Ноябрь

• 

Жертвоприношение во МХАТе

Жертвоприношение во МХАТе

Самым модным спектаклем нынешнего театрального сезона обещает стать пьеса классика Островского «Последняя жертва». Ее репетируют одновременно в трех ведущих театрах — Малом, «Ленкоме» и МХАТе им. Чехова. И нечего тут удивляться актуальности темы или ругать моду на нафталин. Во-первых, Островский — это то, что надо про русских (как старых, так и новых) сегодня. А во-вторых, куда ни посмотри — кругом одни жертвы: жертвы властей, террористов, городских служб, не расчищающих дороги. И каждая претендует на то, чтобы быть последней.

Но… Факт остается фактом: «Последней жертвой» № 1 будет мхатовская. Режиссер Юрий Еремин с компанией артистов уже перебрался из репетиционного зала на сцену. Премьера назначена на середину декабря. За жертвоприношением в Камергерском переулке несколько дней наблюдал обозреватель «МК».

Снег. Метель, вьюга завывает за окном. А женский пальчик с острым ноготком выводит на замерзшем стекле две буквы «В. Д.». Ах! Кто же это? Не одно женское сердце учащенно бьется при взгляде на инициалы, за которыми скрывается игрок, мот и демонический мужчина Вадим Дульчин. От него млеет и молодая вдова Юлия Тугина, и экзальтированная барышня Ирина, она же Ирэн. Каждая мечтает составить с ним счастье, а он проигрывает состояние одной и подбирается к наследству другой. В общем, любовь, деньги, обольстители, свахи, обманщики — все смешалось в белом, заиндевелом пространстве сцены.

Зачем ты платишь за меня, зачем?

На сцене расстановка любовных сил такова: Зудина (Юлия) — Колесников (Дульчин), Колесников — Юрская (Ирэн) и, наконец, Зудина — Табаков (Флор Федулыч).
Флор Федулыч — богатый купец, с претензией, потому что покупает картины, знает счет деньгам и дамам.

— Позвольте, позвольте-с! В этом мы не ошибаемся, на том стоим: очаровательность женскую понимаем. Домик-то так после смерти супруга и не отделывали?

Взгляд лукавый, манеры обходительные. Табаков и Зудина во второй раз выступают на сцене парой, любовь которой созреет только в финале. Первый их альянс был замечен в «Сублимации любви», и вот теперь — «Жертва». Сублимируют ли они семейный опыт на сцену?

Марина Зудина: Во-первых, я не люблю и не хочу выставлять напоказ личное. А во-вторых, для меня важны партнер и предлагаемые обстоятельства. А личная жизнь с Олегом Павловичем… и не помогает, и не мешает.

— Тяжело играть с женой?

Олег Табаков: Она лирическая героиня, а героини — народ непредсказуемый. Шлея под хвост может попасть, приходиться считаться. А я человек такой — у меня нервы как у бегемота. Но, может, это я так придуриваюсь, виду не показываю.

Пока же Олег Павлович показывает, а точнее, демонстрирует свой подход к молодой вдове, которая любит мота и беспутника.

Дульчин (целуя руки Юлии). Юлия, голубушка, попроси, спаси меня!

Юлия. Много ли тебе нужно?

Дульчин. Я должен около пяти тысяч, а ты проси уж больше, проси шесть. Нужно заплатить за квартиру.

Юлия. За квартиру заплачено.

Дульчин. Я и не знал. Надо расчесться с извозчиком за коляску за два месяца.

Юлия. Я заплатила.

Дульчин. Юлия, зачем ты платишь за меня зачем?

Многие женщины, услышав это, вздохнут. Были же женщины на Руси: и коня на скаку, и полное содержание обеспечат. Интересно, что думают артисты по этому поводу? Вот, скажем, повлияла ли эмансипация на щедрость русской женщины, и готова ли она в XXI веке взять любимого на содержание?

