Мокрые формулы

Мокрые формулы

«Аркадия» Тома Стоппарда в Театре Олега Табакова

В «Табакерке» поставили одну из лучших пьес конца XX века – «Аркадию» Тома Стоппарда. Побывавшая на премьере Марина Шимадина пожалела, что в школе плохо учила физику.

Так уж получается в последнее время, что на смену лирикам в театр приходят физики. В обоих подведомственных Олегу Табакову театрах это происходит буквально на глазах. Не успели во МХАТе выпустить премьеру «Копенгагена» (см. № от 27 февраля), в котором два физика битых три часа спорят о квантах и ядерных реакциях, как в «Табакерке» тоже заговорили о законах термодинамики, ньютоновском детерминизме и формулах итерации.

В «Аркадии» современного английского драматурга Тома Стоппарда формулы, графики, архивные бумаги и исторические свидетельства играют такую же роль, как в обычных пьесах — романы, измены и свадьбы. И трудно поверить, но зритель, который вроде бы уже привык, чтобы его развлекали и «не грузили», как завороженный послушно сидит и внимает умным рассуждениям ученых, как будто и для него жизненно важно, убил или нет когда-то лорд Байрон на дуэли третьеразрядного поэта Эзру Чейтера и можно ли, определив положение и направление движения всех атомов во вселенной, составить формулу будущего. Как сказал бы один из героев пьесы: «Какое мне дело до того, сжимается вселенная или расширяется? Да хоть на одной ножке прыгает и поет «У Пегги жил веселый гусь» – мне на это наплевать». Так почему мы не плюемся?

А все дело в том, что в «Аркадии» сухие, казалось бы, научные споры и открытия наполнены такой страстью, какую не часто встретишь и в жизни, формулы тут звучат как любовные признания, а ветхий листочек письма — подлинник начала XIX века — становится дороже миллионного наследства. Прошлое и будущее в пьесе обмениваются между собой токами, в которых мерцают тонкие лучи гениальных прозрений и догадок, сближающих природу и математику, любовь и физику, поэзию и биологию.

При постановке этой пьесы театру приходится балансировать на грани двух опасностей: засушить спектакль и усыпить всех зрителей, тем более что полная версия «Аркадии» может идти и пять часов (не пугайтесь, в «Табакерке» всего три с половиной), или, наоборот, испортить тонкое кружево пьесы чересчур грубой игрой, призванной развлечь публику. Режиссеру Александру Марину и артистам Театра-студии Табакова не без огрехов, но в общем и целом удалось не угодить ни в одну из этих пропастей.

Спектакль, словно древняя модель нашей планеты, держится на четырех китах, вернее, на двух парах — из прошлого и настоящего. Луиза Хуснутдинова и «приглашенная звезда» Алексей Гуськов, принятый недавно в труппу МХАТа, играют двоих современных исследователей-литературоведов, выискивающих в архивах старого графского поместья следы пребывания в нем лорда Байрона и еще какого-то таинственного отшельника. Алексей Гуськов, знакомый большинству зрителей по киноролям злодеев, тут показывает себя прирожденным комиком. Он лебезит перед коллегой, первой застолбившей этот золотоносный прииск, он, как охотничья собака, возбужденно трясется и водит носом, чуя сенсационную добычу, и, празднуя победу, готов разнести в щепки чересчур дотошных оппонентов, лишенных «научной дерзости».

Историческую же часть спектакля вывозят студентка РАТИ Лина Миримская, играющая гениальную девочку Томасину, и Александр Фисенко – ее домашний учитель Септимус Ходж. Обоим актерам удалось точно попасть в предложенные образы. Учитель Александра Фисенко — настоящий сын закатившейся эпохи Просвещения: интеллектуал, каким должен быть выпускник Кембриджа, донжуан, дуэлянт, ироничный и вместе с тем поэтически настроенный юноша, каким должен быть приятель лорда Байрона. Но лучше всех в спектакле, несомненно, Томасина Лины Миримской.

Молодой актрисе удалось убедительно показать тот возраст, когда сквозь смешную угловатую детскость в девочке проступает первая неловкая женственность. Когда она жадно открывает мир, равно интересуясь «карнальными объятиями» и новой геометрией. Она безутешно рыдает над судьбой сожженной Александрийской библиотеки, проклиная, как свою одноклассницу, «эту идиотку Клеопатру», мечтает научиться танцевать вальс и вывести формулу будущего. Образ гениальной девочки, которой суждено погибнуть в 16 лет, получился столь трогательным и пронзительным, что финальная сцена, где поезд времени уходит в будущее без нее, выводит спектакль за рамки интеллектуального театра. Физика опять упрямо оборачивается лирикой.

Марина Шимадина, газета «Коммерсант»