях, которые сделали имя самому Гришковцу, отменное качество формы никогда не мыслилось основным достоинством, и не о нем хотелось говорить в первую очередь. У того же Женовача или у покинувшего свой подвал Клима оно могло быть вовсе даже не безупречным, но это не казалось важным. Своему «внутреннему эстету» (существу, иногда еще более противному, чем «внутренний цензор») легко было сказать: сиди, не рыпайся, твой номер последний и называется «отдельные замечания».

Ряд, в который я поставил имя Гришковца, конечно, не полон, но и не случаен. Здесь собраны люди, в чьих спектаклях дышала нежная Психея, и прекрасное обнаруживало себя как пленительное. «Осада» сулит много удовольствий театральному зрителю, как случайному искателю вечерней забавы, так и разборчивому знатоку: работа тонкая, работа осмысленная. Свойством пленительности она не обладает.

Действие развивается по двум параллельным линиям, как в «Мастере и Маргарите». Сюжет первый: Ветеран (Сергей Угрюмов) проводит воспитательно-патриотическую беседу с изнывающим от скуки Юношей (Павел Ващилин). Гришковец, как обычно, мастерски подключает к игре коллективную память: Ветерана они с Угрюмовым придумали такого, что с первой же минуты начинаешь улыбчиво кивать — узнаю, как же не узнать, сам помню… темный костюм, два значка на лацкане, вид хмурый, тон патетический. Твердая уверенность в том, что он-то уж знает о жизни нечто главное, и мгновенные перепады настроения: давно уже есть опаска, что это самое главное никому на хрен не нужно. Нескладные рассказы о фронтовом братстве и солдатской смекалке сменяются агрессивными атаками на слушателя: да ты ничего не понимаешь и не поймешь, вы все такие, и едите не то, и живете не так, и нет у вас ничего настоящего, и ты сам это знаешь. Знаешь ведь? Ну и молодец, что знаешь, слушай дальше, я тебе еще одну историю расскажу. Про врагов — они ведь тоже по-своему были молодцы. Или лучше про одного нашего, мы его звали Бубнило, он одному деду в деревне так здорово конюшню вычистил, такой молодец оказался!.. «Молодцов» в угрюмовских монологах штук сто, и каждый произносится с новой интонацией, — ничего не скажешь, молодец Угрюмов.

Сюжет второй: на деревянный настил (в центре стоит как мачта, к ней приделан вроде как флаг) поднимаются трое воинов: один, Главный, с копьем (Андрей Смоляков, в другом составе — Игорь Золотовицкий), двое других с короткими мечами, тоже деревянными. Поскольку Лариса Ломакина надела на них шерстяные безрукавки и шапочки, а также юбки наподобие шотландских килтов (только не клетчатые, а полосатые), сразу ясно, что это древние греки. Кроме шуток, это можно понять, даже не видя, что за спиной у воинов возвышается трехметровый акрополь, а по фанерному морю плывет картонная триера. Выясняется, что они осаждают какой-то город и теперь вышли на переговоры с осажденными. Второй воин (Валерий Трошин) тихо подсказывает, а Главный орет в медный рупор: «Ваше положение кастратофическое! Плохое, значит! Выходите с поднятыми руками, мы, может быть, пообещаем вам жизнь и частичную сохранность личного имущества!..» Воевать им давно уже не хочется, да и войны никакой нет, одно тупое сидение под стенами: проблема в том, что заключать мир они не умеют. Когда Третий воин (Александр Усов), знающий всякие умные и вежливые слова, начнет диктовать их Главному, получится отчаянная нелепица: мы пришли к вам с миром, выходите с поднятыми руками, встаньте на колени, и я перед вами лично извинюсь, если кого обидел, — ну что вам, сложно, что ли, руки поднять?.. Такой вот Агамемнон.

В финале параллельные линии, как водится, сойдутся. Те, кто знает греческие мифы хотя бы в застенчивом переводе Куна, давно уже поняли, что Бубнилу из ветеранского рассказа на самом деле звали Гераклом. Сам Ветеран неожиданно окажется Одиссеем: это он придумал, как победить врагов при помощи деревянного коня, а теперь мается: может, не надо было придумывать? Они ведь тоже молодцы были, эти осажденные.
Да, еще надо сказать, что в действие трижды, без всяких на то причин, вторгается бессловесный персонаж по имени Икар: пытается взлететь на неказистых перепончатых крыльях, плюхается наземь и уходит. На премьере Икара играл Максим Какосов (давний приятель Гришковца, бывший актер театра «Ложа»), в его исполнении невезучий летун чрезмерно напоминал мистера Пиквика. Вторым исполнителем роли значится сам Гришковец.