Марина Зудина: Я уверена: для русских женщин понятие «ради мужчины» остается неизменным. Она способна на все, на любые жертвы.

Любовь — дело производственное

Вообще, судя по тому, что задумал режиссер Еремин, нас ждет нечто комедийно-акварельно-техническое. Из лета действие перенесено в зиму, чтобы любовь не имела лениво-дачного налета, а горела, как щеки на морозе. Боле того, лирической истории придал характер сугубо производственный. Во всяком случае, события разворачиваются как будто на фабрике.

— Почему? Что за вольности в обращении с материалом?

— Мы сделали, только поймите меня правильно, как бы производственную пьесу. Нам хотелось, чтобы эти деятельные купцы были постоянно заняты делом. Поэтому действие перенесли ближе к фабрике. Когда я изучал материалы, то выяснилось, что на ткацких фабриках Морозова прямо за стеклами были свои кабинетики. С одной стороны, они вели дела, заключали договоры, а с другой — присматривали за хозяйством.
Сцена больше напоминает один большой кинопавильон, внутри которого такие небольшие павильоны. И в каждом своя жизнь.

Разобью я эту парочку

Например, сугубо деловая: ты — мне, я — тебе. Флор Федулыч за конторкой с озабоченным видом что-то говорит по телефону. Чуть в стороне «заряжается» сваха Глафира Фирсовна (Ольга Барнет). Вошла — шляпа грибом, пальто мешком. Уселась визави Табакова, копается в сумке. Достает… ну, конечно же, компромат.

Глафира Фирсовна. Вы уж не мешайте только мне, а уж я похлопочу; разобью я эту парочку.
Флор Федулыч. В таком случае большую благодарность получите.
Глафира Фирсовна. Да разве я из благодарности? Жалеючи ее (Юлию — М. Р.) делается. Конечно, я — человек бедный; вот, бог даст, зима настанет, в люди показаться не в чем.
Флор Федулыч. Шуба за мной-с, хорошая шуба.

Эту сцену с копанием в сумке, намеками на матвознаграждение повторяют раз восемнадцать. И все ради того, чтобы найти детали для образов и отношений. Вот Барнет, кажется, ничего не сделала, просто на посулах шубы начала нервно грызть ногти. И эта незначительная краска, в добавление к другим, внесла в действие комического. Хотя актрисе сейчас явно не до смешного.

Ольга Барнет: Самое сложное сейчас для меня — переходы от одной игры к другой. Ведь Глафира все время прикидывается: то божьим одуванчиком, то Кабанихой, то праведницей. Но кто-то про нее очень правильно сказал, что Глафира — это Яго. А вот Яго у меня пока не получается: у меня нет коварства, которое необходимо взращивать. У меня его вообще в природе нет.

— А приходилось в жизни играть роль свахи?

— Нет, нет… Дальше слов «надо бы вас познакомить» дело не шло.

— А вы любите деньги так же, как и Глафира?

— Видимо, так же, потому что ни у меня, ни у нее их нет. На самом деле у меня нет истерии по поводу денег, хотя сейчас трудно, конечно.

Жертва в поисках арифмометра

Берутся на следующую сцену, и к Флору Федулычу является племянник Лавр Мироныч (Валерий Хлевинский) с дочкой Ириной. На Хлевинском роскошная шуба с огромным меховым воротником.

— Между прочим, это шуба Бориса Ливанова, — шепчет мне помреж Татьяна Межина. Она подсказывает текст, следит, чтобы был полный набор реквизита, и по ходу дела комментирует. — Мы шубу из запасников взяли, кажется, из спектакля «Булычов и другие». А вот одну вещь, с ног сбились, найти не можем — арифмометр. Пустяковая вещь — на ней Флор Федулыч доходы и долги считает, а нигде нет. До чего дошли — кругом компьютеры.

Правда, компьютеры в «Жертве» не используются. Единственная техника, которую зарядят во МХАТе, будет синематограф.

