Март
-
-
Утраченный рай
Утраченный рай
«Аркадия» Т.Стоппарда. Театр под руководством О.Табакова
Парадоксальнее фразы слышать не доводилось: «Какое счастье, что в Москве появляется все больше скучных спектаклей». Отметьте особо, что эта реплика принадлежит отнюдь не разочарованному, но, наоборот, благодарному зрителю премьерного спектакля Табакерки «Аркадия» по пьесе Тома Стоппарда. После мхатовского феномена под названием «Копенгаген» и стойкого успеха «Бега» все в том же Театре Табакова слово «скука» провокационно изменило свой смысл и сделалось синонимом чего-то серьезного, нового, безумно интересного, но требующего притом определенной работы зрительской мысли. Конечно, оно неправильно, неточно и неуместно, но другого пока не успели найти. И все же, до какой тошноты надо было наесться массово-кассового или дилетантски авангардного, чтобы ловить кайф от этой самой высокой, впрочем, скуки.
У Тома Стоппарда есть еще одна пьеса с замечательным названием «Входит свободный человек». И в Международный день театра, с которым практически совпала премьера «Аркадии», говорить-то хочется не о скуке, а как раз о свободе. По мне, так это и есть ключевое слово того процесса, который долго зрел и теперь неспешно, но целенаправленно начинает оформляться. Свобода, которую стоит понимать не в политическом и уж тем более не в кассовом смысле, но в абсолютном. Когда театр отрывается от традиционно наполненных (властями ли, публикой) кормушек и пытается не поучать или обличать, не «отражать» или развлекать, а всего лишь быть равным самому себе. Он был у нас больше чем театр, когда от бесконечных фиг рвались карманы, а уши закладывало от «эзопова языка». Был и «меньше», когда нас призывали бездумно хохотать или умиляться запретным темам, отчаянно демонстрируя при этом обнаженную натуру и щедро матерясь. Вдоволь насытившись всем этим, потихонечку начали вспоминать о том, что театр может находиться и на некоторой дистанции с ультрамодными, сиюминутными и актуальными жизненными реалиями. И держать такую же дистанцию с публикой, уважая ее право на свободный выбор, в том числе и такой — остаться в зале или сбежать в антракте. Собственно, зрительская свобода в том и заключается, что ты знаешь, на что идешь, предварительно к этому готовясь. Это нелегко, но иначе получится не разговор на равных, а бессмысленное (причем двустороннее) времяпрепровождение.
Серьезность театрального посыла в этом случае выходит на первый план. Адекватный сценический результат не всегда может появиться с первых же попыток, на это тоже нужно время. Практическая безупречность «Копенгагена» — почти счастливое исключение. Тот маячок, на который вряд ли будут оглядываться ревнивые театральные люди, но он при этом не погаснет. Сегодня же наступил черед «Аркадии», поставленной режиссером Александром Мариным.
Пьеса Тома Стоппарда — мечта театра и в то же время такой высокий пик, на который под силу взобраться разве что отважным творческим альпинистам. По свидетельству многих драматургических изданий, одна из лучших пьес ХХ века, кое-где даже утверждается, что и вовсе лучшая. Объемная, многонаселенная, причудливо закольцевавшая различные эпохи, философская и комичная, с перепадами настроений и мини-жанров. В общем, почти неподъемная при условии, если режиссер и актеры рискнут проникнуть на ее территорию и остаться там до конца, не выбегая, чтобы глотнуть привычного, но загазованного современного воздуха. Помнится, даже грамотный и «звездный» спектакль Санкт-Петербургского БДТ в постановке эстонского режиссера Эльмо Нюганена был встречен столичной критикой весьма холодно. Так что в порыве Табакерки и Марина был известный риск.