Он, умница, сочиняя свои истории, всегда вкладывает в них скрытые, лично важные темы: в «Осаде» главной темой стала невозможность объясниться. Осада продолжается потому, что Первый воин не способен сказать то, что хочет и должен сказать; Третий воин никак не может втолковать Первому, почему он не носит железный башмак, зная, что ранить его могут только в пятку (узнали Ахилла?); греческие мифы у Ветерана превращаются в скучные, косноязычные байки; Юноша даже не в состоянии намекнуть Ветерану, что его давно уже ждут в другом месте и т.д. Никто никогда ничего не сумеет сказать так, как надо; никто никогда никого не сумеет понять. Поэтому война — естественное состояние человечества. Так что мы еще повоюем.

Спектакль «Осада» сочинялся коллективно, этюдно. Актеры сами придумывали себе реплики, импровизировали, закрепляли удачно найденное. Евгений Гришковец хотел, чтобы авторами пьесы в программке значились все участники спектакля (себе он изобрел титул «автора-редактора»); это не сделано, а жаль. Счастливо найденный способ совмещать личное переживание, авторское высказывание и театральную игру (в обратном порядке: Я = персонаж; Я = автор; Я = тот, кем вы меня считаете, или, если вам угодно, «отраженное Я»; Я = Я в себе) — это самое главное в театральной модели Гришковца; это то, чем он всех когда-то обворожил, а теперь продуктивно эксплуатирует, поневоле формализуя. Первые его спектакли отличались от позднейших так, как эксперимент — от показательного опыта, как попытка узнать нечто новое — от учебной демонстрации: смотрите, если в это красненькое мы капнем вот этого беленького, все станет синеньким. Что ж, скорее всего станет, даже в немытой колбе.

В «ОдноврЕмЕнно», не говоря уж о дивной «Собаке», каждое слово мнилось новорожденным: это ощущение не пропадало даже тогда, когда ты смотрел спектакль по третьему разу, назубок все зная. Теперь, как ни мни речь, громоздя друг на друга неполные предложения («Ну, и мы тогда, вот… Ну просто, ну как, идем, значит… А эти как дали… Нет, мы-то их тоже… Но вот эта последняя осада… и пр.), на всем лежит печать сочиненности. Искусной имитации родовых мук слова. «Творческий разум осилил — убил», как сказано у Блока в гениальном стихотворении «Художник», где процесс творчества описан с документальной, пугающей точностью — именно как процесс формализации невыразимого и непредсказуемого. «И замыкаю я в клетку холодную/ Легкую, добрую птицу свободную?»

Видимо, с этим ничего не поделаешь: процесс неизбежен и необратим. Я верю, Гришковцу, когда он говорит, что репетиции проходили в необычайном, упоительном творческом напряжении, в дивном азарте самораскрытия; наверняка так оно и было. Но, Аполлон свидетель, в спектакле от этого напряжения не осталось и следа: все зафиксировано, уравновешенно и вылощено. Работа мастерская: я бы за нее дал Гришковцу не очередную фестивальную премию, а звание народного артиста. Хотя бы заслуженного, если нельзя сразу народного. «Заслуженный артист Е. Гришковец» — это ведь не просто титул, это так оно и есть.

Наверное, он понимает, что с ним происходит; наверное, не очень доволен происходящим. Не зря же он куражится в программке: «Те, кто придет посмотреть нашу «Осаду», увидят прекрасных, азартных актеров, изящную современную сценографию, послушают чудесную живую музыку».

Если заменить эпитет «чудесная» на «приятненькая» (автор музыкального сопровождения — Елена Гришковец), все это правда. Включая интонацию фразы, которая до боли напоминает то, что пишут о себе в рекламных проспектах не очень дорогие рестораны.

Александр Соколянский, газета «Время новостей»  

Утомленный Икар

Утомленный Икар

«Осада» была придумана Гришковцом много лет назад, еще в Кемерове, в маленьком и веселом театре «Ложа», который он сочинил со своими друзьями. О том спектакле и о тех временах можно не вспоминать, лет десять уж минуло, и все мы живем в другой стране.