— А теперь новинка нашего электротеатра: «Молчи, грусть, молчи!» — объявит человек в униформе, и это не ради красивого словца. Во время антракта театралам действительно предложат немое кино: хочешь — смотри на чужую «Грусть», хочешь — отправляйся в буфет бутерброды кушать. Впрочем, экран используется и еще несколько раз, и он, по замыслу режиссера, несет большую эмоциональную нагрузку. Еще бы, речь-то идет о любви! Причем о поздней! У Табакова, можно сказать, лебединая песня, «Перед заходом солнца».

Она давно кипит в груди моей

А вот что ни на есть любовная сцена — в купеческом клубе. Дульчин и Ирина. Девушка с манерами декадентки, смотрит на возлюбленного как кролик на удава. «Удав» явно не расположен.

— Но отчего? (Умоляющий взгляд, ломает руки.)

Дульчин. Да оттого, что я все испытал в этой жизни, и все надоело; одного только я не испытал и, вероятно, никогда не испытаю.

Ирина. Чего же это?

Дульчин. Не скажу я вам! Не обо всем можно говорить с барышней. А начни я говорить, вы застыдитесь и убежите.

Ирина. О нет, вы меня не знаете.

Дульчин. Ну, извольте, я не испытал страстной любви.

Ирина. Страстной?

В диалог врывается режиссер Еремин. 

— Она начиталась романов. Она представляет страсть по книжкам и поэтому «жмет».
В этот момент трудно найти на площадке более страстного и горячего человека, чем режиссер Еремин. Он проигрывает реплики и за игрока Дульчина, и за юную вздыхательницу.

— Повторили еще раз.

Ирина. Вадим!

Дульчин. Что угодно?

Ирина. Она здесь, она давно кипит в груди моей.

Дульчин. Неужели?

Ирина. Да, бешеная, африканская страсть… поверь мне.

Дульчин. Верю, но?

Ирина. Зачем «но»! да никакой жертвы, никаких даже препятствий! Зачем же мне сдерживать свою страсть, милый Вадим! Ты ведь мой?

Ну действительно — молчи, грусть, молчи.

 — Как надо играть сегодня Островского? — спрашиваю я режиссера. — Чтобы африканские страсти не смотрелись дурным водевилем или академическим нафталином?

— Жирно, сочно, с утробными голосами? Нет. Мы хотим взглянуть на эту историю как на абсолютно человеческую. Она — про нас, это мы могли оказаться там. Как ни странно, здесь присутствует сюжет и «Евгения Онегина»: старый Гремин, молодая Татьяна, Дульчин — Онегин, хотя он не был таким вертопрахом и игроком.

Мы делаем спектакль о чувствах самых разнообразных: любовь как страсть, любовь как игра, любовь как торг и, наконец, любовь как любовь — чистая. Даже внутреннее название у спектакля — «Последняя любовь». По жанру все как в жизни: возникает некое преступление, которое необходимо остановить. И рядом с этим возникает большое чувство.

Молчи, грусть, молчи!

Итак, дело идет к развязке.

Юлия (буквально у ног благородного купца). От этих денег зависит все мое счастье.

Флор Федулыч. Не верю-с.

Юлия. Это уж последняя жертва, последняя, которую я для него делаю.

Все-таки — любовь или деньги? счастье или кошелек? И почему они так редко соединяются? Как бились люди над этим вопросом при Островском, так бьются и сейчас.

— Олег Павлович, люди гибнут за металл?

— Нет. Не только за металл. Как говорится — любовь за деньги не купишь. И скажу тебе, маятник качнулся в нужную сторону: количество профессионалок на Ленинградском шоссе — показатель одной стороны бытия. А вот увеличившееся деторождение говорит про другое.

Финал задуман очень театрально. Огромное пространство. Валит снег — будет три вида снега. Флор Федулыч с возлюбленной Юлией. А в это время на экране… Нет, все секреты выдавать нельзя.