Что главное в тексте, сюжете и композиции стоппардовской «Аркадии»? Быть может, неминуемая встреча высокого и житейского, как встречаются в одном контексте теорема Ферма и «карнальные объятия». Рассуждать о вечных материях и мировой гармонии будут самые обычные люди, отнюдь не механически сконструированные драматургом. Способные совершать открытия и делать глупости, красиво воспарять и тут же смешно приземляться. Без этой золотой середины в актерском исполнении ничего бы не получилось, и режиссерская попытка ее найти достойна уважения. Причем разделенные почти двумя столетиями английские аристократы байроновской эпохи и наши современники в этом плане демонстрируют завидное и искомое единство человеческой природы. Юная Томасина Каверли (Лина Миримская) отнюдь не напоминает занудного вундеркинда, жонглирующего формулами и терминами, но куда больше похожа на нескладного и непосредственного гадкого утенка, которому так трагически не дано будет превратиться в лебедя. И ее учитель Септимус Ходж (первая большая и по-настоящему хорошая работа Александра Фисенко) способен не только менторским тоном зачитывать цитаты, но и весьма откровенно залезть под юбку леди Крум (Екатерина Семенова). И Эзра Чейтер (Дмитрий Бродецкий), незадачливый поэт, след которого в литературе и географии будут азартно искать позже, совсем не Байрон, но смешной и недалекий чудак, готовый простить посягательства на жену за мимолетное одобрение литературных творений. Персонажи-современники, наши и Стоппарда, будут такими же.
С одной лишь, но весьма существенной разницей. Персонажи начала XIX века живут своей жизнью, в не вымышленной, но реально существующей Аркадии. Со всеми этими высокими материями, философскими и научными порывами, стихами и трактатами, адюльтерами и дуэлями, упоминаниями о вечно отсутствующем Байроне — они дома. Нынешние же обитатели «Аркадии» помещены в ситуацию утраченного рая. Они одержимы этой утратой, они тоскуют по нему, они мучительно ищут обратную дорогу, чтобы хотя бы утопически воссоединиться с побывавшими в этом «раю».
Пространство — то же, огражденное окнами-ширмами, скрывающими вид на садово-ландшафтные изыски (сценография Валентины Комоловой). Но вместо них — огромный экран-заставка, на который по воле режиссера проецируется весьма иллюстративный видеоряд: лица, силуэты, пейзажи, самолеты, компьютерно-космические вспышки. Некая уступка зрителям, предпочитающим визуальное зрелище литературно-интеллектуальному. Эмоциональная подсказка, подчас кажущаяся излишней, но сохраняющая «атмосферное» значение вкупе с музыкальным оформлением Бориса Смирнова. Та же мебель, те же картины, те же книги и тетради. И даже черепашка-долгожительница, кажется, та же (жаль, что ее заменили здесь муляжом). Но теперь эти книги и тетради, в прошлом всего лишь личные вещи, становятся почти священными приметами, знаками, весточками из утраченного рая. У писательницы Ханны Джарвис (Луиза Хуснутдинова) дрожат руки, когда она листает страницы. Профессор Солоуэй (Алексей Гуськов) хватает очередной документ, как в победной схватке завоеванную добычу, и от избытка чувств начинает непроизвольно хромать — совсем как Байрон. Валентайн Каверли (Виталий Егоров) с вожделением разворачивает длиннейшие свитки с формулами, кажется, готовый признаться в любви именно им, а не стоящей рядом невесте.
В этих научных перехлестах, спонтанно-страстных лекциях угадываются и юмор, и игра. Равно как и серьез, и очень острая ностальгия. Все по тому же утраченному раю, но уже не только стоппардовских персонажей, но и нашему, человеческому. Боже мой, как жаль, что сегодня почти немыслимо пропасть, забыв себя и собственные бытовые хлопоты в этих общих, высоких и очень романтических дискуссиях, вызывающих при нынешнем прагматизме разве что язвительную иронию. Мудрец Стоппард, впрочем, это тоже прекрасно понимает и, вооружившись специфическим английским юмором, легким толчком сбрасывает зарвавшихся романтиков с пьедестала в жизненную прозу. Но от этого и сама эта проза не отдает пошлостью, а всего лишь спасает от чрезмерных «улетов», даря душевное равновесие.