Сегодняшнюю «Осаду» Евгений Гришковец сочинил во МХАТе, с молодыми и именитыми актерами. Исполнительным продюсером спектакля стал Эдуард Бояков, директор фестиваля «Золотая маска». Актеры с почти детским удивлением «оттягиваются» — радуются возможности поиграть в «войнушку», поиграть просто так, как они до этого никогда не играли, в том числе и на диковинных дудочках, произвести ногами невероятный балканский пируэт и попеть на чужом и диковинном языке.

Супруга Гришковца Елена нашла болгарские песни много лет назад, для того же кемеровского спектакля. Когда сегодня смотришь это сочинение, думаешь о том, как медленно театр переваривает свой собственный опыт. Десять лет это веселое путешествие по волнам «Илиады», для мужчин и блуждающей в ожидании женщины, сочинение о мальчишеской страсти к войне, о тоске по кровавым битвам, о мужском безумии, толкающем их в бездны войн и приключений, разыгрывалось весело, нежданно и легкомысленно. Казалось, этот «детский» театрик способен был рассказать о самых существенных переживаниях его молодой публики.

Теперь вообразите себе хоть и Малую, но вполне мхатовскую сцену, отданную под этот почти кукольный театрик: деревянную лебедку, которая наматывает на веревочку «облака», «небо со звездами», вывешенные, точно парус для просушки, три музыканта, сидящих прямо на сцене справа, как положено во всех старинных народных театрах, двух артистов, один из которых бормочет себе под нос речи «старого ветерана». Эти полувздохи, междометья, «охотничьи» рассказы может произносить ветеран любой на свете войны. Юноша, внимающий ему в тишине и смирении (Павел Ващилин) — любой юнец, вынужденный слушать старческие всхлипы и воспоминания. Ветеран — Сергей Угрюмов наслаждается своим правом бурчать под нос, произносить не слова, а лишь их оплывающие тени. Он существует почти в той же неподражаемо-естественной манере самого Гришковца, и, кажется, ему это дается легко и радостно.

«Настоящие» профессиональные артисты превратили «естественность» Гришковца в некий стиль, и с удовольствием подражают ему. В этом стиле так же мало индивидуального, как в риторике классицистского театра. Просто он сегодня театру «к лицу». Вот и стараются ребята что есть мочи. Даже «солидный» Андрей Смоляков дурачиться изо всех сил. Он играет (в очередь с огромным Игорем Золотовицким) Первого воина, этакого грозного, примитивного Агамемнона в греческих доспехах и с деревянным мечом, в сопровождении двух таких же «воинов». Он читает на древнегреческом басню о льве и ягненке, потом самозабвенно танцует балканский военный танец. Его пытается утихомирить маленький и тихий Ахилл (Александр Усов), но выходит не слишком удачно — ведь страсть воевать захватывает большую часть мужского племени, о смешных и детских снах которого сочиняет свои спектакли Гришковец.

Тихое бормотание старца все длится и длится, бедный юноша время от времени не выдерживает и вскакивает. Уже к самому финалу начинает казаться, что этот нелепый старик, вовсе на старика не похожий (совсем молодой артист «Табакерки» просто пытается почувствовать состояние этого старика), что он и есть хитроумный Одиссей, придумавший Троянского коня.

Медитативная и усыпляющая болгарская песня все звучит и звучит, бедный Икар (его играют по очереди Максим Какосов, товарищ Гришковца по «Ложе» и сам автор) вновь пытается безуспешно взлететь. И вдруг почти в самом финале кто-то из этих нелепых греческих вояк рассказывает, как он устал от всех этих игр, как ему хочется попросту порыбачить или грибы собирать.

Вот вам и горе-вояки. И детские игры их выходят как-то натужно и однообразно, как будто они уж давно превратились в старых Одиссеев, но все еще потрясают своими деревянными мечами. Эти детские милитаристские истории Гришковца столько раз трогательно были исполнены им самим, что эта, новая к ним мало что добавляет. Разве что эту финальную ноту усталости, особенно контрастирующую с манифестом в программке: «История целиком сделана молодыми и остро чувствующими жизнь людьми». Возможно, так было десять лет назад. Но не теперь, когда война и без того царствует на наших больших, «взрослых» подмостках.

Алена Карась, газета «Российская газета»