Марина Райкина, газета «Московский комсомолец»

Неизвестная из Туапсе

Неизвестная из Туапсе
Администратор гостиницы написала пьесу. Ее поставили во МХАТе

История, приключившаяся с молоденькой администраторшей четырехзвездочной гостиницы в Туапсе Светланой Савиной, невероятна и даже чудесна. Такая история сама бы могла стать пьесой на тему «В нашей стране таланты не пропадают». Светлана однажды услышала по телевизору объявление о творческом конкурсе и, хотя институтское образование она имела инженерно-экономическое, а ее литературный опыт ограничивался только писанием писем, взяла и сочинила пьесу — «Скрипка и немножко нервно». Друзья подложили пьесу в гостиничный номер Олегу Табакову, оказавшемся в тех краях. Мэтр долго не прикасался к рукописи, а когда наконец открыл, то не смог закрыть, пока не прочитал последнюю страницу. «Так это же надо ставить! — воскликнул он. — Подать сюда автора!» Но автор был настолько скромен, что ни адреса, ни телефона на пьесе не указал. Долго искали. Нашли. Дебютантку пригласили в Москву на Высшие литературные курсы, а ее произведение теперь можно увидеть на сцене МХАТа им. Чехова. Премьера прошла на днях при переполненном зрительном зале.

Светлана Савина написала о тех, кто вокруг. Провинция ей известна не понаслышке. Она сама от ее плоти, а чтобы ей еще больше поверили, она прямо-таки с мазохистским отчаянием и окончательностью обозначает местом действия своей пьесы такое захолустье, что и представить почти невозможно: нет тут ни почты, ни телефона, ни газет, даже центральные сплетни никому здесь не интересны, и рестораны отсутствуют, и танцы. Дыра. Но и «в Москву, в Москву» никто отсюда не рвется: не то чтобы слишком далеко, а даже в голову никому не приходит. 

Тут не три сестры, а две. Третий — Старший брат. Так и обозначено в программке — с прописной буквы (Виталий Егоров). Но главная здесь, конечно, мать. Она деспот, воплощенная воля, подминающая все и вся под свои представления о том, как жить и с кем быть. «Только физическую боль могу понять», — заявляет она. «А когда душа болит?» — спрашивает сын. «Переживешь! — звучит ответ. — Это не жизненно важный орган, переживешь».

Но жить без души тут никто не соглашается. А с душой не получается. Младшая сестра обманывается в первом своем чувстве, старшая обманывает близких, придумав себе некоего тайного богатого поклонника, брат — самодеятельный скрипач на досуге и бухгалтер в каждодневности — устраивает такой вселенский розыгрыш, что впору ему было подаваться в гипнотизеры или народные артисты.

Сюжет закручен упруго. Если забыть, что перед нами дебютантка, то можно было бы сказать — с хорошей профессиональной хваткой. Можно даже поерничать по его поводу, что не преминут сделать те критики, которые склонны драму, пьесу как жанр сценический судить по принципам прямого жизненного правдоподобия: все в семье бухгалтеры — не слишком ли много для маленького городка? Или: неужели старшая сестра (Яна Колесниченко) за целых десять лет никакого себе мужичонку не нашла? Или: может ли бомж мгновенно перевоплотиться в лощеного красавца? Подобными претензиями любого Шекспира завалишь с его финальными горами трупов.

Но опустим действительно имеющиеся в тексте несуразности вроде реплики откуда-то приехавшего персонажа: «Тут было недалеко — сутки на машине». Молодой автор явно еще машины не имела: за это время можно доехать от Москвы до Ялты, скажем. Или вдруг это неуместно комичное из-за обилия количества женщин, в разное время вскрывавших себе вены: старшая сестра, младшая (Юлия Шарикова) да еще и несостоявшаяся жена старшего брата Мария (Екатерина Соломатина), — такие вещи легко поправляются редактурой. Надо сказать, что в целом пьеса свидетельствует о незаурядном драматургическом даре автора. Ее интересно смотреть! А это немало. Здесь в каждое следующее мгновение происходит нечто неожиданное, но и обязательно закономерное, обусловленное характерами персонажей. Это, видимо, и почувствовали во МХАТе, приняв пьесу к постановке.