Для Александра Марина и Табакерки в целом «Аркадия» — хороший и верный шаг. Не вперед и не назад, а в сторону — ту самую, где постепенно накапливаются «свободные» спектакли, к которым хочется возвращаться, о них говорить и даже советовать приятелям-нетеатралам в качестве редкого в их жизни культпохода. Быть может, после этого и походы станут не столь редкими?
Ирина Алпатова, газета «Культура»
Табаков тянется к знаниям
Табаков тянется к знаниям
Квантовая теория и матричное
исчисление, дейтроны, мезоны, экзистенциальные проблемы и ответственность
ученого — в недавнем мхатовском «Копенгагене»; детерминизм, теорема
Ферма, литературоведение, ландшафтная архитекту
В Табакерке поставлена лучшая пьеса конца ХХ века. «Аркадия» Тома Стоппарда — совершенное произведение, интеллектуальное, остроумное и философское. Интеллектуальность в нем не высоколоба, остроумие — нежно, изысканно и оригинально, а философия — далеко не банальна. Кроме того, постмодернизм (а кто из творцов конца века не постмодернист?!) не помешал англичанину чешского происхождения написать чрезвычайно гармоничную, несмотря на сложность, вещь, и по форме, и по содержанию.
Действие в «Аркадии» течет в одном пространстве — старинном
английском поместье Сидли-парк, но параллельно в двух столетиях,
девятнадцатом и двадцатом. События и люди давнего прошлого изучаются
в недавнем прошлом, времена перекликаются, рифмуются, отражаются
и искажаются.
В девятнадцатом веке есть гениальная девочка Томасина, случайно, между делом
нашедшая доказательство теоремы Ферма, которого, как известно (уж простите меня
те, кому неизвестно), не существует, и составившая алгебраическую
формулу будущего. Есть ее учитель — поэт, литературный критик,
математик и куртуазный любовник Септимус. Мать Томасины-леди Крум, поэт-графоман
Эзра Чейтер и его любвеобильная женушка, сумасшедший архитектор, степенный
дворецкий и тень лорда Байрона. Бешеный круговорот адюльтеров, научных
рассуждений, блистательных каламбуров, поэтических дебатов и светских
раздоров в атмосфере всеобщего любовного настроения.
А в веке двадцатом жители и гости того же Сидли-парка
тщетно пытаются понять, что же происходило полтора столетия назад,
по крохам оставшихся свидетельств восстанавливают картину, выстраивают
теории, а, кроме того, напористо соблазняют и робко влюбляются.
Как и положено драматургическому шедевру, «Аркадия» довольно трудна для
воплощения. Хотя ничего сверхъестественного и не требуется.
Необходимы всего лишь очень профессиональные актеры, умеющие донести
до зрителя текст, и грамотное распределение ролей. А режиссер
и вовсе должен пустить в ход всего лишь одно умение — соблюсти
меру. Не самое, между прочим, частое качество. И Александр Марин
им обладает, к сожалению, недостаточно.
Основная его неудача — популярный актер Алексей Гуськов. Любимец публики
в роли беспринципного обаяшки-байроноведа Бернарда совершенно
не может сопротивляться прекрасной возможности распустить хвост
и покрасоваться. Понять его несложно, но ведь
на то и существует режиссер, чтобы не позволить перейти
грань вкуса. Пускать слюни, скакать орангутангом, носиться с расстегнутой
ширинкой и вообще изображать придурка у Гуськова получается
великолепно, зрители заводятся и на некоторое время теряют
способность воспринимать чтобы то ни было, нервно хихикают
и роняют сумочки. Для непритязательной комедии это — то, что надо,
но отнюдь не для Стоппарда.
Остальные актеры играют в основном достойно, особенно на фоне
Гуськова. А главная пара девятнадцатого века — молодой Александр
Фисенко и студентка Лина Миримская — просто хорошо.
Обидно еще, что главные монологи пьесы протекают под музыку разной степени
оглушительности. То ли режиссер считает, что текст недостаточно
хорош, чтобы его услышать целиком, то ли не доверяет актерам.
Первое просто глупо, второе непонятно: кто ж тогда роли распределял?
Но несмотря ни на что спектакль «Аркадия» заслуживает и трех
с половиной часов потраченного времени, и поездки
в ДК Электролампового завода, где играют табакерковцы.
Последние премьеры двух театров под предводительством Табакова напомнили, что интеллектуальный театр совсем не скучен, а как раз наоборот. Спасибо, Олег Павлович.
Мария Львова, газета «Вечерний клуб»
Не попавшие в «Аркадию»
Не попавшие в «Аркадию»
Новый спектакль «Табакерки» проехал мимо Тома Стоппарда
«Аркадии», одной из лучших пьес крупнейшего современного драматурга Тома
Стоппарда, на нашей сцене не везет. Наиболее удачной постановкой был спектакль
БДТ, но и он оставлял ощущение расхождения с оригиналом — уж очень хорош
отточенный, умный, безупречно театральный и философский текст. И все же,
несмотря на то что в пьесе много превосходно написанных ролей, блестящий язык и
туго закрученная интрига, отечественным театрам она не дается: «Аркадию» ставят
по-разному, но всегда кажется, что речь идет о жизни инопланетян. На сей раз
Стоппарда выпустили в «Табакерке» — за пьесу взялся сравнительно молодой
режиссер Александр Марин.
В названии пьесы есть ирония: Аркадия — мифическая райская страна с
патриархальной простотой нравов. Здесь ею оказывается распланированное в духе
рационального ХVIII века имение лорда Крума. Классицистской идиллии, впрочем,
вскоре должен прийти конец: парк перестроят по вкусу романтического и
тревожного ХIХ века — а впереди и вовсе безумное ХХ столетие... Действие
свободно перетекает из одной эпохи в другую, людей в рединготах сменяют люди в
джинсах, а затем мы вновь переносимся на двести лет назад. Речь в «Аркадии»
идет о том, что прошлое, настоящее и будущее связаны нерасторжимыми узами, но
наши попытки понять прошлое обречены на провал. Попытки предвидеть будущее и
понять минувшее парадоксальным образом сливаются; люди начала ХIХ века и конца
ХХ века любят, заблуждаются, расплачиваются за невольную вину и в результате
кажутся чуть ли не современниками. В пьесе есть множество явных и скрытых
значений — а любителя остросюжетного театра заинтересует интрига.
Их в «Аркадии» две. Первая относится к временам Байрона — в поместье лорда
Крума разворачивается история с пятикратным адюльтером (домашний учитель
Септимус Ходж соблазняет жену бездарного поэта Чейтера, соблазненную братом
хозяйки дома; лорд Байрон соблазняет хозяйку дома и жену бездарного поэта
Чейтера; домашний учитель Септимус Ходж соблазняет оскорбленную хозяйку дома).
А люди ХХ века вглядываются в прошлое, пытаясь расшифровать то, чего на самом
деле не было: современный филолог уверен, что Байрон убил Чейтера на дуэли и
после этого бежал из Англии...
Вот в таком донельзя спрямленном, лишенном оттенков виде пьеса Стоппарда и предстает
на сцене ДК МЭЛЗ, где «Табакерка» играет «Аркадию» (здесь очень вместительный
зал, и окупаемость спектаклей становится выше).