Клубок яростных отношений сплетается на пятачке одной квартиры (единство места и действия!), где царит, как было сказано, мама (Наталья Кочетова), попирающая всех, включая мужа (Евгений Киндинов). Он, как и другие, безропотен поначалу, но бунт его окажется неброским на вид, но категоричным и бесповоротным по сути. Перед нами частная жизнь, погруженная в мнимости, в розыгрыши, в двойные и тройные оболочки обманов, что в спектакле могло бы прозвучать и точнее, и значительнее по обобщению, больше доверься пьесе режиссер Александр Марин, более ясно дай он понять: что это — жизнь по лжи? ложь во спасение? частный случай? общий приговор? Актеры здесь неизменно хороши в бенефисных выходах, монологах-откровениях, по-театральному расчетливо предложенных автором, порой крикливы, торопливы, а некоторые и однообразны в групповых мизансценах, когда текст, как говорится, усвоен, но не освоен. Впрочем, сие часто бывает с премьерными представлениями. Все должны успокоиться.

 А зал внимает, вникает, следит, волнуется. Наша продвинутая критика не жалует подобной театральной литературы — Савиной еще наверняка от нее достанется, как достается изобретательной и доброй Птушкиной да и самой значительной представительнице реалистического направления, глубоко людям сострадающей Петрушевской. В моде ныне метания голых торсов и ног — вне текста и связного смысла, ну и конечно, словесная грязь. Так подают себя одаренности малые, ибо и им хочется известности.

Но талантливые представления про нашу реальную жизнь, как видим, все-таки появляются. Странно, конечно. Но как отрадно.

Даль Орлов, газета «Родная газета»

Торгующие во МХАТе

Торгующие во МХАТе
«Последняя жертва» оказалась выгодной сделкой

МХАТ имени Чехова показал премьеру «Последней жертвы» Александра Островского — великой пьесы о любви и деньгах. В спектакле участвует мхатовский худрук Олег Табаков, и именно это назначение стало решающим: главным героем мхатовского вечера стал очень богатый купец Флор Федулыч. За метаморфозами пьесы Островского следил РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ. 

Режиссер Юрий Еремин решительно изменил время действия пьесы Островского, причем не только эпоху, но и время года. «Последняя жертва» утеплилась и помолодела. Смена лета на зиму понадобилась в основном для красоты: искусственный снег в богатом академическом театре всегда выглядит очень выразительно. Когда актеры выходят на сцену, отряхивая волосы и пальто от белых хлопьев, сразу понятно состояние персонажа: попал в тепло с мороза, какие еще нужны обстоятельства. А уж если на фоне черных кулис и задника под музыку начинается густой, щедрый уличный снегопад, то жди аплодисментов. Чтобы чувство влажной зябкости не проходило, предусмотрели еще и видеопроекцию: на экране в глубине сцены все время показывают какой-нибудь городской пейзаж с непрекращающимся снегом.

Смена эпохи (действие перенесено из семидесятых годов позапрошлого века в начало прошлого) более осмысленна. Омоложение пьесы лет эдак на тридцать радует зрителя мотивами ар нуво в оформлении спектакля (сценография Валерия Фомина явно вторит архитектуре самого Художественного театра), а персонажей «Последней жертвы» — сеансом синематографа в купеческом клубе. Впрочем, речь в спектакле идет уже не о купеческой, а о промышленной эпохе, о времени расцвета в России искусств и индустрии. По такому случаю кое-что к Островскому пришлось дописать, например, предложение богача Флора Федулыча осмотреть новый цех. Кое-что — вычеркнуть. Кстати, вымарали бы уж тогда упоминание певицы Патти и актера Росси: великая певица Аделина Патти к началу ХХ века была уже не в том возрасте, чтобы разъезжать с концертами, а великий актер Эрнесто Росси до изобретения кино не дожил. Вообще, пьесы Островского очень крепко укоренены в своей эпохе, и если уж решили пересаживать их, то надо действовать смелее.

Сам спектакль Юрия Еремина не отнесешь к числу выдающихся театральных сочинений. В нем немало банальных, проходных сцен и пока еще по-настоящему не сложился актерский ансамбль. Хотя пьеса Островского так написана, что в ней, кроме откровенно служебных, любая роль — подарок для актера. Если говорить об удачах, то это прежде всего прохиндеистая хлопотунья Глафира Фирсовна в исполнении Ольги Барнет. (И зачем это госпожу Барнет во МХАТе столько лет насильно томили в героинях?) Запоминаются молодой Роман Кириллов (Дергачев), как всегда органичная Наталья Журавлева (старуха Михевна) и как всегда размашистый Игорь Золотовицкий (Салай Салтаныч). Досадно, что однокрасочными вышли очень смешно написанные Островским непутевый Лавр Мироныч (Валерий Хлевинский) и его дочка, мнимая богатая невеста Ирэн (Дарья Юрская). Но жальче всего, что никак не решен Сергеем Колесниковым игрок и повеса Вадим Дульчин. А ведь это вокруг него ломаются копья в пьесе, по нему сходят с ума женщины, ради него отваживается молодая вдова Юлия Павловна Тугина на ту самую «последнюю жертву».

Впрочем, только ли сильное чувство управляет Юлией? Актриса Марина Зудина добавляет своей героине гораздо больше практицизма и трезвого расчета, чем это принято традицией исполнения роли. Грубо говоря, задумывала сделку с одним мужчиной, а пришлось заключить другую, причем более выгодную. Бывало, кстати, что, вопреки Островскому, пьесу вообще обрывали на обмороке узнавшей об измене жениха Юлии и тем самым намекали на смерть героини, которая режиссерам-идеалистам казалась предпочтительнее вынужденного брака с богатым, но нелюбимым стариком Флором Федулычем. В сегодняшнем Московском художественном театре эта пара не только не смотрится мезальянсом, но и выглядит просто счастливой и удачной.

Все дело в том, что Флора Федулыча изумительно играет Олег Табаков. Именно его персонаж становится смысловым центром и героем всей мхатовской истории. Не колоритный купчина, не коварный паук, не старый сладострастник (какие там еще возможны варианты трактовки?), а образованный, работящий капиталист, крепко стоящий на ногах и держащий руку на пульсе большого эффективного бизнеса. Наконец, солидный, учтивый мужчина, меломан, человек со вкусом и художественной интуицией, коллекционер модернистской живописи. Уверенного в себе, удачливого хозяина жизни Олег Табаков играет выверенно, ненапористо, не по-хозяйски. Режиссер Еремин ли поработал, сам ли господин Табаков освободился от своих беспроигрышных, жирных актерских приемов, но спектакль словно сам валится к нему в руки, как деньги стремятся к другим деньгам.

Тем трогательнее, что и увлечение Юлией у его героя искреннее, глубокое. Сюжет, который играет Табаков, впору озаглавить другим названием из Островского — «Поздняя любовь». В лучшей сцене спектакля, разговоре с Юлией в первом действии, видно, что всемогущий Флор Федулыч охвачен и смущен чувством. Ничто человеческое ему не чуждо. Но он умеет не стать рабом страсти, не потерять себя, рассчитать стратегию успеха и в конце концов победить. Ну, чисто герой нашего времени, пример для подражания. Жаль, мало пока у нас таких, не на каждую достойную подобного счастья женщину хватит. 

Роман Должанский, газета «Коммерсант»