С философским подтекстом пьесы Стоппарда Александр Марин справился при помощи
подручных средств. На виднеющийся за огромными окнами замка Крумов задник то и
дело проецируется что-то интересное: то абстрактные узоры, то самолет (мы в ХХ
веке), то бегущая по саду маленькая девочка в капоре, то хорошенькая женская
головка. Это окно в беспредельность и одновременно постановочный костыль —
режиссер не может вынуть из текста то, что в него заложил автор, и на помощь
приходит оформление. Но Александру Марину не дается и то, что является
абсолютно необходимым при обращении к этой пьесе: из спектакля ушло ощущение
исторического времени, страны и культурного контекста.
Его ХIХ век превратился в абстрактное, размытое, не привязанное к конкретному
историческому промежутку прошлое. Герои носят фраки и сапоги, разговаривают,
подделываясь под никогда не существовавшие интонации кавалеров и дам, фехтуют
(чего у Стоппарда нет и в помине). Среди всей этой костюмной мишуры актеры
чувствуют себя неуютно: они хватаются за физические приспособления, утрируют и
комикуют.
Время, когда перед постановкой театр изучал быт и нравы эпохи, к сожалению,
прошло, а Стоппарда без этого не понять. Его герои ходят по насчитывающим
многовековую историю английским газонам, каждый из персонажей пьесы
одновременно представляет из себя литературный типаж — это Поэт, Офицер, Старый
слуга. За ними стоит долгая литературная традиция, с которой играет Стоппард, а
режиссер вламывается в нее с молодым и варварским задором.
Леди Крум суховато и надменно обсуждает с учителем важную проблему: дама
говорит о том, надо ли воспитанным женщинам носить подштанники. Комический
эффект рождается благодаря сочетанию внешней благопристойности благородной
леди, абсолютной почтительности собеседника и непристойности текста — а в
спектакле Септимус Ходж (Александр Фисенко) шарит под юбкой закатывающей глаза
леди Крум (Екатерина Семенова).
Поэт Эзра Чейтер (Дмитрий Бродецкий) в пьесе предстает полным достоинства
творцом, а в спектакле оказывается клоуном. Выпученные глаза, взъерошенные
волосы, короткие штанишки: Александр Марин предлагает посмеяться над тем, как
выглядит графоман, ничего более интересного он придумать не сумел.
ХХ век у него выглядит более убедительно. Современный Запад мы себе худо-бедно
представляем — к тому же филологом-авантюристом Солоуэем стал достовернейший
Алексей Гуськов. Да и у занятых в спектакле артистов театра Табакова есть и
харизма, и мастерство, и убедительность: Виталий Егоров отлично играет аутиста-математика
Валентайна, потомка Крумов.
Но нескольких сильных ролей для успеха спектакля мало — тем более когда речь идет
о такой пьесе, как «Аркадия». Хотелось бы понять, зачем Александру Марину
вообще понадобился этот текст, что он хотел им сказать, какие мысли Стоппарда
его задели. Ответов на эти вопросы спектакль не дает: ясно лишь то, что
режиссер собирался поставить нечто красивое, увлекательное, умное...
Алексей Филиппов, газета «Известия»
Мокрые формулы
Мокрые формулы
«Аркадия» Тома Стоппарда в Театре Олега Табакова
В «Табакерке» поставили одну из лучших пьес конца XX века – «Аркадию» Тома Стоппарда. Побывавшая на премьере Марина Шимадина пожалела, что в школе плохо учила физику.
Так уж получается в последнее время, что на смену лирикам в театр приходят физики. В обоих подведомственных Олегу Табакову театрах это происходит буквально на глазах. Не успели во МХАТе выпустить премьеру «Копенгагена» (см. № от 27 февраля), в котором два физика битых три часа спорят о квантах и ядерных реакциях, как в «Табакерке» тоже заговорили о законах термодинамики, ньютоновском детерминизме и формулах итерации.
В «Аркадии» современного английского драматурга Тома Стоппарда формулы, графики, архивные бумаги и исторические свидетельства играют такую же роль, как в обычных пьесах — романы, измены и свадьбы. И трудно поверить, но зритель, который вроде бы уже привык, чтобы его развлекали и «не грузили», как завороженный послушно сидит и внимает умным рассуждениям ученых, как будто и для него жизненно важно, убил или нет когда-то лорд Байрон на дуэли третьеразрядного поэта Эзру Чейтера и можно ли, определив положение и направление движения всех атомов во вселенной, составить формулу будущего. Как сказал бы один из героев пьесы: «Какое мне дело до того, сжимается вселенная или расширяется? Да хоть на одной ножке прыгает и поет «У Пегги жил веселый гусь» – мне на это наплевать». Так почему мы не плюемся?
А все дело в том, что в «Аркадии» сухие, казалось бы, научные споры и открытия наполнены такой страстью, какую не часто встретишь и в жизни, формулы тут звучат как любовные признания, а ветхий листочек письма — подлинник начала XIX века — становится дороже миллионного наследства. Прошлое и будущее в пьесе обмениваются между собой токами, в которых мерцают тонкие лучи гениальных прозрений и догадок, сближающих природу и математику, любовь и физику, поэзию и биологию.
При постановке этой пьесы театру приходится балансировать на грани двух опасностей: засушить спектакль и усыпить всех зрителей, тем более что полная версия «Аркадии» может идти и пять часов (не пугайтесь, в «Табакерке» всего три с половиной), или, наоборот, испортить тонкое кружево пьесы чересчур грубой игрой, призванной развлечь публику. Режиссеру Александру Марину и артистам Театра-студии Табакова не без огрехов, но в общем и целом удалось не угодить ни в одну из этих пропастей.
Спектакль, словно древняя модель нашей планеты, держится на четырех китах, вернее, на двух парах — из прошлого и настоящего. Луиза Хуснутдинова и «приглашенная звезда» Алексей Гуськов, принятый недавно в труппу МХАТа, играют двоих современных исследователей-литературоведов, выискивающих в архивах старого графского поместья следы пребывания в нем лорда Байрона и еще какого-то таинственного отшельника. Алексей Гуськов, знакомый большинству зрителей по киноролям злодеев, тут показывает себя прирожденным комиком. Он лебезит перед коллегой, первой застолбившей этот золотоносный прииск, он, как охотничья собака, возбужденно трясется и водит носом, чуя сенсационную добычу, и, празднуя победу, готов разнести в щепки чересчур дотошных оппонентов, лишенных «научной дерзости».
Историческую же часть спектакля вывозят студентка РАТИ Лина Миримская, играющая гениальную девочку Томасину, и Александр Фисенко – ее домашний учитель Септимус Ходж. Обоим актерам удалось точно попасть в предложенные образы. Учитель Александра Фисенко — настоящий сын закатившейся эпохи Просвещения: интеллектуал, каким должен быть выпускник Кембриджа, донжуан, дуэлянт, ироничный и вместе с тем поэтически настроенный юноша, каким должен быть приятель лорда Байрона. Но лучше всех в спектакле, несомненно, Томасина Лины Миримской.
Молодой актрисе удалось убедительно показать тот возраст, когда сквозь смешную угловатую детскость в девочке проступает первая неловкая женственность. Когда она жадно открывает мир, равно интересуясь «карнальными объятиями» и новой геометрией. Она безутешно рыдает над судьбой сожженной Александрийской библиотеки, проклиная, как свою одноклассницу, «эту идиотку Клеопатру», мечтает научиться танцевать вальс и вывести формулу будущего. Образ гениальной девочки, которой суждено погибнуть в 16 лет, получился столь трогательным и пронзительным, что финальная сцена, где поезд времени уходит в будущее без нее, выводит спектакль за рамки интеллектуального театра. Физика опять упрямо оборачивается лирикой.
Марина Шимадина, газета «Коммерсант»
